– Давай, вяжи его, – повторил Берлингейм, раскрывая журнал на столе. – Он уже шевелится.

Однако видя, что Эбенезер ещё пребывает в растрёпанных чувствах и действовать не в состоянии, Генри сам отыскал верёвку и связал священника по рукам и ногам.

– Хоть помоги пересадить его в кресло!

Отец Смит, приходя в себя, гримасничал и моргал; затем угрюмо уставился на журнал. Он обрёл голос прежде поэта.

– Тогда кто же вы?.. Джон Куд?

Берлингейм рассмеялся.

– Всего-навсего Тим Митчелл, кем и представился, а также верный друг Балтимора, если не короля Людовика и Папы. Вы самовлюблённый упрямец, друг мой, тем паче убогий из-за отсутствия веры.

Эбенезеру, чьи гримасы выдавали упорство в сомнениях, он объяснил, что с 1692 года по Мэриленду гуляют слухи о легендарном мсье Кастине, обретающемся на границе с Пенсильванией. Полковник Августин Герман из Богемия-Мэнор в графстве Сесил отрицает существование и Кастина, и так называемых Стаббернулов («Голых Индейцев» севера), но страх перед большой резнёй руками французов и дикарей был так силён – особенно в свете неизменного отказа Мэриленда и Виргинии содействовать затравленному губернатору Нью-Йорка Флетчеру и взаимного недоверия всех провинциальных правительств – что слухи упорствовали, сопровождаясь широким верованием в самые причудливые детали легенды о Кастине: например, о монограмме, вырезанной у него на груди.

– Нынче же вечером, в Оксфорде, я дирком нацарапал эти буквы, – закончил Берлингейм, и ещё раз продемонстрировал оные в свете свечи. – Видишь, какие свежие? Я не стал бы разыгрывать эту карту при свете дня!

Эбенезер обессиленно опустился в кресло.

– Проклятье, как же ты меня напугал! Ты каждый час другой, и я тебя не узнаю!

– Да и не старайся. Налей-ка этого восхитительного вина и поразмысли над тем, что я сказал на постоялом дворе несколько часов назад. – Он похлопал отца Смита по плечу. – Только неблагодарный гость привязывает хозяина к креслу на ночь, но ничего не попишешь. К тому же вы собирались умереть по этому случаю, приняв столь лютое мученичество, как оскопление – n’est-ce pas?[223] – Берлингейм рассмеялся при виде отвращения на лице священника, и далее гости, когда вино было разлито, приступили к чтению оборотных (а на самом деле, изначально – лицевых) страниц их трофея.

«Получив столь сердечное применение [так начинался этот фрагмент «Истории»] в руках дикарей Аккомака и тех, ч^т на реке Викокомоко, мы снова вышли в открытое море…»

– Он пишет о селении Хиктопика, – вызвался подсказать Эбенезер, хотя в действительности испытывал настолько смешанные чувства к бывшему наставнику, что заговорил лишь из своеобразной робости. – Смеющегося Короля, о котором я тебе рассказывал. О других индейцах мне ничего не известно.

– В Мэриленде есть две реки под названием «Викомико», – задумчиво произнёс Берлингейм. – Одна близ графства Сент-Мэри на Западном побережье, и другая – южнее графства Дорчестер. По-моему, он говорит о второй, если поплыл вдоль берега от Аккомака.

«…но из-за нехватки воды были вынуждены через два дня высматривать землю, ч^тбы пополнить запас. Мы нашли некоторые Острова, все необитаемые и числом изобильные, соприкасающиеся с морем нагорьем».

– Возможно, он наткнулся на скалы Калверт, – предположил Эбенезер, вспомнив свой Остров Семи Городов. – Давай читать дальше.

«Сойдя на брег, мы наткнулись на пруд с пресной водой, но оная была исключительно тёплой. Однако же нас одолела такая жажда, ч^т, вопреки моему совету поступить наоборот, поскольку вода была, несомненно, грязной, мои спутники сочли обязательным наполнить анкерки[224] и хлестать из них, пока не заплещутся их самые потроха. Об этом они пожалели, но скажу про то далее.

