По прибытии к переправе через Чоптанк Берлингейм объявил приговор Эбенезера исполненным; он заплатил шиллинг за обоих и ещё один – за лошадей, после чего путники заняли места на парусной шаланде для двухмильного плавания в Кембридж.

Берлингейм указал через пролив на несколько разбросанных строений, еле видных на дальнем берегу.

– Вон там находится администрация графства Дорсет. Когда твой отец в последний раз видел это место, тут был только плантаторский погрузочный пункт.

Эбенезер, измученный испытанием, не стал скрывать сколь разочарован.

– Я понимал, что это будет не английский Кембридж, но, признаться, не ожидал такого свинства. Что тут воспеть в эпических стихах?

– Кто знает, из каких хибар состояла настоящая Троя, да и кому какое дело? – ответил друг. – Гений поэта состоит в преодолении своего материала, и не надобного особого красноречия, чтобы сказать: чем жальче предмет, тем существеннее должно быть преодоление.

На это Лауреат прицокнул языком и сказал:

– Сдаётся мне, в конечном счёте иезуит тебя пересилил: ты взял в плен его тело, а он переделал твой Разум.

Берлингейм ощерился на эту колкость, потому что Эбенезер выговаривал ему не первый раз на дню.

– Плохо, что ты защищаешь священника, – упрекнул он тихо, чтобы не услышал паромщик. – Мы служим делу не Папы, а Балтимора: делу справедливости.

– Так-то оно так, – согласился поэт, – но кто может сказать, чьё дело справедливо? Правосудие слепо.

– Но не люди. А что касается правосудия, то его слепота – слепота безразличия, а не невинности.

– Это я отрицаю, – беззаботно сказал Эбенезер.

– Ты стал чересчур придирчив!

– Тебе почти сорок, а мне всего двадцать восемь, – заявил Лауреат. – Опытом же ты старше меня, как минимум, втрое, но несмотря на мою невинность – нет, именно из-за неё – я считаю себя не менее сведущим, чем ты в вопросах Справедливости, Истины и Красоты.

– Возмутительно! – вскричал его друг. – Почему же тогда для суда выбирают самых старых и знающих, если главным ингредиентом Правосудия не является житейская мудрость?!

Но Эбенезер стоял на своём.

– Это всего лишь вульгарная ошибка, подобная многим другим.

Раздражение Берлингейма усиливалось на глазах.

– Какая, ради всего святого, разница между «невинностью» и «невежеством» помимо той, что первая взята из латыни, а второе – из греческого[257]? По сути они одно и то же: невинность есть невежество.

– Под чем ты разумеешь, – мигом парировал Эбенезер, – что невинность мира есть его невежество; никто не может с этим поспорить. Однако Справедливость, Истина и Красота уж точно не обитают в этом мире, а являются трансцендентальными сущностями, ноуменальными и чистыми. Везде и всюду подмечено, как дети часто сразу же воспринимают истину там, где старшие заблудились в мудрствованиях. Что же это доказывает, как не то, что у невинности есть глаза видеть вещи, которых не прозревает опыт?

– Тьфу! – ругнулся Берлингейм. – Это просто кембриджская ахинея вроде той, что поддерживал старина Генри Мор. Слава Богу, этакие младенцы беспомощны в обществе – представь, каково иметь такого своим судьёй!

– Возможно, Правосудие впервые пришло бы в соответствие со своим девизом, – ответил Эбенезер.

– О да, с этим пришло бы! – рассмеялся Берлингейм. – Его изобразили бы держащим игральные кости, а не весы, ибо там, где судит слепая Невинность, жюри – слепой Случай! Не могу уяснить, – добавил он, – хранишь ли ты невинность из-за того, что держишься подобных понятий, или держишься понятий, чтобы невинностью их оправдать.

Эбенезер отвернулся и нахмурился как бы на приближавшуюся пристань, где закипала бурная деятельность.

