– Сколько раз я обманут – единожды, дважды или трижды?! – воскликнул поэт. – Кто такой Берлингейм – тот, кто стоит предо мною сейчас, или тот, с кем я расстался в Плимуте?! Или вы оба самозванцы?

– Мир – отличное место для самозванства, – с улыбкой признал Генри.

– Ты так изменился, когда я видел тебя в последний раз, а теперь снова стал прежним!

– Именно об этом, Эбен, я часто тебе твердил: твой подлинный и неизменный Берлингейм живёт лишь в твоей фантазии – как и заведённый порядок вещей. В действительности ты видишь Гераклитову реку: или движемся, меняемся и растворяемся мы; или дело в твоём хрусталике, который изменяет цвет, фон и фокус; или же причина и в том, и в другом. Итог одинаков, а ты волен только принять его или отвергнуть.

Эбенезер встряхнул головой.

– Воистину, ты тот, кого я знал в Лондоне. И всё же я не могу поверить, что Питер Сэйер был мошенником!

Берлингейм пожал плечами, так и держа фонарь.

– Говорят, с тех пор он обрил волосы и бороду, как свойственно моей версии, и больше не пользуется такими вот интонациями. – Последние слова Генри произнёс голосом, памятным Эбенезеру с Плимута. – Друг мой, коли живёшь в мире, то должен танцевать под чью-нибудь дудку или играть на собственной, чтобы мир повиновался ей.

– Вот отчего я ненавижу выписывать кренделя, – рассмеялся Эбенезер, – хотя нынче был очень близок к тому.

Генри положил руку поэту на плечо.

– Я знаю историю, друже, и шлюха тебя преднамеренно облапошила. Но в скором времени я заберу у неё твои два фунта.

– Неважно, – горестно улыбнулся Эбенезер. – Я дал ей всего-навсего никчёмное колечко и благословляю тот час, когда она разрушила мой блудливый план. – Разговор об этом напомнил недавние речи товарища в темноте, поэт вспыхнул и вновь рассмеялся. – Значит, ты поддразнил меня, когда изобразил страсть к свинье и всему прочему!

– Ничего подобного, – заявил Генри. – То есть я не испытываю к ней особой любви, но она, несмотря на возраст, воистину вкусная рулька, и уже много раз…

– Перестань, ты снова дразнишься!

– Думай, что хочешь, – сказал Берлингейм. – Факт в том, Эбенезер, что я разделяю твои взгляды на невинность.

Поэт был до того удивлён и рад услышать такое признание, что обеими руками обхватил друга, но реакцией того стало движение столь многозначительное, что Эбенезер тревожно вскрикнул и мигом отпрянул, шокированный и уязвлённый.

– Я имею в виду, – любезно продолжил Берлингейм, – что некогда тоже прикипел к моей девственности, и по той же причине, о которой ты повествуешь в своём стихе. Но вскоре утратил её, а потому обратился к миру. Именно тогда я поклялся – поскольку выпал из милости – служить Змею, меня предавшему, и прежде, чем умру, отведать в саду всех плодов! А как иначе, по-твоему, мне удалось покорить такого святого, как Генри Мор? И блистательного Ньютона, которого я чуть не свёл с ума от любви? Как получил назначение у Балтимора и обвёл вокруг пальца доброго Фрэнсиса Николсона?

– Святое сердце, ты же не хочешь сказать, что все они…

– Нет, – сказал Генри, предвидя возражения. – То есть они-то вряд ли так думают. Но мне ещё не исполнилось двадцати, а о страстях мира я уже знал больше, чем Ньютон о пути того в пространстве. За моими плечами было без счёта experimenta; я мог написать о плоти собственные «Начала»[187]! Когда Исаак приводил в движение свои грузы на проводах, знали ли они, что за силы заставляют их колебаться по его воле? Не больше, чем было известно самому Ньютону и Порции – не говоря про других – о том, какие нервные проводки и любовные пружинки я затрагивал, чтобы вызвать нужную мне реакцию.

