Эбенезер и Бертран в ошеломлении слушали эту повесть. Когда она кончилась, поэт вскричал:

– Да ваш хозяин сам Дьявол! Чарльз, Чарльз! Где же величие мэрилендского закона, если так обращаются с женщиной?! О, был бы багаж мой здесь, а не Бог знает, где, тогда я достал бы шпагу и живо потолковал с этим капитаном Митчеллом!

– Ах нет, не смейте, – предостерегла Сьюзен. – Пророните хоть словечко из того, что я рассказала – и мы все покойники.

– В таком случае, – ответил Лауреат после некоторого раздумья, – он не удостоится моего визита. Да, хам узнает, как гнушаются такими скотами приличные люди!

– Ну и ну! – откомментировал Бертран. – Это страшное наказание, сэр!

Сьюзен тотчас возобновила плач.

– Значит, конец! – заявила она. – Всё кончено!

– То есть? – вопросил поэт. – Чему конец?

– Мне, – ответила девушка, – потому что когда я увидела ваше лицо и услышала о вашей чудесной должности, в моём бедном мозгу зародился план. Но то, что я зачала, вы уничтожили, и со Сьюзен Уоррен покончено.

– Вы говорите, план?

Свинарка кивнула.

– Устроить мне побег, чтобы я избавилась от этого антихриста, хозяина моего.

– Тогда раскройте намерения, чтоб мы оценили.

– Когда капитан Митчелл нашёл эту самую новую жертву, я сообразила, что вскорости его обременят мои пузырьки, а потому, прикидываясь, будто съедаю всё, начала понемногу откладывать в табакерку. Из каждого пузырька я всякий раз потребляла на гран меньше и сберегала на гран больше, а потому теперь у меня имеется запас почти на месяц; ещё я припрятала хорошее платье, которое мне дала миссис Сиссли, чтобы меня в нём пороли. Я втайне узнала, что срок отцовской неволи вышел, и мистер Спурданс, его хозяин, выделил ему на Восточном побережье двадцать собственных акров земли. Если мне удастся сбежать из этого злого дома, я доберусь до батюшкиной фермы и схоронюсь до исцеления; потом же мы с ним поищем пути вернуться в Лондон.

– Смелый план! – сказал Бертран, в котором полностью победило сочувствие к положению свинарки. – Чем мы можем помочь?

– Ах, сэр! – всхлипнула Сьюзен, продолжая обращаться к Эбенезеру. – Эти отважные надежды поистине безумны, если я просто отправлюсь в путь по дороге. Закон суров к беглым слугам, а моя спина не скучает по новой порке. Для спасения из этой адской клоаки мне нужна сумма серебром, которая не разорит вас; я нашла лодочника, и он рискнёт быть выпоротым, он готов перевезти меня через Залив, но требует денег. Два фунта, милорд! – вскричала она и чрезвычайно сконфузила Лауреата тем, что повалилась на колени и обняла его за ноги. – Два фунта благополучно переправят меня к моему дорогому отцу! О, сэр, не откажите! Представьте, что в столь плачевном положении оказался кто-то из тех, кто вам дорог – сестра или какая-нибудь возлюбленная!

– Богом клянусь, я помог бы, будь это в моей власти, – ответил Эбенезер, – но у меня нет ни гроша. Есть только дурацкое кольцо, вот оно, сделано из кости…

Желая показать свою нищету, он горестно выпростал оное из-за пазухи, но Сьюзен при виде кольца подскочила и крикнула:

– Спаси нас, Господи! Откуда оно?

– Не могу сказать, – ответил поэт. – Почему его вид настолько вас взбудоражил?

– Не важно, – продолжила Сьюзен и вцепилась в костяное кольцо, которое так и висело на шее поэта. – Оно имеет определённую ценность на рынке, и думаю, лодочник примет его в уплату.

Но Эбенезер заколебался.

– Это в своём роде подарок, – сказал он. – Мне больно с ним расстаться…

– Господи! Господи! – простонала Сьюзен. – Вы откажете мне?! Взгляните, как этот изверг со мной обходится! Неужели вы отошлёте меня назад, чтобы он продолжил?

Она подняла изорванную юбку выше колен и предъявила ноги, кои, пусть исполосованные, не были изуродованы зельем, обезобразившим её в остальном. В самом деле, то были весьма соблазнительные ноги – первые, какие Эбенезер увидел с памятного дня на борту «Киприды».