От Викокомоко до места сего всё побережье есть не что иное, как плоские изломанные Острова Зыбунов милю-другую в ширину и десять-двенадцать в длину, грязные и смрадные по случаю стоячих вод. К сему присовокуплю, ч^т воздух кишит мерзкими москитами, кои сосут человечью кровь, как будто прежде никогда не ели. Воистину, никому не страна, помимо дикарей…»

– Эта картинка подходит только к одному месту, – рассмеялся Берлингейм, прочитавший отрывок вслух. – Оно вам знакомо, отче?

Священник, чьё любопытство к истории возбудилось вопреки обстоятельствам, напряжённо кивнул:

– Дорсетские топи.

– Да, – подтвердил Берлингейм. – Острова Хупер, остров Бладсворт и Саут-Марш. Лакомый кусочек для твоей эпопеи, Эбен: вот первый белый человек, ступивший на землю графства Дорсет.

Поэт механически кивнул в знак признательности, но отметил, что капитан ещё не сошёл на берег и, может быть, минует графство стороной. Менее раздражённо он отнёсся к священнику, который выказал огромный интерес к документу и подосадовал, что до сих пор не подозревал о его существовании; ради отца Смита Эбенезер прочёл оставшуюся часть вслух.

«Освежившись так против моих остережений и двигаясь к другим островам, мы встретились с ветрами и волнами, столь усиленными громом, молниями и дождём, ч^т, хотя все мои солдаты и сам я зарифили и закрепили паруса и лини, мачта рухнула за борт. На нас в этом скромном чёлне накатывали такие волны, ч^т я, прибегнув к самому настойчивому убеждению, заставил наших джентльменов вычерпывать воду шляпами, ибо в противном случае мы рисковали потонуть. Нам пришлось бросить якорь, находясь вдали от всякого места, сулящего безопасную гавань, и мы просидели там два ужасных дня под порывистым ветром, а пропитания было чуть, кроме отвратительной воды в анкерках.

Сия вода, к^от мои люди набрали вопреки моим остережениям, оказалась и впрямь поганой, ибо вся компания, утолив-таки жажду, начала испытывать невиданные кишечные колики, и мочевые пузыри ослабели у всех, и не осталось сил сдерживаться, так что они были вынуждены мочиться и задницы оправлять. Люди мои мало чем занимались весь день напролёт, а также ночью, пока мы стояли на якоре, разве что марали себя. По прошествии времени, благо погода была тёплой, пусть и ненастной, я приказал всем до единого поснимать штаны, к^от были безнадёжно обосраны, и бросить их рыбам. Это они все сделали, но со многими жалобами, а самое недовольство исходило от моего противника Берлингейма, к^от не упускает случая посеять семена несогласия и раздоров».

– Слава Богу, он всё ещё в отряде! – воскликнул Генри. – Я боялся, что старина Джон прикончил его после Аккомака.

– Выбирать между ними двумя – нелёгкое дело, – заметил Эбенезер. – Капитан Смит, безусловно, находчив, но ни один лидер не допустит фракционерства без риска для себя.

– Это по-твоему, – отрезал Берлингейм. – Он не твой предок. Для меня проблемы выбора нет.

– У нас нет оснований утверждать и то, что он твой предок, – сказал поэт. – В конце-то концов шанс редкостно призрачный, согласись?

Это замечание столь явно ранило Генри, что Эбенезер мгновенно пожалел о своих словах и извинился.

– Пустяки, – отмахнулся Берлингейм. – Читай дальше.

«Оставшись в обществе их голых задов, я скомандовал им разместиться над шкафутами, поскольку Чесапикский залив огромен и послужит им лучше, чем наш чёлн. Однако этот новый приказ мало облегчил общую участь, ибо пускай они и бросили своё барахло рыбам, воздух вокруг был не менее гадок совместными их стараниями. Наш Д^р Медицины ничем не мог помочь, и я всей душою стремился на сушу, где из сока ликвидамбара и множества прочих трав, к^от изобильно произрастают в тамошних лесах, смогу приготовить декохт, от коего всю их ораву закрепит на две недели. Дела, однако, воистину пошли ещё хуже, так как дурные эти люди не ограничились в утолении жажды, но вернулись и стали снова пить воду, после чего их истечения и колики стремительно усугубились. Только у двоих из нас не было никаких признаков болезни, а именно – у меня самого, ибо я не осмелился пить из анкерков, а вместо этого заставил себя жевать сырую рыбу, и у старины Берлингейма, к^от выпил за троих, но обладал, должно быть, великой выдержкой, так как ни разу не обмарался за эти мерзкие два дня.