Лауреат был достаточно потрясён этими откровениями, а потому прежде, чем он сумел их переварить, Генри сменил тему на более злободневную: их раздельное путешествие из Плимута и нынешнее положение. Берлингейм заявил, что успешно обманул капитанов Слая и Скарри, заставив уверовать, будто является Джоном Кудом, и в этой роли сопроводил тех в Мэриленд, по ходу подтверждая верховодство Куда в крупной двусторонней контрабанде: к примеру, многие судовладельцы под началом повстанцев беспошлинно переправляли мэрилендский табак в Нью-Йорк, откуда голландцы нелегально сплавляли его на Кюрасао, в Суринам и Ньюфаундленд; или экспортировали в Барбадос, где его перекладывали из хогсхедов в невинного вида ящики и тайком отвозили в Англию; а то ещё гнали в Шотландию напрямик. На обратном пути они импортировали грузы из иностранных портов непосредственно в Мэриленд, поступая проще – подкупали местных контролёров бочками рома и ящиками редких промышленных товаров.

– Именно таким манером, – сообщил он, – Куд зарабатывает большую часть денег на свои грандиозные подрывные предприятия, хотя у него, несомненно, есть и другие источники. – Берлингейм продолжил утверждением, что, судя по всем признакам, заговорщик планирует coup d’état[188], возможно – в течение года. Разные комментарии Слая и Скарри не оставили на сей счёт сомнений, хотя они ничем не намекнули на конкретные действия, посредством которых будет осуществлён переворот.

– Тогда почему ты здесь, а не у Николсона на пороге? – спросил Лауреат. – Мы должны уведомить его!

Берлингейм покачал головой.

– Мы не так уж уверены в собственной верности Николсона, Эбен, при всей его внешней честности. В любом случае, это вряд ли насторожит его больше, чем насторожило уже. Но дай закончить.

Он рассказал, как тайно сошёл с корабля Слая и Скарри в Кекоутане, в Виргинии, из опасения, что на причале в Сент-Мэри будет присутствовать настоящий Куд, и перебрался в Мэриленд под нынешней обманной – или подлинной, если Эбенезеру так угодно – личиной всего несколько недель назад. Наведя в Сент-Мэри справки о «Посейдоне», он к ужасу своему узнал про похищение Лауреата пиратами.

– Боже, как же я проклинал себя за то, что не поплыл с тобою! – воскликнул Берлингейм. – Могу только представить, чему подвергли тебя эти негодяи, так или иначе…

– Заклинаю, Генри, – перебил его Эбенезер, – ведь это ты позднее назвался Лауреатом?

Тот кивнул.

– Ты должен простить меня. Я не воспользовался ничем, кроме имени для подписи петиции: подумал, ты умер, не получив возможности послужить своему делу, и представил, как обрадуется старый Куд, когда об этом услышит. А дальше Николсон заявил, что хочет перевести правительство из Сент-Мэри в Энн-Эрандел-таун, чтобы смыть с него папистскую скверну, и кое-кто в Сент-Мэри разослал петицию протеста. Я увидел в ней имя Куда, а потому добавил и твоё, дабы сбить его с толку.

– Дорогой друг, – на глаза Эбенезера навернулись слёзы, – это простое действие чуть не погубило меня!

Удивлённый Берлингейм спросил, каким образом, но поэт обязал его сначала закончить рассказ, после чего он поведает о собственном многотрудном путешествии из Плимута до той соломы, на которой они сидели теперь.

– Осталось немного, – сказал Генри. – Твой сундук забрали до поры, когда его выставят на законную продажу, но я изловчился завладеть твоей тетрадью…

– Слава Богу!

– Сколько слёз я пролил над твоими стихами! Сию минуту она находится в доме, но я и не мечтал вновь увидеть владельца.

Берлингейм сообщил, что ещё в Сент-Мэри прослышал, будто Куд узнал о грандиозном обмане и пришёл в такую ярость, что в наказание отстранил Слая и Скарри от прибыльного контрабандистского рейса. На самом деле Куд, боясь расставленных неизвестным шпионом ловушек, на время свернул в Провинции все операции подобного рода: доходы Его Величества от торговли табаком редко бывали такими высокими.

– Я понял, что подлецу понадобится какой-то новый источник, – продолжил Генри, – а потому следил за ним пристально, как никогда прежде. В ходе слежки я обнаружил капитана Митчелла: он один из главных заговорщиков, и в его доме часто собираются повстанцы.

– Судя по тому, что мне удалось услышать, ничуть не удивлён, – сказал Эбенезер и вдруг побледнел. – Боже, но я назвал ему моё имя и выложил всю историю своего пленения!

Берлингейм восхищённо покачал головой.