– А, замечательно, вы всё ещё женщина, – оценил Бертран. – У доброй бабёнки наилучший аргумент всегда при себе, она на нём сидит.

Этот комментарий вызвал новые слёзы Сьюзен и испепеляющий взгляд Эбенезера.

– Я достаточно насмотрелась распутства, – заявила она, – а лодочник слишком стар, чтобы переживать.

– Правда? – улыбнулся лакей. – Но мы-то с хозяином – нет.

– Придержи язык! – приказал поэт.

Сьюзен подошла к нему вплотную, и его ещё больше, чем прежде, тронули её странный рассказ и сходство с Джоан Тост.

– Вы же не позволите, сэр, чтобы меня снова били? – К тому времени стал виден дом, освещённые окна которого горели за табачными посевами. – Вон он, дом капитана Митчелла, вас хозяин с радостью примет гостем, но меня будет тайком хлестать, пока не устанет.

У Эбенезера возникли некоторые затруднения с голосом.

– Было бы поистине жаль, – выдавил он.

– Я этого не допущу, – тихо промолвила девушка. – Если мужчина, который ненавистен мне пуще всех на свете, покоряет меня своей воле, когда ему вздумается, то неужели я откажу тому, кто избавит меня от всяких мучений? – Она потрогала костяное кольцо и улыбнулась. – Нет, это выйдет грех, если мой спаситель нынче же ночью не получит всё своё удовольствие до того, как сбегу.

– Прошу, ни слова больше, – ответил Эбенезер. – Совесть моя не будет спокойна, если я встану между вами и вашим любящим родителем. Кольцо принадлежит вам.

Он снял через голову сыромятный шнурок и вручил Сьюзен кольцо Куассапелага. К его лёгкой досаде, свинарка не растаяла от благодарности сей же час; на самом деле она, лишь только взяла подарок, стала холоднее, а в улыбке проступила желчь.

– Значит, дело сделано, – сказала свинарка и спрятала кольцо со шнурком в карман платья.

Они находились на выходе из леса близ табачного поля; луна, поднявшаяся над устьем реки, выбелила их лица и бока свиней, безмятежно рывшихся в табачной зелени. Сьюзен шагнула на поле, положила палку на землю между грядками и повернулась к обоим, уперев руки в бока.

– Итак, господин Лауреат Мэриленда, – произнесла она, – отымейте меня средь дурмана, и покончим с этим.

Поэт был шокирован.

– Помилуйте, миссис Уоррен, вы неправильно истолковали мой жест!

– А? – Она отбросила с лица неухоженные волосы. – Тогда попозже, на сеновале? Вы же явно не из тех, кому нужна постель!

Эбенезер шагнул вперёд, намереваясь протестовать.

– Мадам, умоляю вас…

– Вам же не мешает присутствие слуги? – насмешливо спросила она. – Вы с виду из тех, кто сношается при свете дня, пускай себе смотрят! Может, вам понравится, если я изображу изнасилование?

– Спаси нас Господи, а шельма-то огонь! – сказал Бертран. – Чума на тот час, когда я потерял моё костяное кольцо!

– Хватит! – крикнул Лауреат. – У меня нет на вас видов, миссис Уоррен, и никакой награды мне тоже не нужно помимо того, что вы воссоединитесь с отцом и изживёте порочное пристрастие, превратившее вас в шлюху. Возлежать с женщинами – занятие, противоречащее моим обетам, а назначение цены милосердию оскорбляет мои принципы.

Это заставило свинарку задуматься; она скрестила руки, отвернулась и ковырнула грязь приунывшим пальцем ноги.

– Мой хозяин – своего рода святоша-рифмоплёт, – быстро объяснил Бертран. – Епископ, знаете ли, среди поэтов. Но хорошо известно, что монашеские принципы не распространяются на причт, и принципы хозяина не распространяются на меня…

– Значит, твой хозяин брезгует мною из принципа? – перебила его Сьюзен, и, хотя вопрос адресовался Бертрану, взглянула именно на Эбенезера. – Или мой донельзя задрипанный вид делает его высокоморальным? Думаю, он завёл бы песню более страстную, не будь на мне шрамов и не рази от меня свиньями, и будь я такой молодой и шустрой, как Джоан Тост.

– Как? – вскричал поэт. – Боже мой, мне показалось, вы сказали «Джоан Тост»!

Женщина утвердительно кивнула и в очередной раз расплакалась.