Когда впоследствии буря нас миновала, и погода наладилась вновь, я со всею поспешностью приказал починить парус, и это дело компания осуществила охотно, пустив на заплатки рубахи. Они были в высшей степени готовы покинуть открытые воды и доплыть до какой-нибудь суши, хотя и остались голы, как Отец наш Адам; желали они и набить себе брюхо едой, а также водой почище, и прекратить, наконец, поно́сить. За чрезмерность ветров, громов, дождей, штормов и ненастья мы нарекли сей Пролив, где пробыли так долго, Лимбом, но мне сдаётся, ч^т лучше бы Чистилищем за весь тамошний пердёж и безобразие.

После дня до крайности неуклюжего плавания с продвижением малым по той причине, ч^т команде постоянно приходилось свешивать задницы на траверзе, мы встретили уютную реку к Востоку, именуемую Кускараваок…»

– Это слово из нантикокского языка, – вмешался отец Смит. – В старину так называлась та самая река, которую нынче мы зовём Нантикоком.

– Чёрт побери, коли так! – рассмеялся Берлингейм. – Немного же он выгадал за эти злополучные дни!

Генри объяснил Эбенезеру, что река Нантикок, которая обозначает границу между графствами Дорчестер и Сомерсет, совместно с Викомико впадает в Танжерский пролив, откуда, судя по отчёту, Смит отбыл несколькими днями ранее.

«День мой, в ином отношении довольно зловонный, скрасило только то [продолжил читать Эбенезер], ч^т кишки Берлингейма, похоже, начали его беспокоить, так как он принялся расхаживать по чёлну взад и вперёд со всё большим неудовольствием на лице, сводил и разводил ноги, и за нехваткой хладнокровия было приятно наблюдать. Я полагал, что когда он в конечном счёте раскупорится, это будет поистине знатное зрелище по причине его изрядной корпулентности, и чем дольше он будет сдерживаться…»

– Жестокий человек – так смаковать незавидную долю несчастного! – сказал Берлингейм. – И ты, Эбен, читаешь с таким же невежливым наслаждением!

– Прошу прощения, – улыбнулся поэт. – Мой интерес по ходу чтения подстёгивается трепетом. Я думаю, он вот-вот окажется в Дорсете.

И тоном чуть менее предвзятым он продолжил:

«Мы направились прямо к берегу, но высадиться никак не могли, ибо увидели, как из леса выбежала целая толпа дикарей, кои выказывали все признаки враждебности. Узревши, что мы за люди, и никогда таких не видавши, они заметались, как бешеные, многие взобрались на деревья, и точно не жалели ни стрел, ни величайшей страсти, с к^от выражали свой гнев. Долго стреляли они, мы же так и стояли на якоре вне их досягаемости и всячески выказывали дружеские намерения. Но это было трудным делом, поскольку на любой мой приветственный взмах рукой какой-нибудь солдат или Джентльмен из моей компании по острой надобности пердел, а дикари воспринимали это как вызов и пускали всё новые стрелы.

На следующий день они вернулись без оружия, с корзиной каждый, образовали круг и принялись плясать, дабы выманить нас на берег. Мы же, не видя в них ничего, кроме подлости, выпалили по ним из мушкетов, заряженных пистолетными пулями, на что они повалились наземь и так или иначе поползли в близлежащие густые заросли тростника, где залегли в засаде их соплеменники. Мы выждали и, посчитав, что они убрались, подошли ближе к берегу, потому что всем не терпелось на время покинуть судно. Я намеревался высадиться как можно тише, раздобыть какую-никакую пищу и воду, а после отправиться в более приветливое место. Посему, так как никто из моей команды не мог сдержать кормовых залпов, к^от нас непременно бы выдали, я приказал каждому, кому невтерпёж, свесить гузно за борт в самую воду и, погрузившись так, сделать дело. Но первый, кто попытался, некто Анас Тодкилл – солдат – не успел намочить ляжки, как был на пересечку ужален огромной белой Медузой той разновидности, к^от изобилуют те воды; она оставила на его ягодицах красную полосу и вызвала боль. После этого только усиленные мольбы помогли мне заставить сделать то же кого-то ещё. Что касается Берлингейма, то у него на лице написалась неизбежность скорой дефекации, и он даже слова молвить не смел, опасаясь взорваться, но история с Медузой так напугала его, что тот боролся с собой, дабы продержаться ещё хоть минуту, пока мы высадимся на сушу.