– По-моему, Генри, тебе лучше спросить об этом себя самого: невинность можно отбросить, когда захочется, но знания – нет.

На этой неблагожелательной ноте спор завершился, поскольку паром достиг места назначения. Путники, недовольные друг другом, ступили на причал, который был возведён на стыке реки Чоптанк и большой протоки, откуда с некоторым трудом – был отлив – повели лошадей за собой по крутому сходню.

Городишко Кембридж, неказистый издали, при ближайшем рассмотрении оказался ещё менее привлекательным. Города, по сути, не было вовсе: небольшое бревенчатое сооружение, видное дальше, Берлингейм обозначил как здание суда графства Дорчестер, возведённое всего семь лет назад. Ближе к реке находилось нечто вроде постоялого двора или таверны ещё более недавней постройки, а у подножия самого причала – здание, которое выглядело как сравнительно большой склад в сочетании с лавкой смешанного ассортимента: строение, превосходившее возрастом и город, и собственно графство, а значит, несомненно знакомое отцу Эбенезера ещё в 1665-м. Других домов видно не было, а частных, наверняка, не имелось вообще.

Однако на причале и у склада отиралась пара десятков людей, из таверны к дороге неслись звуки общего веселья, а в дополнение к многочисленным лодчонкам, пришвартованным там и сям вдоль берега, в Чоптанке стояли два судна побольше, океанских – барк и корабль с полной парусной оснасткой. Эбенезер узнал, что активность, настолько не соответствовавшая размеру и внешнему виду города, была связана, главным образом, с его ролью столицы графства и удобством причала, а также склада для окрестных плантаций, но в особенности – с осенней судебной сессией, ныне бывшей в самом разгаре, которая обеспечивала редкое развлечение для простонародья.

Путники привязали чалую кобылу и мерина к деревцу возле сходня и после лёгкого обеда в таверне разделились – к немалому облегчению Лауреата. Берлингейм остался на постоялом дворе, чтобы снять на ночь комнаты, навести справки об Уильяме Смите и утолить жажду; Эбенезер же, предоставленный сам себе, бездельно побрёл по дороге к зданию суда, поглощённый своими мыслями. День был тёплый, здание было маленькое, а судебное разбирательство служило настолько популярной забавой среди колонистов, что заседания проводили снаружи – в небольшой ложбине, примыкавшей к постройке. Поэт увидел, что скопилась уже почти сотня зрителей, хотя суд ещё не собрался; люди закусывали, от души выпивали, окликали и махали друг другу через сформированный ложбиной естественный амфитеатр, весело боролись на траве, горланили скандальные песни и развлекались прочими забавами, которые Эбенезер счёл едва ли отвечающими достоинству зала суда. Повсюду обменивались расписками на табак, и вскоре Лауреат понял, что буквально все делали ставки по поводу приговора. Сей факт удивил его и даже возбудил смутные дурные предчувствия, но он тем не менее занял в амфитеатре место повыше, чтобы послушать сессию: во-первых, его интерес подогревался недавним спором с Берлингеймом, а во-вторых, он надеялся сложить стихи о величии мэрилендского закона, как предлагалось…

«Чёрт побери!» – подумал Эбенезер, вздохнул и скривился: ему не удавалось прочно запомнить, что предписание дал ему не Чарльз Калверт, а Берлингейм; это была слишком могучая и мучительная мысль, чтобы исправно её придерживаться.