– Это та девушка, о ком я говорила, что скоро станет новой «сестрой» хозяина и смертью Сьюзен Уоррен.

Эбенезер поворотился к лакею:

– Это слишком невероятно, Бертран!

– Сэр, мне трудно оценить самому, – ответил он, – но проступает то самое мимолётное сходство, которое объясняет её история.

– Не так уж невероятно, – запальчиво сказала Сьюзен. – При всей её милоте эта Джоан Тост ещё вчера была обычной лондонской шлюхой, известной многим мужчинам.

– Я запрещаю вам так говорить! – громыхнул Лауреат. – Я испытываю определённое почтение к Джоан Тост; она странным образом угнездилась во мне по причинам, не известным никому, кроме нас. Где она, ради Бога? Мы должны уберечь её от этого Митчелла!

– Как? – спросил Бертран. – У нас нет ни денег, ни оружия.

Эбенезер схватил свинарку за руку.

– Вы должны забрать её с собой на отцовскую ферму! Расскажите ей вашу историю и объясните, в какой она опасности. Я же, как только попаду в Молден, доставлю её туда…

– И женитесь на ней? – с известной горечью подхватила Сьюзен. – Или станете её сутенёром, сохранив ваши обеты?

Лауреат вспыхнул.

– Сейчас не время для спекуляций и гадания!

– В любом случае, я не смогу её взять, – сказала Сьюзен. – Мне хватит лишь на мою переправу.

– Скоро мы это исправим! – хохотнул Бертран, рванулся вперёд и стиснул ей обе руки. – Сэр, заберите кольцо, пока я её держу!

– Свинья! – взвизгнула она. – Я тебе глаза выцарапаю!

– Нет, Бертран, отпусти её, – сказал Эбенезер.

– Эту стерву? – воскликнул лакей, потешаясь над попытками той высвободиться. – Сэр, она просто подзаборная шлюха! Хватайте кольцо!

Поэт печально покачал головой.

– Подзаборная или нет, я дал ей кольцо от чистого сердца. К тому же мы не знаем ни этого лодочника, ни где находится Джоан Тост. Отпусти.

Бертран освободил руки свинарки и ущипнул её. Она выдала очередное проклятье, подобрала палку и врезала ему так, что, не отскочи он, удар стоил бы нескольких рёбер.

– Называешь меня подзаборной шлюхой?! – свирепо проговорила она и, пустившись за ним, погнала лакея в поле.

Эбенезер, куда больше озабоченный Джоан Тост, чем ими обоими, с задумчивой миной направился к дому.

– Ваш слуга – блудливая свинья, – сообщила Сьюзен, поравнявшись с поэтом вскорости. Она откинула с лица волосы и подстегнула хрюшек. – Простите, что прогнала его.

– Он сам виноват, – рассеянно ответил Эбенезер.

– И спасибо вам за уважение к дару, хотя вами двигало не вполне милосердие. Должно быть, вы высоко цените эту потаскуху Джоан Тост.

– Я сделаю всё, чтобы её спасти, – сказал поэт.

– Думаю, я сумею договориться с лодочником, – сказала Сьюзен. – Я ему ни к чему, но такая свежая, юная поблядушка, как Джоан, поднимет и самого вялого.

– Нет, я подобного не допущу! Я найду другой способ. Где она?

Свинарка не знала, где именно поселилась Джоан Тост, но сообщила, что к ночи та пожалует к капитану Митчеллу.

– Прямо сегодня же он замышляет дать ей с моей помощью опиум. Если желаете, могу перехватить её до того, как войдёт, и направить куда-нибудь в уединённое место к вам.

Эбенезер всей душой принял этот план, а Сьюзен, хотя поэта страшила перспектива встречи с Митчеллом, убедила его отужинать с плантатором.

– Джентльмена и сам Дьявол сыграет, – сказала она. – Капитан рад любому гостю и, наверное, заменит ваше отрепье на что-нибудь получше, когда услышит рассказ. Лишь только Джоан Тост будет надёжно укрыта, я сообщу вам и отведу к ней, прежде чем отправлюсь к отцу.

– Решено! – воскликнул поэт, премного довольный. – Не постигаю, почему она в Мэриленде, но буду счастлив увидеть её!

– А вы уверены, что и она испытает то же? – поддразнила свинарка. – Неужели найдётся шлюха, которая поверит, что вы ещё девственник?