Как только нос нашего судна ткнулся в землю (к^от была сплошь тростники да грязь), я метнул якорь как смог далеко на берег, и мы приготовились к высадке. По моему обыкновению я шагнул на бушприт и спрыгнул бы на сушу, ибо всё ещё сохраняю привилегию первым ступать на всякую новообретённую землю, и сие место не было исключением, но Берлингейм, в страстном стремлении сойти с судна, чтобы сбросить поганый груз, грубо оттолкнул меня, невзирая на то, что я был его Капитан и Спаситель. Он встал передо мной. От наглости этой меня тотчас охватил гнев, и мы бы схватили грубияна, но в тот же миг отряд дикарей выскочил из соседних кустов и вцепился в оттяжку якоря, намереваясь вытянуть нас на сушу и захватить заодно и корабль. При таком повороте событий я остался доволен, что Берлингейм оказался впереди и прикрыл нас своей жирной тушей».

– О, Боже, – пробормотал Берлингейм. – Боюсь, мой предок в беде!

«Правильной стратегией [продолжил Эбенезер] было бы стрельнуть по язычникам, но они находились совсем близко, а я признаюсь, что наши мушкеты не были заряжены, поскольку мне думалось, что дикарей на берегу нет. Ещё я мог бы перерубить оттяжку и так избавиться от них, но отчаянно не хотелось жертвовать якорем, к^от только что преотлично послужил нам в бурю и, несомненно, понадобится ещё. К тому же дикари появились так внезапно, что мне было некогда толком подумать. В общем, я не выбрал ни один из этих шагов, а лишь схватил другой конец и перекинул его команде, так что мы начали перетягивать верёвку, дабы вернуть и якорь, и волю. К счастью, язычники не были вооружены. Они надеялись без хлопот вытащить нас на берег, и потому мы не угодили под стрелы. Берлингейм же был слишком охвачен страхом, чтобы нам помогать – он тупо стоял на носу, а назад отступить не мог, поскольку сзади-то столпились все мы, схватившие верёвку.

Та тяговая война, что последовала, была состязанием, к^от мы бы, сдаётся мне, выиграли, не окажись оно сопряжено с убийственной выходкой. Дикари, издававшие жуткие вопли и завывания, так напугали сего Берлингейма, что он, наконец, полностью пренебрёг терпежом и, стоя перед нами на носу подобно уродливой ростральной фигуре, изверг из себя сокровище, кое придерживал все эти дни. Мне не повезло оказаться вплотную за ним и хуже того – присесть за его могучим задом, чтобы покрепче упереться ногами и сильнее тащить. Подняв в ту минуту взгляд проверить, с нами ли ещё сей Берлингейм, я был мгновенно обосран, да так, что не смог ни видеть глазами, ни говорить ртом. Тут-то дикари со всей мочи и дёрнули за оттяжку, а палуба-то вся загажена, и я, поскользнувшись и проплыв меж берлингеймовых ног, кончил тем, что уткнулся лицом в береговую грязь. Всё тот же Берлингейм, потеряв равновесие, упал следом и сел аккурат мне на голову.

Освободив рот от дерьма, песка и тины, я немедленно скомандовал солдатам моим заряжать мушкеты и стрелять по язычникам, но те набросились прямо на меня, а также на Берлингейма, и, прикрываясь нами как заложниками, потребовали знаками, чтобы отряд сдался. Я приказал нашим стрелять, чёрт их побери, но они не захотели, боясь попасть в меня. Так мы сдались и в качестве пленных были препровождены в селение язычников.

По итогу, в несвойственной мне манере я первым коснулся берега сего проклятого места, о котором последует более подробное описание…»

Эбенезера так душил смех, что он едва дочитал последние строки; даже пленённый священник не сдержал веселья. Берлингейм же как будто не сразу понял, что чтение кончилось, но потом быстро сел.

– Это конец?

– Конец данной части, – вздохнул поэт, утирая глаза. – Какая доблесть, чёрт побери! И каким чудесным образом открыли моё графство!