Через несколько минут из здания суда вышел судебный глашатай и проревел: «Слушайте! Слушайте! Слушайте!» – но не продвинулся дальше первой полосы насаждений, поскольку его отогнал град жизнерадостно брошенных веточек и камешков. Затем явился судья без парика и мантии, которого Эбенезер узнал лишь потому, что тот, задержавшись поболтать с несколькими зрителями и покивав на их обмен табачными расписками, занял своё место на скамье под открытым небом. Следом прибыло жюри (Эбенезер неуверенно одобрил их очевидный обычай держать пари исключительно между собой) и, наконец, явились поверенные для обвинения и защиты, разделившие с судьёй простую высокую бутыль. Из основных участников отсутствовали лишь истец и ответчик, и, когда поэт принялся изучать толпу, гадая об их личностях, его взгляд упал на Сьюзен Уоррен собственной персоной, сидевшую близ первого ряда с пожилым мужчиной, которого Эбенезер никогда не встречал! Она, похоже, в какой-то мере привела себя в порядок. Если раньше её лицо было грязным, а каштановые волосы спутанными, то теперь Сьюзен избыточно нарумянилась и напудрилась, а причёска стала как у шлюхи. Ветхую шотландку она сменила на дешёвый сатин кричащей расцветки и с глубоким вырезом, а манеры соответствовали наряду: смеялась она громко и попусту; оценивающий взгляд переходил с мужчины на мужчину, пока Сьюзен беседовала со спутником; слова же свои она подчёркивала, касаясь рукой то его плеча, то колена.

Какое-то время Эбенезер наблюдал за нею с чувствами смешанными и сильными: вопреки заявлениям, сделанным Берлингейму об обратном, он был и задет, и благодарен ей за обман в хлеву капитана Митчелла; поэт жаждал выяснить, отчего она передумала, воссоединилась ли с отцом (и если да, то почему упорствует в своём распутстве сейчас), а также – наверное, главное – нет ли известий о Джоан Тост, и почему её рассказ не вполне совпадал со словами Берлингейма. Сверх того, несмотря на отвращение к бесстыдному внешнему виду девушки и беспокойство за Джоан Тост, Эбенезер безошибочно ощутил уколы ревности при виде спутника Сьюзен, который, однако, кокетство игнорировал. Поэт прикинул, не перехватить ли её взгляд и потолковать – среди прочего он не вполне доверял обещанию Берлингейма не преследовать свинарку – но в итоге решил ничего не предпринимать.

«Мы с нею квиты, – сказал себе Эбенезер. – Как мучают мою совесть мои подкаты к ней, так и она, возможно, терзается из-за бегства от меня. Правильно будет более не касаться ни её исчезновения, ни поимки, на том и делу конец».

Размышления эти поглотили Лауреата до такой степени, что он, пока его внимание не привлекли крики зрителей, не замечал, как судебное заседание началось, и дискуссия стано́вится жаркой. Рассматривалось дело, переданное из суда графства Кент, и показания, похоже, были откровенно не в пользу истца, на чью победу, должно быть, поставили крупную сумму дорчестерских денег. Аудитория перекрикивала защитника ответчиков – супружеской четы средних лет.

– Повторяю, – твердил адвокат, – что упомянутым вечером обвиняемый, мой клиент мистер Брэднокс – сам добропорядочный мировой судья – тихо и мирно сидел дома со своей супругой госпожой Мэри Брэднокс, когда на пороге возник истец, мистер Солтер, с колодой карт, а также ромом и предложил поразвлечься. Время было около полуночи, и миссис Брэднокс вскоре пожелала мужчинам доброй ночи, а сама удалилась на покой…

– На горшок она побежала! – проревел через двор истец, и аудитория поддержала его криками.

Защитник пошептался с клиентами.

– В таком случае я, по совету миссис Брэднокс, вношу поправку: она действительно повиновалась зову природы, но от горшка проследовала прямо к койке.

– Ложь! – снова крикнул истец. То был тощий, смуглый субъект за тридцать, необычайно высокий и жилистый; рядом с ним стоял небольшой кувшин, из которого он пил. – Когда я вскорости поднялся её оприходовать, она сидела у окна, скрестив ноги, с песенкой на устах и моей доброй выпивкой в брюхе – сидела себе и попёрдывала на убывающую луну.

– Как признался истец мистер Солтер, – ловко продолжил защитник, – позднее он покинул пир, оставив моего клиента опьянённым, и поднялся в покои миссис Брэднокс, куда вторгся и подло покусился на мою клиентку – по правде, отымел её в хвост и гриву, тем самым наставив рога её супругу-судье!