– Это не имеет значения, – заявил Эбенезер. – В таком виде во мне никто не признает и Лауреата, однако я Лауреат, а также девственник. Пресвятая Мария, Сьюзен, как же мне не терпится увидеть эту девушку! Молю вас, не подведите!

Сьюзен понимающе фыркнула, и они приблизились к дому – большому, но запущенному бревенчатому строению, затаившемуся среди зелёных табачных посевов и садовых, вперемежку с сорняками, растений, а голая земля непосредственно вокруг источала зловоние, вызванное помётом многочисленных кур.

– Похоже, дела у вашего хозяина не ахти, раз он пал до такого убожества, – заметил Эбенезер.

– Почему? – поразилась женщина. – Это один из лучших домов на реке! Слишком роскошный для такой скотины!

Эбенезер промолчал, но у него мелькнула мысль, не отказаться ли от кое-каких стихов, задуманных во славу мэрилендских обителей, или сохранить их на случай, если осведомлённость Сьюзен окажется неполной. Когда свинарка оставила его, чтобы загнать подопечных в хлев, поэт кликнул Бертрана, который явился, изрыгая проклятия ей вслед, и они приблизились к парадному входу.

– Молю Небеса, чтобы девица была права насчёт хозяина, – промолвил Эбенезер и постучал в дверь.

– Я не верю шалаве ни на секунду, – буркнул лакей. – Этот тип может убить нас во сне.

Дверь отворил грузный мужчина под пятьдесят, красноносый и с подрезанными баками, в котором, тем не менее, угадывалась благовоспитанность.

– Добрый вечер, джентльмены, – молвил он, отвесив чуть насмешливый поклон.

Его одежда была модной, пусть и поношенной, а изрядная басовитость вызвана отчасти земледельческими занятиями, а отчасти, как заподозрил Эбенезер, проспиртованностью гортани. Несмотря на убогую наружность, хозяин держался гостеприимно, как и предсказала Сьюзен: представился капитаном Уильямом Митчеллом, сердечнейшим образом пригласил визитёров в дом и настоял, чтобы они остались на ночь.

– Явись вы из тюрьмы или из колледжа, – заявил он, – здесь вам рады, клянусь. Обед скоро будет готов, а вы садитесь и отдохните вон там, выпейте сидра для аппетита.

Эбенезер поблагодарил его и принялся объяснять их положение, о чём тот, впрочем, любезно отказался слушать, предложив приберечь историю для застолья. Затем гости были препровождены в столовую, откуда всё это время доносился весёлый шум, и представлены полудюжине соседей-плантаторов, среди которых Эбенезер, к его немалому удивлению, признал старика-паромщика с оборванными ушами и ещё пару из тех, в шотландках, кто стоял на причале. Они приветствовали его оживлённо и безо всякого злорадства.

– Мы ждали, что вы к нам присоединитесь, мистер Кук, – сказал один. – Простите Джима Срань за его мелкую проказу.

– Разумеется, – ответил Эбенезер, не видя другого выхода. – Уверен, что больше похож на нищего, чем на Поэта и Лауреата Мэриленда, но вы поймёте наше состояние, когда услышите, каким невзгодам подверглись мы с моим слугой.

– Не сомневаюсь, что поймём, – ласково произнёс хозяин. – Всенепременно.

Затем он отослал Бертрана трапезничать в кухне, а Эбенезера пригласил за обеденный стол, обилие блюд на котором восполняло издержки сервировки. Проголодавшись вконец, поэт тотчас набросился на кушанья и напихался кукурузными лепёшками, молоком, маисовой кашей и фруктовым пюре, приправленными свиным салом и подслащёнными мелассой; всё это он запивал крепким сидром из стоявшего рядом кувшина. Правду сказать, Эбенезер усомнился на миг, мудро ли поступил, раскрыв свою личность, но поскольку уже, повинуясь порыву, объявил её на причале, а общество не выказывало враждебности, решил, что от рассказа полной истории не будет вреда. Этим он и занялся, когда трапеза завершилась, и все гости расположились в гостиной на засаленных кожаных топчанах; поэт умолчал лишь о политической подоплёке своего пленения и приключении с Дыропахарем, а также Королём Анакостина, безопасность которых, он боялся, могла оказаться под угрозой. Общество внимало ему с великим интересом, особенно когда Эбенезер дошёл до поругания «Киприды» – язык его развязался под действием рома, кег с которым стоял в гостиной. Поэт красноречиво поведал о Боабдиле в такелаже бизань-мачты и благородно бесстрастных леди у бакбортных перил; однако, закончив, он с лёгкой досадой не обнаружил тех мелких признаков сочувствия и ужаса, каковые рассчитывал вызвать своим рассказом у самых чёрствых слушателей: наоборот, ему зааплодировали, будто после некоего представления, а капитан Митчелл, весьма далёкий от соболезнований, потребовал прочесть на бис пару стихотворений.