– Так он мне и сообщил, когда я прибыл, и ты, клянусь, самый везучий тип во всём Мэриленде. Он решил, что вы оба не в своём уме, и пригласил на обед, чтобы потешить гостей. Завтра Митчелл думает вытурить вас, а если бы он хоть на минуту вообразил, что ты настоящий Эбен Кук – вам обоим, уверен, пришёл бы конец.

Вернувшись к своему рассказу, Берлингейм поведал о расследовании в отношении Митчелла, которое выявило два важных факта: капитан играл ключевую роль в каком-то новом зловещем замысле Куда, и у него был сын Тимоти, которого он четыре года назад оставил в Англии закончить обучение, а потому того никто в Мэриленде не знал.

– Я сразу решил выдать себя за сына Митчелла: видел в доме его портрет, и он не так уж отличался от меня, чтобы четыре года запойного пьянства не объяснили разницу. Даже при этом для надёжности я подделал подпись Куда на письме к Митчеллу, в котором говорилось, что сынок Тим теперь состоит у Куда на службе и возвращается домой для выполнения нелёгкой работёнки за отца. Шифровать приказы – в обыкновении Куда, и не вздумай спрашивать, что это означает! Я сам прибыл вслед за письмом и назвался Тимом Митчеллом, явившимся из Лондона. Насрать, кем счёл меня капитан – своим сыном или агентом Куда: когда он задал вопрос, я изобразил улыбку и отвернулся; впредь он не спрашивал. Но в чём заключается заговор, мне ещё предстоит выяснить.

– Быть может, он касается опиума? – Предположил Эбенезер и на острый взгляд Берлингейма ответил в свою защиту: – Именно опиум искалечил свинарку и жену его тоже убил. – Поэт кратко пересказал историю Сьюзен Уоррен, не забыв о чудесном совпадении – присутствии Джоан Тост и благородной жертве женщины во имя её спасения. Однако Берлингейм хмурился и качал головой по ходу всего недолгого откровения.

– Разве не чудеса? – вопросил Эбенезер.

– Чересчур чудеса, – ответил Генри. – Не хочу быть излишне скептичным, Эбен, равно как и разочаровывать тебя; сама-то девка искалечена опиумом, я признаю, и возможно, всё, что она говорит, истинно, как Писание. Но вон там, у реки, стоит пара надгробий, бок о бок; на одном начертано «Паулина Митчелл», а на другом – «Элизабет Уильямс». И я клянусь, что имя Джоан Тост в этом доме не упоминалось – по крайней мере, в моём присутствии. Единственная шлюха, за которой капитан, насколько мне известно, увивается, это сама Сьюзи, а с нею мы все не раз и не два развлеклись. Я также нигде не видел пузырьков с опиумом, хотя он, конечно, может кормить её тайком. Думаю, она прослышала о Джоан Тост от твоего лакея – язык у него без костей. Что касается прочего, то это попросту байка, чтобы вытянуть из тебя серебро; когда не вышло, она изобразила жертву, о которой ты говорил, в надежде во второй раз преуспеть. Не ты ли сказал, что весь ужин она провела в кухне с твоим лакеем?

– Так оно и было, – признал Эбенезер, – но мне кажется, что она…

– Да полно, – рассмеялся Генри, – в конечном счёте тебя околпачили не больше, чем Сьюзен, и если Джоан Тост здесь, мы её найдём. Но расскажи мне теперь о своих приключениях: ты, чёрт побери, постарел лет на пять с нашей последней встречи!

– На то имелись причины, – вздохнул Эбенезер и, хотя он оставался поглощён мыслями о Джоан Тост, с посильной лаконичностью поведал о встрече с Бертраном на борту «Посейдона», потере денег стараниями азартного лакея, дурном обращении со стороны экипажа и захвате обоих под командованием Томаса Паунда. При каждом откровении Берлингейм качал головой или сочувственно бурчал; при упоминании Паунда он потрясённо вскрикнул – не только из-за совпадения, но и от вывода, что Куд заручился поддержкой губернатора Виргинии Андроса, который нанял Паунда для охраны побережья.

– А это не так уж и странно, – заявил Генри, подумав. – Любви между Андросом и Николсоном больше нет. Но представить тебя в когтях у Паунда! Что, эта здоровая чёрная бестия Боабдиль ещё у него в команде?

– Первым помощником, – содрогнувшись, ответил поэт. – Боже правый, какие ужасы он творил на «Киприде»! Ту самую девку, о которой я рассказывал, залезшую в такелаж бизань-мачты, он чуть ли не вскрыл, как устрицу. До чего же я радовался, когда она наградила злодея дурной болезнью!

