Осознав, что паромщик заманил его в неведомо какие дикие леса, Эбенезер поднял немалые крик и ауканье в надежде привлечь с противоположного берега хоть кого-нибудь во спасение, но люди в шотландках явно участвовали в забаве, поскольку отвернулись и бросили несчастную пару на произвол судьбы. Свет уже угасал: спустя какое-то время поэт прекратил взывать и окинул взглядом лес, который с каждой минутой становился всё сумрачнее.

– Только подумать! – проговорил он. – Мэриленд всё это время!

Бертран безутешно наподдал пню.

– Тем хуже, знаете ли. В вашем Мэриленде даже нет цивилизованных граждан.

– Ах, дружок, твоя душа лежала к золотому городу, а в этой Провинции их нет. Но разве Золото не там, где ищешь? Какое сокровище ценнее того, что мы закончили путешествие целыми и невредимыми?

– Я бы лучше остался на берегу с Дыропахарем, – сказал лакей. – Что хорошего случилось с тех пор, как нам стало известно, где находимся? Кто знает, каких зверюг мы найдём в той темени? Или дикарей, которые законно ненавидят английские физиономии?

– И всё-таки это Мэриленд! – счастливо вздохнул Эбенезер. – Как знать, быть может, мой отец, и его отец пересекали эту самую реку и видели те же деревья? Подумай об этом, братец, до Молдена недалеко!

– А так ли эта мысль приятна, сэр, коль скоро мы знаем, что это больше не ваше имение?

У Эбенезера вытянулось лицо.

– Проклятье, я совсем забыл о твоём пари! – При мысли об этом он разделил печаль лакея и сел под ближайшую берёзу. – Так или иначе, сегодня мы в этот лес не сунемся. Разведи костёр, а на рассвете найдём дорогу.

– Не привлечёт ли он индейцев? – осведомился Бертран.

– Может, – угрюмо сказал поэт. – С другой стороны, он отпугнёт зверей. Делай как хочешь.

В самом деле, как только Бертран принялся высекать искру, для чего прихватил с берега ещё немного сухих водорослей, оба услышали хрюканье, донёсшееся из-за деревьев в немногих ярдах выше по течению.

– Слушай! – Руки Лауреата покрылись гусиной кожей, и он вскочил. – Поторопись с огнём!

Всхрюк повторился, сопроводившись шорохом листьев; мигом позже ему издалека ответил другой, а потом ещё и ещё, пока лес не наполнился звериными руладами, которые приближались. В то время как Бертран яростно бил по кремню, Эбенезер вновь воззвал о помощи через реку, но там уже никого не было.

– Искра! Есть искра! – крикнул слуга и прикрыл в ладонях фитиль, чтобы раздуть пламя. – Готовьте щепки!

– Боже правый, у нас их нет! – Шум раздавался совсем рядом. – Бежим к реке!

Бертран бросил водоросли, и оба опрометью помчались на мелководье; они не успели зайти по колено, как услышали, что животные выскочили из леса и принялись визжать и сопеть на топком берегу.

– Эй, вы! – раздался женский голос. – Вы спятили или просто набрались?

– Пресвятая Мария! – сказал Бертран. – Это женщина!

Оба удивлённо обернулись и в последних лучах солнца увидели, что на илистой отмели стоит растрёпанная особа неопределённых лет, одетая, как мужчины с причала, в выцветшую и драную шотландку; в руках у неё была палка, которой она погоняла некоторое количество свиней. Эти последние хрюкали и рылись в грязи, часто делая паузы, чтобы злобно взглянуть на мужчин.

– Святые Небеса, над нами подшутили! – крикнул поэт и натужно рассмеялся. – Мы со слугой чужие здесь, в Провинции, и какой-то остолоп шутки ради бросил нас тут!

– Ну так идите сюда, – сказал женщина. – Свиньи вас не съедят.

Желая их успокоить, она отогнала палкой ближайшего хряка, и мужчины побрели к берегу.