– Я вынужден отказать, – ответил Лауреат, ничуть не задетый. – День выдался утомительный, и у меня садится голос.

– Жаль, с нами нет Тимми, – посетовал Джим Срань с клеймёной кистью. – Он завернул бы такое, что можно и через Залив переплыть!

– Тимми – мой сын, – объяснил Эбенезеру капитан Митчелл, – и сам мастак рифмовать, но вам его вирши покажутся грубоватыми.

– Он тоже лауреат, – с ухмылкой подтвердил Джим Срань. – Называет себя Лауреатом Сладострастия, что, по его словам, означает простую похабщину.

– В самом деле? – спросил поэт больше из вежливости, чем движимый искренним интересом. – Не знал, что у нашего хозяина есть сын.

На самом деле он был поглощён мыслями о Джоан Тост и свинарке, про которых напомнила упомянутая Джимом Сранью переправа через Залив. Капитан Митчелл извинился перед обществом за отсутствие своего востребованного отпрыска: тот, заявил он, поехал по кое-какому делу в Сент-Мэри-сити и вернётся ночью или завтра. Эбенезеру было трудно поверить, что этот дружелюбный сквайр – тот самый злодей из рассказа Сьюзен Уоррен, однако шрамы на её ногах были не менее ужасны, чем таковые на спине Дыропахаря, и между жертвами его страсти отмечалось сходство, не объяснимое никакими иными причинами.

Далее компания игнорировала поэта: раздали трубки, изготовленные на индейский манер, и комната наполнилась дымом и болтовнёй обо всём. Не зная ничего об урожае, рыбе, гремучих змеях и обсуждаемых лицах; раздражённый тем, что его обстоятельства не вызвали большего сочувствия, и уставший от длинного, полного событий дня, за который он успел побыть выброшенным на берег изгоем, богом, спасителем попавших в беду королей и дев, а также Поэтом-Лауреатом Мэриленда, Эбенезер отвлёкся от их реплик и соскользнул в своего рода тревожную грёзу: как примет его, в конце-то концов, Джоан Тост? Куда она отправилась из его комнаты на Пуддинг-лейн, и как тот ужасный гнев завёл её сюда? Он сгорал от желания выяснить, но боялся ответов. Час становился поздним; скоро уж Сьюзен Уоррен, если не обманула, сообщит о свидании, и перспектива будоражила его не на шутку. Поэт вспомнил образ Джоан Тост в своей комнате и образ девушки, на которую хотел покуситься на «Киприде»…

«Боже правый!» – сверкнула мысль, и озноб пробрал его до мозга костей. Связь, которой он до сих пор не усматривал, наполнила его угрызениями совести и повергла в ступор: не могла ли Джоан Тост как-то попасть на «Киприду»? Не её ли преследовал он сам с похотливыми возгласами, и не её ли ужасный Мавр…?

От этой чудовищной вероятности лицо поэта так обмякло, что хозяин тотчас осведомился, не дурно ли ему.

– Нет, сэр, прошу прощения, – выдавил Эбенезер. – Уверяю, это просто усталость!

– Тогда в постель, пока не померли здесь, в гостиной! – рассмеялся капитан Митчелл. – Я покажу вам, где лечь.

– Нет, прошу… – взмолился поэт, боясь пропустить запланированную встречу.

– Тьфу на ваши лондонские манеры, мистер Кук! – настоял хозяин. – В Мэриленде человек спит, если устал. Сьюзен! Сьюзен, ленивая лахудра, а ну живо сюда!

– Да, сэр, если это не покоробит вас или ваших благородных гостей… – Свинарка возникла на пороге, ответила на взгляд Эбенезера еле заметным кивком и обратила унылый взор к плантаторам, которые приветствовали её приход непристойными выкриками.

– Проводи мистера Кука в опочивальню, – приказал Митчелл и пожелал гостю доброй ночи.

– Как думаете, за сонет она ляжет? – крикнул вслед Джим Срань. – Как та испанская шлюха, о которой вы толковали?