– Правильно! – крикнули зрители.

– Покончив с этим злым делом, – продолжил защитник, – сей Солтер вернулся в гостиную, где злоупотребил проспиртованностью хозяина и обжулил его в лантерлу[258] на несколько сот фунтов табаку, всё это время продолжая накачивать того ромом, дабы скрыть мошенничество. Когда мой горемычный клиент нагрузился настолько, что грохнулся на пол, коим падением сильнейшим образом расквасил нос, всё тот же Джон Солтер плюнул на него, измочился на него и прочим образом попрал законы гостеприимства, а под конец сообщил, что хозяин дома уже без малого два часа является рогоносцем. На что мой клиент, мгновенно и чудесным образом протрезвев, назвал сего Солтера кощунником и грязным негодяем, после чего в ужасном гневе поднялся в женину спальню. Войдя, он принялся называть её шкурой и подлой мандой вкупе со многими другими бичующими и порицающими эпитетами, после чего схватил за родовые пути и этаким нечеловеческим манером выволок из постели на пол.

– Позор! – взревела толпа. – К столбу его!

Эбенезер был тоже шокирован, но вовсе не сим откровением, а предшествовавшим отчётом о поведении истца, ибо никогда не слыхивал о такой разнузданности. Честно говоря, он удивился, что Солтер был не обвиняемым, а истцом.

– По ходу сей семейной ссоры, – продолжала защита, – вошёл истец мистер Солтер, который, впихнувшись между женой и мужем, моими клиентами, встал на сторону госпожи Мэри против её законного супруга, схватил оного за шею и принялся душить, пока глаза Его Чести Судьи не утратили блеск и не стали пустыми, как проссанные в снегу дырки…

– Правильно!

– После чего упомянутый Его Честь Судья Брэднокс выпустил промежность госпожи Мэри и накинулся на Солтера за его мелкие прегрешения, утверждая, что сей Солтер, отымевши Мэри снизу доверху, утратил всякое право на уважение Его Чести Судьи и является не приличным гостем, а жиголо и засерей-обманщиком. На каковое описание истец ответил тем, что подбил Его Чести Судье оба глаза и добавил на темени шишку с утиное яйцо, заявляя по ходу, что Его Честь Судья Брэднокс несостоятелен как мужчина…

– Я сказал ему, что мужик он вроде вола, а пользы от него, как от бляди в церкви, – уточнил Солтер, обтирая рукавом горло кувшина.

– Хорошо сказано, – заметил человек, сидевший рядом с Эбенезером.

– А далее он заявил, – продолжил защитник, – что госпожа Мэри не стоила хлопот задирать ей юбки…

– Всё равно что ворота Олдергейт сношать, – пожаловался истец.

– На что Его Честь Судья ответил, что если Солтер не заткнёт своё лепрозное хайло, то это сделает мой клиент, и пристрелит его, треснет по голове и переломает в придачу ноги. На это истец возразил…

– Хватит! – закричал судья. Но затем добавил: – Ты, дурень, нас вгонишь в сон. Ради Бога, каково обвинение?

Солтер тотчас вскочил.

– Обвинение, – сказал он, – в том, что этот подлец Брэднокс не заплатил мне за выпивку – бочонок целиком, плюс-минус глоток, и ещё: пока я сношал Мэри Брэднокс от бизани до бушприта, у меня повысыпались монеты из штанов, которые висели на стуле, и негодяи так и не вернули мне эти деньги.

– Матерь Божья! – прошептал Лауреат.

– Что скажет жюри? – спросил судья. – Виновен ли ответчик, или отпустите мошенника?

Самым большим, на что с минуту мог надеяться Эбенезер, было то, что бумажки, которыми обменивались присяжные, являлись сообщениями, а не расписками за табак; он был слишком шокирован заседанием, чтобы ждать справедливого решения. Потому для него стали некоторым потрясением слова председателя:

– Ваша Честь, мы считаем ответчика невиновным.