– Ты сам её едва не подцепил, – здраво напомнил Берлингейм. – И не один раз, а дважды. Видел сыпь на коже Сьюзен Уоррен?

– Но ты тоже…

– Немного с нею позабавился, – докончил Генри. – Однако мне известны разные способы развлекаться с женщинами. – Он восторженно поскрёб подбородок. – Я слышал о блядских кораблях, но думал, что это матросская легенда.

Эбенезер продолжил, рассказав о встрече Паунда с капитаном «Посейдона» Мичем, отложив на потом историю с тайным дневником Джона Смита, и закончил описанием их с Бертраном казни, спасения, а также знакомством с Дыропахарем и Куассапелагом, Королём Анакостина.

– Потрясающе! – воскликнул Генри. – Твой Дыропахарь – африканец-раб, не сомневаюсь, но этот Куассапелаг… Ты знаешь, Эбен, кто он такой?

– Назвался королём Пискатауэев…

– Так и есть. И он настроен недружелюбно! В минувшем июне он убил англичанина по имени Лайсл и был вверен заботам полковника Уоррена в графстве Чарльз, который всё ещё является верным другом Куда. Однажды ночью этот Уоррен по какой-то странной причине выпустил дикаря и был за это смещён, но Куассапелага потом никто не видел. Говорили, что он пытается настроить Пискатауэев против Николсона.

– Это ужасно, если так, – сказал Лауреат, – но за него самого я должен поручиться, Генри; нашим мэрилендским плантаторам хорошо бы иметь половину его благородства. Но постой и скажи, прежде чем я продолжу: что ты узнал о твоём предке, сэре Генри Берлингейме?

Тот вздохнул.

– Не больше, чем знал в Плимуте. Помнишь, я говорил, что журнал пересылали разным Смитам-папистам? Ну, так первым из них был Ричард Смит – прямо здесь, в графстве Чарльз – это генеральный инспектор лорда Балтимора. Как только я тут устроился и открылся Николсону, то принялся собирать журнал по кускам, чтобы отдать под суд Куда и его приспешников. Но когда мне удалось добраться до Дика Смита и назвать ему губернаторский пароль…

– …Он заявил, что Куд каким-то бесом давно заполучил свою часть, – расхохотался Эбенезер.

– Смех, да и только, чёрт побери! Дик Смит попытался помочь кое-каким своим друзьям-папистам, назначая их заместителями, но Куд, когда губернатор Копли умер, усмотрел шанс поднять вой о папизме и перевернуть хозяйство Смита вверх дном. Как ты об этом узнал?

Эбенезер извлёк из кармана несколько сохранившихся листов дневника.

– Как же мне самому не разузнать что-нибудь об интриге при таком-то замечательном наставнике? Ты ничего не сумеешь прочесть, но это – часть того самого документа.

Берлингейм жадно выхватил её и поднёс к свету.

– Ах, Господи! – вскричал он. – Ни слова не уцелело!

– Из журнала Ассамблеи – да, – согласился Эбенезер. Он рассказал, как похитил бумаги у Паунда и взял их с собой на доску шлюпа. – То, что мы лишились улик – беда Мэриленда, – заключил поэт и вновь рассмеялся при виде огорчения Берлингейма. – Ликуй, Генри! По-твоему, я продержусь с такой добычей хоть две минуты, не изучив оборотную сторону?

– Хвала Господу! Ты и дразниться научился!

Без дальнейших проволочек Эбенезер, хотя ночь уже была на исходе, изложил тайную историю путешествия капитана Джона Смита по Чесапикскому Заливу и – с некоторым смущением – пересказал повесть о ненасытной королеве Хиктопика.

– Это великолепно! – воскликнул Берлингейм в конце. – Нам известно, что сэр Генри остался жив, покинул селение Поухатана со Смитом и отправился с ним по Заливу. Сверх того, судя по всему, что нам известно, они ненавидели друг друга и обоюдно желали зла. Но в «Общей истории» Смита о Берлингейме нет ни слова – ты не думаешь, что Смит его прикончил?

– Будем надеяться, что нет, пока сэр Генри не породил сына, – сказал Эбенезер. – Он в лучшем случае не ближе тебе, чем дед. – Тут поэт вспомнил о предложении, которое Мич сделал Паунду: мол, будь он на месте Балтимора, то разделил бы журнал между несколькими сподвижниками по фамилии Смит. – Я бы подумал об этом раньше, если бы смертельно не хотелось спать: возможно, Куд был так зол на него, потому что Паунд ничего ему не сказал.