– Нет, Срань, – ответил другой. – На что Сьюзи лауреат-поэт? Она позабавится с рыжим хряком Бена Митчелла!

Если эти комментарии и оскорбили Эбенезера, то также и возбудили, и оживили смутную страсть, которую та самая догадка заморозила не вполне. Свинарка надела своё платье для порки, которое, пусть и едва ли более элегантное, казалось хотя бы чистым, а заодно помылась, чтобы истребить запах. Как только они очутились на лестнице, Эбенезер поймал её за руку и прошептал:

– Где Джоан Тост? Жду не дождусь увидеть её!

Небезупречные зубы женщины сверкнули в свете свечи.

– Вы слишком ретивы для девственника, господин Лауреат! Боюсь за ваши обеты, когда вы увидите её в ваших покоях…

– В моих покоях?! Ах, Господи, да я в моих покоях её и видел в последний раз, обнажённую и розовую, как сон влюблённого! Вы не поверите, как нежна её белая кожа, или какое тугое и живое всё её тельце – ах, ладно, всё это пустое: как я мог забыть жирок её маленьких ягодиц поверх твёрдых юных мускулов? Или мягкость грудей, которые плавно уплощались, когда она лежала на спине, но свисали, словно райские яблочки, когда склонялась надо мной? Я содрогаюсь при воспоминании!

– Боже, сэр, да вы пылаете! – сказала Сьюзен, ведя его вверх по лестнице. – Я не осмеливаюсь оставить бедняжку в ваших лапах: вы говорите больше как насильник, чем как святоша!

Она проговорила это сухо, без искреннего участия, но упоминания о насилии хватило, чтобы остудить пыл поэта.

– Мадам, прошу прощения за такие речи; языком моим движут ром, усталость и радость. Напомню, что я никогда не совокуплялся с этой девицей, хоть она вся такова, как я говорю, и даже сверх того. Я не собираюсь нарушать мои обеты.

Сьюзен помедлила у двери и повернулась так, чтобы свет свечи падал на её погубленное лицо.

– Откуда вам знать, сохранилась ли её красота? – спросила она. – Я тоже была хороша ещё недавно. Муж плакал от счастья при виде моего тела, а стоило мне возложить его руку вот так, у него подгибались колени. Нынче его бы вырвало.

– Вы слишком строги, – возразил поэт.

– Думаете, я не знаю, что у вас на уме? Вы хотите, чтобы я поскорее ушла, тогда у вас разгорится аппетит к райскому фрукту, по которому вы томитесь. Но жизнь оставляет шрамы на всех нас – и на праведных, и на злых, а худшее достаётся смазливым девчонкам. Держу пари, вы тоже изменились с вашей последней встречи.

Эбенезер потёр спутанную бороду.

– Да, я не похож на придворного, – признал он, – и от меня разит грязью и дымом. Не найдётся ли ведра умыться? А, тьфу на это! Пусть принимает меня, как хочет, я больше не в силах ждать! Спокойной ночи, миссис Уоррен, и удачи. Тысяча благодарностей за помощь моей дорогой Джоан! Теперь adieu, и bon voyage[184]!

– Нет, подождите! – взмолилась она.

– Ни минуты больше! – Эбенезер протиснулся мимо неё в комнату, которая, поскольку выходила на реку, получала толику лунного света, но в остальном была совершенно тёмной. – Джоан Тост! – позвал он нежно. – Драгоценная, где вы? Это Эбен Кук, поэт, пришёл вас спасти!

Серебристый луч не высветил никого, и не последовало ответа из тьмы; как только же вошла заплаканная свинарка, его дурное предчувствие подтвердило пламя её свечи.

– Где она? – вопросил Эбенезер и, когда та понурила голову, грубо встряхнул её за плечи. – Ты и тут обманула, неблагодарная подстилка? Сейчас же отведи меня к Джоан Тост!

– Её здесь нет, – всхлипнула свинарка, поставила свечу и метнулась в коридор, но Эбенезер втащил женщину обратно и затворил дверь.

– Клянусь Небесами, я вытяну искомое из твоего чудовищного вранья, – сказал он, крепко держа её сзади. – Я убью тебя, если с Джоан Тост случится какая-нибудь беда!