– Невиновен?! – взревел судья, и его протест подхватила аудитория. – Шериф, арестуйте этих двенадцать мерзавцев и предъявите им всем неуважение к суду! Невиновен???!!! Пресвятая Мария, душа у этого человека черна, как пиковый туз, а у его кривоногой жены ненамного белее! Нет, говорю: ответчик виновен, как и предъявлено!

Эбенезер негодующе встал, но его возражения поглотились аплодисментами толпы.

– Настоящий Суд постановляет, что сей Том Брэднокс должен оплатить Солтеру полную стоимость его бочонка и такую же сумму доставить в Суд до следующего рассвета или будет стоять в колодках до очередного заседания сего Суда. Далее, пусть сия Мэри Брэднокс вдвойне возместит истцу стоимость монет, которые он потерял, пока сношал её от носа и до хвоста, иначе же за воровство ей выжгут на руке букву «В». Следующее дело!

Зрители свистели, хлопали соседей по плечу, щипали жён друг друга и собирали или делали ставки. Эбенезер продолжил стоять, поражённый судопроизводством и занятый поисками в своём словаре наиболее едких выражений, ибо вознамерился дать публичную отповедь не только истцу и судье, которые явно пребывали в сговоре, но и аудитории за её недостойное поведение. Однако не успел он составить речь, как место заняли следующие тяжебники, и его внимание отвлеклось тем фактом, что одним из них – очевидно, ответчиком – выступал спутник Сьюзен Уоррен, с которым судья, похоже, был на короткой ноге.

– Чего тебе надобно, Бен Спурданс? – осведомился судья, и Эбенезер вздрогнул: он вроде бы слышал это имя, и несомненно – от Сьюзен, но не помнил, в связи с чем.

– Спросите лучше его, – прорычал Спурданс, указывая на крепкого старика, занявшего место истца.

– А вы кто будете? – обратился к тому судья.

– Уильям Смит, Ваша Честь, – ответил старик. Поэт снова вздрогнул.

– И что у вас за лживые претензии к старине Бену Спурдансу? – спросил судья, и при втором упоминании Эбенезер вспомнил, где слышал имя: капитан Митчелл, когда они расставались, повелел «сыну» искать Сьюзен Уоррен в доме некоего Бена Спурданса, который назвал «логовом шлюх и воров».

Однако ему предстояло удивиться сильнее, ибо на вопрос суда Смит ответил, что по прибытии в Провинцию года четыре тому назад ему пришлось пойти к ответчику в кабалу, поскольку все деньги он потратил в пути на лечение больной дочери, и срок договора совсем недавно истёк.

«Ну и ну! – изумился Лауреат. – Так это вовсе не тот, кого мы ищем, а несчастный, безгрешный отец Сьюзен Уоррен, о котором она рассказывала!» Эбенезер сердито подивился тому, что дочь водится с ответчиком. Тем временем Уильям Смит продолжил излагать свою жалобу: он заявил, что верно прослужил Спурдансу четыре года в качестве бондаря и кузнеца, но когда срок службы вышел, Спурданс отверг условия соглашения, а именно – передал ему всего полтора акра земли (причём скверной земли, полной камней и размывов) вместо оговорённых двадцати и заявил, что тот может вешаться, если желает большего.

«Бедняга!» – посочувствовал Эбенезер. Он тем более приготовился выступить с речью, но счёл за лучшее дождаться полной истории злоключений Смита.

Ответчик же показал, что в целом истец изложил всё правильно, но только он, Спурданс, не говорил Смиту вешаться ради большего.

– Я сказал старому козлу засунуть его акры в жопу и оставить меня в покое, – заявил тот.

«Боже, он даже признает вину!» – подумал Эбенезер.

Судья недобро прищурился на истца.

– Сэр, вы пытаетесь лгать Суду?