– Благодарю вас за доброту, – молвил Эбенезер. – Возможно, в ваших силах оказать мне ещё одну любезность, потому что я нуждаюсь в ночлеге. Меня зовут Эбенезер Кук, я Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд, и… нет, мадам, не бойтесь, ваш девичий стыд не пострадает! – Женщина ахнула и отвернулась, когда они подошли. – Наша одежда мокра и в лохмотьях, но всё-таки прикрывает нас! – затараторил Эбенезер. – Воистину, я не похож на лауреата-поэта, мне это отлично известно; всё дело в многочисленных испытаниях, которым я подвергся, и вы мне не поверите, если о них расскажу. Но лишь только я доберусь до моего имения на Чоптанке… Боже мой!

Свинарка повернулась к нему и вскинула голову. Её черные волосы не знали ни мыла, ни гребня, да и кожу она не сильно перегружала мытьём. Но прерваться на полуслове Эбенезера заставил тот факт, что она, если не принимать в расчёт неопрятность и открытые язвы на лице и руках, подозрительные даже в сумерках, могла сойти за девицу в снастях «Киприды» и, несмотря на десятилетнюю разницу в кажущемся возрасте, имела некоторое сходство с моложавой шлюхой Джоан Тост.

– Разве я так уж дурна? – резко спросила женщина.

– Нет-нет, простите меня! – взмолился Эбенезер. – Совсем наоборот: вы немного похожи на девушку, которую я знал в Лондоне – как же это было давно!

– Только не заливайте! Может, у этой сучки имелась моя прелестная одежда и милая наружность, а вы вовсю пеклись о её непорочности?

– Ах, заклинаю, не говорите так сердито! – сказал Лауреат. – Если я чем-то обидел вас, то клянусь – не нарочно!

Девица отвернулась в унынии.

– Дом моего господина находится сразу вон за тем уступом, в миле-другой. Если хотите, можете там переночевать.

Не дожидаясь ответа, она треснула свинью палкой по корме, и вся процессия похрюкала к уступу.

– Немного похожа на Джоан Тост, – шепнул Бертрану Эбенезер.

– Как летучая мышь на бабочку, которая промышляет тем же, – презрительно ответил лакей.

– Полно тебе, – запротестовал поэт, и при воспоминании о приключении на «Киприде» голова у него пошла кругом, – она всего лишь свинарка и чумазая, но в ней есть некоторый дух…

– Это потому что она к нам с наветренной стороны, если угодно знать моё мнение.

Однако Эбенезер не отвратился, он догнал женщину и спросил её имя.

Та ответила неприветливо:

– Ну, Сьюзен Уоррен, сэр. Полагаю, вы хотите нанять меня шлюхой?

– Господь Вседержитель, нет! Верой клянусь, это обычная любезность! Неужели вы думаете, что лауреат-поэт забавляется со шлюхами?

Сьюзен Уоррен только фыркнула.

– И кто же ваш хозяин? – осведомился Эбенезер уже чуть менее кротко. – Будет в высшей степени отрадно повстречать настоящего джентльмена, ибо пока я не видывал мэрилендца, который не оказался бы мерзавцем или простофилей. Хотя лорд Балтимор, когда выдавал мне предписание, весьма хвалебно отзывался о манерах и воспитании в его Провинции и поручил о них написать.

К немалому изумлению Эбенезера свинарка вместо ответа залилась слезами.

– Что такое, с чего вдруг? Ведь сказано, что я ничем не хотел вас обидеть?

Шествие остановилось, и сзади прыснул Бертран:

– Сэр, у леди нежные чувства. С вашей стороны неучтиво отказываться от её услуг.

– Хватит! – скомандовал Эбенезер, а Сьюзен Уоррен сказал: – Я не ищу распутства, мэм, простите, если дал повод считать иначе.

– Вы ни при чём, сэр, – ответила женщина и снова двинулась по тропе. – Дело в том, что мой хозяин такой негодяй и так дурно со мной обходится, что хочется плакать даже при мысли о нём.