– Или сказал, чтобы оправдаться. – Берлингейм встал и потянулся. – Так или иначе, нам нужно срочно достать остальное. Давай-ка немного соснём, а утром решим, как быть.

Желание выспаться превзошло тревогу Лауреата по поводу капитана Митчелла, и они вернулись через спящий дом в опочивальню, где несколько часов назад он едва не утратил невинность. Слуги там не было.

– Бертрана твоего я первым и увидел. Не поверил глазам! – сказал Генри. – Когда он сообщил, что и ты здесь, я отправил его спать к слугам, чтобы нам с тобой спокойно поговорить. Утром он может поехать в фургоне с одним из наших лакеев в Сент-Мэри и затребовать твой сундук.

– Да, отлично, – проговорил Эбенезер, но выслушал Генри вполуха. Незадолго до этого, в хлеву, его странным образом растревожило упоминание другом Бертрана – он сам не знал, почему; сейчас он вспомнил о том, что лакей сообщил при их первом свидании на «Посейдоне», почти полгода назад: о нескольких встречах того с наставником, о которых Берлингейм не рассказывал, и о любовной связи между Генри и Анной – последнее воспоминание, что понятно, явилось крайне неприятным в свете того, что недавно стало ему известно об амурных замашках друга.

Берлингейм поставил затенённую лампу и начал раздеваться, готовясь ко сну.

– Лучше всего велеть ему переправить сундук прямо в Молден через Залив. Дело только…

– Генри! – перебил Лауреат.

– Что? Чем ты так озабочен? – Тот рассмеялся. – Давай же, рассвет уже близко.

– Где моя грамота от лорда Балтимора?

На миг Берлингейм опешил, затем улыбнулся.

– Значит, твой слуга сказал, что она у меня?

– Нет, – уныло ответил Эбенезер. – Только то, что у меня её нет.

– Тогда он, конечно, забыл сообщить, что мне пришлось купить её у него, – сварливо добавил Генри, – за пять-то фунтов, единственно чтобы доставить в Мэриленд в целости и сохранности? До чего же мне жаль, что старые Слай и Скарри не изловили подлеца, когда бумага ещё была у него! Неужели тебе не понятно, Эбен? Она являла собой смертный приговор носителю! Но даже при этом твой верный лакей сделал себе копию, а мне заявил, будто грамота понадобилась лишь для похвальбы в Лондоне – у меня в мыслях не было, что он украдёт твоё место на «Посейдоне»!

Генри положил руку поэту на плечо.

– Милый мальчик, уже позднее время для ссор.

Но Эбенезер отстранился.

– И где она спрятана?

Берлингейм вздохнул и забрался в постель.

– В океане близ Бермудских островов, на глубине сорока фатомов.

– Что?

– То был единственный раз, когда Слай и Скарри меня надули. Я подслушал, как они сговаривались обыскать мою каюту на предмет алмазов, которые, как эти двое считали, дал Куду французский король; у меня оставался час на то, чтобы нарисовать бумагу от имени Куда и выбросить все остальные. Да не вешай ты нос! Я давно написал тебе другую, надеясь, что ты жив.

– Но как ты можешь…

– Как агент его лордства в подобных делах, – ответил Берлингейм. Он выбрался из постели, вынул из брючного кармана ключ и отпер стоявший в углу сундучок. Посветив фонарём, Генри выбрал из бумаг одну и предъявил её Эбенезеру для осмотра. – Нравится?

– Да это оригинал! Ты разыгрываешь меня!

Берлингейм помотал головой.

– Ей самое большее две недели, я могу изготовить такую в пять минут.

– Тогда ты воистину лучший в мире подделыватель почерка!

– Может быть, и так, но ты мне слишком льстишь в этом смысле. – Он улыбнулся: – Я и подлинник написал.

– Нет! – вскричал поэт. – Я сам видел, как его писали!

Генри кивнул.

– Отлично помню. Ты теребил ленты на ножнах и чуть не обмочился от радости.