– Возможно, всё было и по его слову, – признал Смит, – хотя мне помнится, он сказал: «Иди вешайся, если хочешь ещё».

– Ну, и кто прав-то? – вопросил судья.

– Было сказано «засунь», – заладил Спурданс.

– Нет, «вешайся», – упёрся Смит.

– «Засунь»! – крикнул Спурданс.

– «Вешайся»! – крикнул Смит.

– Засуньте, – распорядился судья, призвав ударом молотка к тишине. – У твоего приятеля, Бен, защитник скользкий, – обратился он к ответчику. – Где твой?

Спурданс шмыгнул носом в сторону атторнея-обвинителя – пухлого коротышки в чёрном костюме, какие часто носят квакеры.

– Мне не нужны для защиты лжецы вроде Ричарда Соутера.

– Тогда вызывай первого свидетеля, и будем продолжать.

Никто, кроме Эбенезера, не нашёл ничего странного в том, что первой выслушают сторону не обвинения, а защиты; когда же он увидел, что место свидетеля Спурданса заняла Сьюзен Уоррен, его удивление сменилось полным недоумением.

Впрочем, показания Сьюзен были настолько невероятными, что превзошли всё услышанное прежде. Она заявила, что бежала в Мэриленд под покровительство некоего любезного капитана Митчелла из графства Калверт, стремясь избавиться от инцестуозных домогательств отца, который преследовал её, как похотливый козёл!

– Тогда он прокрался на сам корабль, – продолжила Сьюзен, – и пустил все свои деньги на подкуп капитана Митчелла. Он хотел, чтобы капитан выступил сводником и доставил меня прямо в его злые руки, чтобы растлевать от бака до юта!

Зрители, хотя и поприветствовали появление Сьюзен похабными репликами, теперь прониклись к ней явным сочувствием; они одобрительно зашумели, услышав, что попытки отца подкупить её опекуна, оказались тщетными и ему, как следствие, пришлось продаться Спурдансу.

– Добрый Бен и взял-то его только из милости ко мне, – заявила она, – и это была дурная сделка, на которую я его подбила, потому что отец попрал её в конце. Он оказался бездельником и низким хамом, в точности как я и боялась; мистер Спурданс из чистого христианского милосердия выделил ему полтора акра, не будучи должен и пердка судового мастера. Он мой отец, увы мне, но клянусь, я была бы рада увидеть мерзавца у столба – пускай ему выбьют паскудство из поганых костей!

Судья сердечно похвалил Сьюзен и без дальнейших проволочек отверг ненадёжное жюри, объявив себя готовым признать истца виновным во лжи и безделье, но не успел он огласить официальный вердикт, как Эбенезер, который вскочил на ноги и трепетал от ярости всю последнюю часть показаний Сьюзен, распрямился на травянистом склоне во весь рост и крикнул:

– Остановитесь! Я требую прервать этот возмутительный процесс!

Сьюзен ахнула и отвернулась, толпа принялась галдеть и швырять веточки, однако судья взревел громче и трахнул молотком.

– К порядку! К порядку, чёрт вас возьми!!! Ну, а вы-то, во имя Антихриста, кто такой и почему препятствуете отправлению правосудия сим судом?

Увернувшись от ветки, Эбенезер заметил, что по верхнему краю амфитеатра к нему спешит Берлингейм, который отчаянно машет, заклиная утихомириться. Но негодование Лауреата было не так-то легко смирить; на самом деле, соответствие текущей ситуации тому, о чём они с Генри недавно спорили, заставило его ещё сильнее хотеть высказаться, особенно, когда он увидел своего бывшего наставника среди аудитории.

– Ваша Честь, я Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат всей этой Провинции милостью Чарльза, лорда Балтимора, и я решительно возражаю против готовящегося вердикта, который есть карикатура на правосудие и пятно на щите мэрилендских законов!

«Правильно!» – крикнули некоторые. Другие же завопили: «Выдворите паписта!» Как только заявление было сделано, Эбенезер увидел, что Берлингейм резко остановился, ударил себя по лбу и, пожав плечами, присел на месте.