При всей своей великой тревоге он не мог не ощущать под тканью голые бедра Сьюзен Уоррен, а также груди, расплющенные рукой. Праведный гнев взбудоражил его: Эбенезер часто задышал и сжал её так, что она прекратила попытки вопить. Он повалил её на постель, одержимый желанием карать. Не имея опыта в таких начинаниях, сперва поэт наградил её неуклюжими ударами в спину, сопровождая их хриплыми причитаниями: «Где Джоан Тост?» Мигом позже придавил поясницу коленом и принялся больно шлёпать, словно заблудшую дочь.

– Она цела и невредима! – пискнула Сьюзен. – Прекратите!

Эбенезер помедлил между ударами, но прижимать коленом не перестал.

– Где она?

– Она в пути, плывёт через Чесапик в графство Дорсет, чтобы ждать вас в Молдене, – ответила Сьюзен. – Лодочник сказал, что хорошо знает имение.

– Как это так? – Эбенезер тотчас отпустил её и вскочил на ноги, но свинарка, горестно уткнувшаяся лицом в лоскутное одеяло, не попыталась встать. – Откуда у неё деньги и почему ты не с ней?

– У неё не было ни гроша, – сказала Сьюзен. – Я перехватила её, когда она шла занимать у капитана Митчелла – тут бы ей и конец, но чёрта с два она взяла бы кольцо для уплаты, пока я не сообщила, кто мне его дал и куда ей нужно бежать. Тогда она приняла его и захотела немедленно с вами свидеться, но я уговорила её поспешить найти лодочника, пока тот не уплыл.

Глаза Эбенезера наполнились слезами; упёршись коленом в постель, он обнял девушку сзади.

– Господь Всемогущий, а я-то ударил тебя за обман! Прости меня, Сьюзен, иначе умру от стыда! Клянусь, мы придумаем, как тебя вызволить!

Она покачала головой.

– Девица, которую вы любите – кусочек свежий и лакомый, сэр, пусть и была шлюхой в Лондоне; она сказала, что довольно с неё мужчин, которые ведут себя, как козлы, и бросила своё ремесло, пока оно её не доконало. Она презирала вас за то, что не сняли её, и ещё сильнее, когда решили остаться девственником, но чем больше она размышляла, тем благороднее это выглядело, а когда узнала, что вы отправились в Мэриленд стараниями её сутенёра, то сразу бросила его и последовала за вами из-за неподдельной любви.

– Боже! Боже! Из-за неподдельной любви! – прошептал Лауреат. – Но ты святая, раз пожертвовала ради неё собой!

– Джоан Тост стоила того, чтобы её спасти, – ответила Сьюзен. – От Сьюзен Уоррен же не осталось ничего, что стоило бы сохранять, или же я позабочусь об этом сама. Дайте несчастной потаскухе умереть.

– Я этого не позволю! – вскричал Эбенезер. Он вскочил на ноги. – Ты слишком прекрасна!

Сьюзен села на постели.

– Не так давно вы называли меня чудовищной подстилкой, и мне сдаётся, что били не без некоторого удовольствия.

– Я тронул тебя, я зверь! – сказал Эбенезер. – Ради Бога, верни мои удары в десятикратном размере!

Она закрыла лицо руками.

– Я так безобразна!

– Не так! – солгал поэт. – Уверяю, ты ещё необычайно хороша! – Он опустился перед ней на колени: смущённый и сокрушённый, но всё ещё, себе вопреки, возбуждённый недавней борьбой. – В доказательство я кое в чём признаюсь, – молвил Эбенезер. – Сие избиение было вдвойне порочным не только потому, что ты его не заслужила, но – ах, Господи, до чего же грешно! – и потому, что я, как ты и обвинила, испытал удовольствие. Не праведное, а похотливое! Ощущение тебя, вид тебя, то, что я почувствовал и лицезрел воспламенило мои жилы страстью. Разве это не доказывает, Сьюзен, что ты не утратила красоту?

Смелость прозвучавшей речи ещё сильнее возбудила поэта, но свинарка не утешилась.

– Доказывает, что моя задница краше лица. Не та похвала, какую хочет услышать женщина.

Лауреат прижался к её ногам лбом. Его собственные колени немного разнылись на жёстком полу, и он с дрожью вспомнил, что в прошлый раз стоял так у постели подле ног Джоан Тост, к которым припадал.

– Чем ещё мне выразить почтение?

– Вы не почтение испытываете, а простую благодарность.

Но Эбенезер проигнорировал этот мрачный ответ, поскольку Сьюзен ещё говорила, а он уже как бы по наитию нашёл, что сказать.