– Что же он делает? Бьёт, что ли?

Она мотнула головой и шмыгнула носом.

– Если бы он только сёк меня снова и снова, я бы не жаловалась. Розга – всего лишь одно из моих несчастий, и не самое крупное.

– Он делает нечто худшее? – воскликнул Эбенезер.

– Уж точно за уши не оторвать, – подал голос лакей и заработал суровый взгляд от хозяина.

Сьюзен Уоррен пошла на второй круг стенаний и слез, после чего, послав Небесам вздох и пнув свинью, которая замерла перед ней, чтобы помочиться на тропу, выложила Лауреату всю историю своих бедствий в следующем виде:

– Я урождённая Сьюзен Смит, – сообщила она, – и мать моя умерла в родах. У отца имелась лавчонка в Лондоне, близ Паддл-дока, где он делал бочки для кораблей. Однажды, когда мне было восемнадцать, и я была очень собой недурна, я пошла по Блэкфрайарс к Ладгейту, и мне поклонился ладный парень, который назвал меня «мисс Уильямс» и попросил разрешения пойти со мной. «Пойти нельзя, – ответила я ему, – и зовут меня не мисс Уильямс». «Как же так?! – вскричал он. – Разве вы не мисс Элизабет Уильямс с Грейсчёрч-стрит?» «Нет», – ответила я. «Тогда прошу прощения, – сказал он, – вы настоящие близнецы».

Мне было ясно, что парень говорит правду, поскольку тот выглядел культурным джентльменом и покраснел из-за ошибки. Он сказал, у них с этой мисс Уильямс любовь, но она заявила, будто хоть и любит его, но замуж не выйдет, а также сообщила о каком-то великом грехе, из-за которого душа её проклята. Однако этот Хамфри Уоррен (так его звали) сказал, что возьмёт её в жены со всеми людскими грехами на совести.

После этого я часто видела беднягу Хамфри у Ладгейта, так как пыл мисс Уильямс день ото дня угасал; он рассказал мне обо всех своих подходах к ней и заявил, что мы на удивление похожи – мол, будто бы он беседует с нею, а не со мной. Со своей стороны, я ничуть не завидовала этой мисс Уильямс и считала её большой дурой, коль скоро она пренебрегла таким славным джентльменом. Милый Хамфри не был богат, но занимал приличную должность в фирме капитана Митчелла, сводного старшего брата мисс Уильямс, и обладал всеми прочими достоинствами, способными согреть женское сердце.

И вот однажды Хамфри пришёл в отцовскую лавку близ Паддл-Док, помирая от горя, и сообщил, что мисс Уильямс покончила с собой, приняв яд! Я пожалела его, пусть мне и не было дела до самой мисс Уильямс, и возликовала, когда Хамфри стал приходить ко мне ежедневно. Спустя какое-то время он сказал: «Дорогая Сьюзен, ваше сходство с Элизабет – моё проклятие и моё спасение! Я рыдаю при виде вас, ибо думаю о ней, мёртвой, но не могу поверить, что её нет, когда каждый день вижу перед собой её живой образ». А я ответила: «Сэр, хотелось бы мне, чтобы за этим сходством вы разглядели что-нибудь ещё».

Мои слова заставили его призадуматься, и вскоре он пожаловал к отцу, потом мы поженились. Но как ни старалась я завоевать любовь моего Хамфри, мне было видно, что любит он только образ мисс Уильямс. Однажды ночью, когда он крепко спал, я поцеловала его, а он произнёс во сне: «Храни тебя Бог, милая Элизабет!» Дура такая, я тотчас его разбудила и велела выбирать из нас двоих: «Элизабет мертва, а я жива. Люби меня, а не моё сходство, иначе ни минуты не останусь в этой постели!»