– Ну-ну, – глумливо ухмыльнулся судья, – вердикт не настолько плох. – Он откровенно подмигнул собранию. – Лучший, какой смог позволить себе старина Бен Спурданс.

Тревога Берлингейма отразилась на самоуверенности Лауреата, но отступать было поздно; сомнения добавили ярости в его тон.

– Сэр, вы не знаете, над кем насмехаетесь! Зубоскалы бо́льшие и чернейшие, чем вы, бывали повержены, ужаленные гудибрастиком! Итак, угодно ли вам явить правосудие тому вон бедняге истцу, несправедливость к которому вопиет к Небесам о возмездии, и заставить ответчика, а также эту коварную неумойку-свидетельницу страдать за их клевету? Или же вы навлечёте на себя гнев Лауреата, а с ним – и гнев возмущённого простонародья?

Тем временем Спурданс побледнел и, пока зрители перешёптывались, подошёл к скамье, дабы сказать судье на ухо что-то в связи с прозвучавшим вызовом.

– Да мне насрать, кто он такой! – поклялся судья ответчику. – Это мой суд, и я намерен вершить его честно: никто не получит вердикта, за который не заплатил!

– Быть посему! – воскликнул поэт, перекрикивая смех толпы. – Коль скоро справедливость в этой провинции временно принадлежит тому, кто её покупает, то я уплачу шлюхин взнос. – Он выразительно зыркнул на Сьюзен. – Сколько бы не дал вам этот злодей Спурданс, я дам половину сверху за привилегию вынести и вердикт, и приговор.

– Двести фунтов дурмана, – сказал судья.

– Значит, триста, – ответил Лауреат.

– Протестую! – в великой тревоге выкрикнул Спурданс.

– И я! – прозвенела Сьюзен, ужас на лице которой вызвал у поэта широкую улыбку. Уильям Смит встал, словно желая добавить третий протест, но коротышка-советник в чёрном костюме быстро остановил его и что-то шепнул.

– Возражения отвергнуты, – гаркнул судья. – Дело в ваших руках, господин Поэт. Но помните, что жизни и членов лишать нельзя.

Ход событий поверг ответчика и Сьюзен в изумление и страх. Как и Берлингейма, который вскочил, услышав решение судьи, и снова бросился к Эбенезеру. Но он всё ещё находился в сотнях футов, а потому Лауреат беспрепятственно продолжил.

– Мне не надобно ни того, ни другого – только справедливости, – заявил он. – Похоже, что Спурданс не нанёс истцу телесного ущерба; следовательно, ему такового тоже не причинят. Дело земельное, и я свершу правосудие согласно характеру преступления. Мой вердикт таков: ответчик виновен в том, что предъявлено. А вот приговор: истцу возмещают ущерб не только теми двадцатью акрами, что были положены изначально, но всей собственностью, из которой было выделено вознаграждение, за исключением тех полутора акров, которыми ныне владеет истец. Иными словами, ответчик будет владеть малостью, от коей так не хотел отказываться, истцу же достанутся накопления, из коих она произошла! Что касается мисс Сьюзен Уоррен, то поскольку представляется, будто в суде этом ни в коей мере не редкость приговаривать людей, не находящихся под ним, то я считаю её виновной в обмане, клевете, хуле, распутстве, проституции и дочерней неблагодарности, а потому заявляю, что она должна остаться на попечении отца-истца, а законность её соглашения с капитаном Митчеллом подлежит расследованию. Далее: при первой же возможности отцу надлежит подыскать ей подходящую партию, дабы под бременем супружества она наставилась в добродетели и почтительности к родителю. Сии суровые меры, взыскания и распоряжения должны быть явлены в течение двух недель под страхом ужесточения приговора и тюремного заключения!