– Но Боже правый, это никак не точка! – вскричал Берлингейм. Он схватил журнал, чтобы взглянуть самому. – Несчастный, неудачливый человек – как я страдаю за него! И говорю тебе, Эбен, хотя сложением я не похож, с каждым новым эпизодом всё сильнее уверяюсь, что сэр Генри – мой пращур. Я почувствовал это, когда впервые услышал о нём от тех леди, которых спас, и ещё явственнее – когда прочёл его «Приватный журнал». И насколько же ярче теперь, когда мы обрели его в Дорчестере! Он одолел половину Чесапикского Залива, разве нет? А ведь именно там меня и выудил капитан Салмон!

– Бесспорно, любопытное совпадение, – признал Эбенезер, – но, если я правильно понимаю, два события разделены почти пятьюдесятью годами. А поскольку мы знаем, что Джон Смит вскоре вернулся в Джеймстаун, у нас нет никаких оснований полагать, что сэра Генри бросили там.

– Ты с тем же успехом докажешь этому иезуиту, что святой Иосиф был рогоносцем, – рассмеялся Берлингейм. – Я уверен в своём происхождении так же, как он – в Христовом, хотя точную линию наследования ещё предстоит выяснить. Святые угодники, я руку бы отдал, чтобы услышать окончание!

Эти ремарки возбудили любопытство отца Смита, и он взмолился, чтобы Берлингейм раскрыл ему тайну перед уходом.

– Не думайте, что вы от нас так быстро отделаетесь! – заявил Генри, и, поскольку общий интерес к истории развеял взаимную неприязнь троих, продолжил, сообщив, что хотя звать его Тимоти Митчелл, он лишь приёмное дитя капитана Уильяма Митчелла и имеет основания подозревать, что сэр Генри Берлингейм является его предком. Затем он одарил священника полным отчётом о своих изысканиях и плодах, кои оные уже принесли; правда, несмотря на это общее дружелюбие, он освободил отца Смита ровно настолько, чтобы тот под зорким присмотром справил нужду, после чего незадачливому священнику пришлось провести ночь сидя связанным в кресле, тогда как гости разделили его постель.

Однако не прошло и получаса с момента, когда погасили свечу, а Эбенезер уже остался в хижине единственным, кто бодрствовал. Он всегда засыпал с трудом, а этой ночью был дополнительно растревожен присутствием друга и несговорчивого хозяина. В частности, потому что первый (предположительно, во сне) крепко сжимал ему руку, а поэт был слишком смятён, чтобы высвободиться, а второй храпел; в целом же – потому что пока ему не удавалось примирить и усвоить все аспекты личности Берлингейма, с которыми он соприкоснулся, а также из-за очевидной связи отца Смита с французами и индейцами, каковая сама по себе хотя и не навлекала недоверия на лорда Балтимора, всё-таки выставляла деятельность этого джентльмена в новом и неоднозначном свете. Причины бессонницы не исчерпывались упомянутыми тревожными раздумьями: в сознании поэта неизменно присутствовал образ Джоан Тост. Несмотря на скепсис Берлингейма, Эбенезер был уверен в правдивости Сьюзен Уоррен; он искренне рассчитывал найти возлюбленную ждущей его в Молдене. А когда после столь ужасной одиссеи, которая выпала на его долю – а кто мог знать, какие бедствия претерпела несчастная Джоан? – они, наконец, воссоединятся в его имении – что воспоследует? Доброе топливо, чтобы воспламенить воображение поэта!

Короче говоря, ему не спалось, и после часа неудобств он достаточно набрался смелости, чтобы покинуть ложе. Угольком из очага Лауреат зажёг новую свечу и, позволив себе распорядиться пером и чернилами спящего иезуита, раскрыл свой гроссбух, дабы облегчиться стихами.

Но он не сумел найти подходящего выражения здравым мыслям, заполнявшим голову; всё, что сочинил поэт – попросту потому, что ранее сделал на супротивной странице кое-какие заметки по теме – было не более уместно и грандиозно, чем штук сорок двустиший о дикарях-индейцах Америки. Достижение не утешило, но, по крайней мере, истощило его: утратив способность держать глаза открытыми, он задул свечу и, оставив постель Берлингейму, уснул, положив голову на гроссбух.