– Называй как угодно, а чувство сильное, – заключил поэт. – Ты пожертвовала самоуважением ради девушки, которую я люблю. Отлично, тогда я пожертвую моей сущностью ради твоего самоуважения!

Свинарка взглянула непонимающе.

– Тебе понятно? – Эбенезер выпрямился, дыша так тяжело, что говорил с трудом. – Моё почтение столь велико, что хоть я и поклялся навсегда сохранить невинность – она твоя в знак моей признательности. Это докажет, что ты не утратила власть усладить джентльмена! – Дрожа всем телом, он возложил руки ей на плечи.

Сьюзен с тревогой подняла взгляд на его пылающее лицо.

– Сэр, вы желаете меня отыметь? Что подумает Джоан Тост, которая любит вас за девственность?

– Моё целомудрие важнее жизни для меня, – поклялся поэт, – иначе я бы не выставил его против твоей жертвы. Моя утрата колоссальна, но эфемерна и не оставляет в качестве символа разорванной плевы. Об этом не узнает никто, кроме нас с тобою, а я никогда не скажу. Давай же, девочка, – каркнул он, тая от жара, – не мешкай! Я рвусь в бой!

Но Сьюзен высвободилась и отступила подальше.

– Вы обманули её, так далеко зашедшую ради любви?! Тогда, небось, вы уже и не девственник?!

– Клянусь перед Богом, что это не так, – ответил он, – и если ты называешь сие деяние обманом, то хоть признай, что оно свершается с благородной целью!

Сьюзен отвернулась в слезах, но когда, собрав отвагу до последней крупинки, Эбенезер обхватил её сзади – не возразила ничем, кроме плача.

– Что мне думать?

– Что ты сладкий кусочек!

Дивясь собственной дерзости, он приласкал её. Когда она и этому не воспротивилась, её пассивность распалила и приободрила его.

– Эгей, в постельку! – крикнул Эбенезер. Одурманенный успехом, он дал языку волю. – Я рассеку тебя клинком рифмача, излечу дымом любви, нашпигую салом Парнаса, наполню и сдобрю нектаром музы и отведаю, пока ты ещё дрожишь!

– Нет, прошу вас, – сказала Сьюзен, – вы доказали всё, что хотели!

– А теперь буду давить и играть, как святой Фома, – пообещал Эбенезер, – пока моё девственное перо не напишет целую «Сумму»[185]!

– Жестоко притворяться таким страстным из благодарности, и низко обманывать Джоан Тост! – Теперь она начала сопротивляться, но Эбенезер не выпустил её.

– Тогда называй меня жестоким и грешным, покуда тебя имеют! – Он толкнул её на кровать.

– Будет обычное изнасилование! – пискнула она.

– Значит, так тому и быть!

– Тогда не здесь! Святое сердце, не здесь!

– Почему же, скажи на милость? – спросил поэт; он помедлил, содержа свою невинность в полной готовности.

– Есть женщины, которые принимают мужчин без звука, – ответила свинарка, отводя глаза, – но я так не могу, и не важно, что это – охмурёж или как там у вас, я буду выть, словно кошка во время течки, и вертеться ужом.

– Тем лучше, – ответил Эбенезер.

– Сбегутся домочадцы… остановитесь, предупреждаю вас!

– По-моему, они вовсе не ханжи да пуритане – а ну, лежи смирно!

– Тогда сношайте меня, будьте вы прокляты! – выкрикнула Сьюзен и прекратила борьбу. – Нарушьте обет, надуйте Джоан Тост, пусть примчится капитан Митчелл, когда я заору! Он посмеётся, а потом изобьёт меня за это и всей провинции расскажет!

Вероятность подобного заставила Лауреата задуматься. Он выпустил руки женщины, а та воспользовалась возможностью, отодвинулась и села.

– Я задушу тебя, если придётся, – сказал Эбенезер, но угроза была больше ворчливой, нежели искренней.

– Незачем, – буркнула Сьюзен. – Живо угомонитесь, пока не заработали любовную горячку, и ждите меня в хлеву.

– Брось, я не настолько наивен. Пойдём вместе.

Но Сьюзен объяснила, что их непременно увидят выходящими из дома и случится всё тот же скандал.

– Сейчас пойду я, – сказала она, – а вы приходите через полчаса. Тогда мы к вашему сердечному удовольствию сыграем в зверя о двух спинах, и меня не услышит никто, кроме моего хряка.

И с этим двусмысленным обещанием она ушла прежде, чем поэт её изловил.