– Это был сам Балтимор…

– Ты никогда не видел Чарльза Калверта, – сказал Берлингейм. – А к нему никогда не приходят незваные гости: одной из моих обязанностей было встречать и выпроваживать подобную публику. Когда объявили о твоём визите, я попросил у его лордства разрешения прикинуться им, как обычно и бывало при появлении сомнительных посетителей. Мне хватило напудрить бороду, да изобразить скованность в суставах… – Он изменил голос, и зазвучал в точности так, как тогда, когда рассказывал Эбенезеру историю Провинции. – Подделать голос и почерк было детской игрой.

Поэт не смог скрыть разочарования, его глаза увлажнились.

– Полно, какая разница? – Берлингейм сел рядом на постель и приобнял его за плечи. – По той же причине я некоторое время изображал Питера Сэйера: присматривался к тебе. Кроме того, Балтимор услышал и одобрил всё, что я сказал. Клянусь, твоё назначение имеет его полное благословение. – Он притиснул Эбенезера к себе.

– Генри, скажи честно, – произнёс Лауреат, высвобождаясь. – В каких ты отношениях с Анной?

– А, снова наш приятель Бертран, – спокойно отозвался Берлингейм. – А сам ты как думаешь, Эбен?

– Я думаю, что ты состоишь с нею в тайной любовной связи, – обвиняюще сказал Эбенезер.

– В таком случае, ты ошибаешься, потому что никакой тайны нет.

– Никаких интрижек и секретных встреч? Никаких «ласточек» и «солнышек»?

– Милый друг, следи за языком! – строго осадил его Генри. – Твоя сестра достойно отвечает моему расположению и имеет здравый смысл не привлекать гнев своего брата и своего отца вследствие этого. Что до меня, то я люблю её так же, как тебя – не больше и не меньше.

– Да, и «так же» это как? – спросил поэт. – Добавить ли нам в этот список Порцию, и Долли из «Короля морей», и Генри Мура, и «корявые дупла деревьев»? За что отец изгнал тебя из Сент-Джайлса?

– Ты слишком возбуждён, – молвил Берлингейм, так и сидя на постели. – Дай мне тебя успокоить.

По щекам Эбенезера потекли слёзы.

– Сын Содома! – воскликнул он и бросился на наставника. – Ты лишил девства мою сестру, а теперь покушаешься на моё!

Хотя рост и инициатива были на его стороне, Лауреат не мог драться с Берлингеймом на равных, поскольку последний превосходил его плотностью, координацией и был бесконечно более искушён в боевых искусствах: не прошло и минуты, как Эбенезера уткнули лицом в постель и заломили руку.

– Правда в том, – объявил Генри, – что я томился по вам обоим со дня вашего двенадцатилетия – вот как любил. Какой-то намёк на это чувство взбесил старого Эндрю, и он меня выставил. Но я присягаю: в том, что касается меня, твоя сестра невинна. А что до твоей особы, то как по-твоему, могу я сейчас принудить тебя, если захочу? Но я не делаю этого и не стану – в насилии есть свои радости, но они не стоят ни твоей дружбы, ни любви твоей сестры.

Он отпустил Эбенезера и улёгся на бок спиной к нему. Поэт, потрясённый услышанным, не шевельнулся ни ради новой атаки, ни даже ради смены позы.

– Что может выйти из нашей с Анной любви? – спросил Берлингейм. – У меня нет ни состояния, ни положения, ни даже происхождения. По-твоему, стал бы я расходовать семя на чушек, если бы мог заделать ребёнка Анне Кук? Думаешь, порхал бы я по миру, если бы мог взять её в жены? Сдаётся, Эбен, твой друг Макэвой говорил правду: ты ничего не знаешь об огромном реальном мире!

Лауреат моментально посочувствовал положению Берлингейма, но поскольку не знал наверное, до какой степени надлежит рассвирепеть, а откровения насчёт Анны и лорда Балтимора действительно погрузили его в горькую меланхолию, то ни сострадание, ни гнев не нашли выхода. Он не понимал, как в свете услышанного вообще смотреть Генри в глаза, не то что спать с ним в одной постели. Что им теперь друг другу говорить? Эбенезер чувствовал себя бесконечно обманутым и использованным – ощущение ни в коей мере не целиком неприятное. Зарывшись лицом в подушку и готовый лить слёзы от жалости к себе, он вспомнил один из волшебных снов, который видел, когда валялся без чувств на баке «Посейдона»: Берлингейм и Анна стоят у перил бок о бок и машут ему, плавающему в мирном, зелёном, тепловатом море. Видение настолько воодушевляло, что поэт всецело отдался ему, закрыл глаза и предоставил морю омывать теплом свои чресла и ляжки.