По двору пронёсся издевательский, почти истеричный смех, а Берлингейм, Спурданс и Сьюзен Уоррен вскрикнули хором, но судья сказал:

– Суд постановляет: быть по сему, – и ударил молотком по столу. – И я добавлю, сэр, что за все мои годы на этой скамье мне никогда не приходилось видеть столь глупой щедрости!

Эбенезер поклонился.

– Благодарю вас. Однако было бы правильнее похвалить приговор за справедливость, а не за великодушие. Легко быть щедрым за чужой счёт.

Судья что-то произнёс, но ответ потонул в рёве толпы, которая подняла Эбенезера на плечи и понесла по улице в таверну.

– Славьте не меня, а слепое Правосудие, – молвил поэт, ни к кому конкретно не обращаясь. – Тем не менее, – добавил он, – отрадно очутиться наконец среди людей, не слепых к достоинству моей должности. Моё уважение к Кембриджу восстановлено полностью.

Средь более впечатлительных людей и впрямь журчало нечто праведное; одна мамаша подняла младенца, чтобы Лауреат его поцеловал, но Эбенезер скромно отмахнулся. Он тщетно высматривал Берлингейма, желая насладиться его реакцией на свой триумф.

К прибытию процессии на постоялый двор бывший истец Уильям Смит уже явился на место и при виде своего благодетеля заказал всем эля.

– Сэр, чем мне отблагодарить вас? – вскричал он, обнимая Эбенезера. – Клянусь, вы праведнейшая душа в Провинции Мэриленд!

– Ну вот, – откликнулся Лауреат. – Я лишь надеюсь, что вас не обманут.

– Я боюсь того же, сэр, – согласился Смит и вынул из-за пазухи бумагу. – Мой стряпчий только что составил её, и если вы соблаговолите подписать, то приговор будет незыблем в любом суде.

– Так давайте покончим с этим и перейдём к элю, – рассмеялся Эбенезер.

Он взял у буфетчика перо и чернила, размашисто подписал документ и вернул его Смиту, мечтая, чтобы Берлингейм, Анна и лондонские друзья засвидетельствовали сей самый славный час его жизни.

– Итак, – провозгласил Смит, воздев полный стакан эля, – за господина Кука, сэры, нашего Лауреата-Поэта, который есть благороднейший джентльмен из всех, кто почитал своим присутствием графство Дорсет!

– Правильно! – закричали остальные.

– И за мистера Смита, – учтиво присоединился Эбенезер, – который всего-навсего получил справедливую награду за все свои тяготы.

– Правильно!

– И за его размалёванную кисулю-дочь! – крикнул кто-то из толпы. – Спаси и сохрани нас Господи от неё…

– Нет, лучше за Правосудие, – перебил Лауреат, смущённый отсылкой к Сьюзен. – За Правосудие, Поэзию, Мэриленд и, если угодно, за Молден, куда я направляюсь.

– Да, за Молден, – подтвердил Смит. – И знайте, сэр, как только я вышвырну этого подлеца Спурданса и найду приличного надсмотрщика, вы будете для меня всегда желанным и почётным гостем. – Он хохотнул и подмигнул. – Честное слово, сэр, если фальшивая грамота лорда Калверта не окупится, я найму вас управлять Молденом вместо Спурданса. Не может же быть, чтобы вы оказались хуже, чем он – обжулит, а тебе и невдомёк.

Эбенезер в ужасе нахмурился.

– Дражайший сэр, я совершенно не понимаю вас!

– Да ладно, парень, теперь уж неважно. – Смит оскалился и взял у буфетчика новый стакан. – Многие истины высказываются в неведении, и многие ошибки исправляются случайно. За Молден! – обратился он к толпе и, явно адресуясь к Лауреату, досказал: – Теперь, когда он по праву мой, я буду править им, как никогда не решился бы Бен Спурданс!

– Правильно! Правильно! Правильно! – завопили все да так основательно хлебнули энтузиазма и эля, что лишь немногие заметили, как виновник торжества рухнул на усыпанный опилками пол.