Ах, Господи! Будь я лет на десяток старше или хоть каплю умнее, то придержала бы язык! Какая разница, как он меня называл, если любил? Да разве он не говорил мне и «Солнышко», и «Ласточка», и ещё тысячу слов, и «Сьюзен» тоже? Я прокляла свою речь сразу, едва произнесла её, но вред был нанесён. «Дорогая Сьюзен! – вскричал Хамфри. – Зачем ты это сделала?! Господи, хоть бы ты не просила меня выбирать!»

И после этого, сколько я ни плакала, как ни молила, он не позволил мне отказаться от моих слов – теперь он, дескать, обязан выбрать. И он выбрал, пусть и ни слова о том не сказал; на следующее утро ему было так плохо, что он не встал, и не прошло четырёх дней, как умер. Так я овдовела в девятнадцать лет…

У моего отца имелись собственные невзгоды: торговля шла скверно, а сбережения ушли на убогие похороны Хамфри. Он влез в долги, чтобы оплатить еду и материалы, и вот в тот самый час, когда партия ушла, а кредиторы уже ломились в дверь, явился человек, пожелавший заказать бочки для судна, которое, по его словам, в конце месяца отправлялось в Мэриленд. Отец так обрадовался работе, что приказал подать этому человеку чаю. Но при виде меня пришелец побледнел и разрыдался, хотя был дюжим бородатым моряком!

«Что с вами?» – спросила я, сама все эти недели готовая умереть от горя. Капитан извинился и заявил, что это моё сходство с его покойной дорогой сестрой вызвало у него слёзы. Короче говоря, мы узнали, что то был капитан Уильям Митчелл с Грейсчёрч-стрит – сводный брат Элизабет и последний работодатель моего Хамфри. Знай я, какая змея скрывается за этим добрым лицом, выставила бы его и крепко заперла дверь! Но вместо этого мы погоревали сообща: я из-за моего Хамфри, капитан Митчелл – из-за сестры, а отец – из-за невзгод жизни сей, в которой мы теряем любимых и даже не можем их толком оплакать, ибо вынуждены тяжко трудиться, чтобы кормить живых.

Здесь Сьюзен пришлось ненадолго прервать повествование, чтобы дать волю слезам. Потекли они и по лицу Эбенезера, даже Бертран, вздохнувший сочувственно, более не был настроен враждебно.

– Капитан Митчелл зачастил к нам, – продолжила она, – а мы с отцом, не ведая в нашей невинности зла сего мира, всей душой его приняли. У нас не было тайн, в которые мы не посвятили бы его, хотя сам он мало рассказывал о себе. Однако мы догадались, что капитан богат, поскольку он обмолвился, что везёт в Мэриленд двадцать слуг, а плывёт туда с целью занять какой-то видный пост в правительстве.

Затем, когда работа завершилась и все бочки отправились на причал, капитан Митчелл сделал отцу странное предложение: он заплатит отцовские долги и оставит его навсегда необременённым, если я поплыву с ним и миссис Митчелл в Мэриленд. Капитан заявил, что будет обращаться со мной, как с дорогой родной сестрой; нет, больше: сходство исполнило его решимости, и он предполагает называть меня Элизабет Уильямс. Я стану ему сестрой, а его хворой жене – компаньонкой…

Отец прослезился и поблагодарил капитана за доброту, но ответил, что жить без меня не сможет, на что Митчелл немедленно предложил продать лавку – всю без остатка – и начать новую жизнь в Америке. Нам ничего не оставалось, как только, едва не падая в обморок от радости и благодарности, вытащить свои счётные книги, после чего он расплатился с нашими кредиторами наличными. «Конечно, подобная любезность не обойдётся без условий!» – вскричал отец, а капитан Митчелл ответил: «Не свыше сказанного мною прежде: отныне мисс Уоррен – моя сестра».

Таким образом, не без моего согласия с делом было покончено. Тем же вечером, когда все волнения улеглись, мне стало странно быть Элизабет Уильямс, которой я завидовала и которую презирала. Тогда мне впервые пришла мысль: не слишком ли я поспешила. Но было в том и своего рода удовольствие, так как Хамфри любил Элизабет тщетно, а теперь его любовь вернётся десятикратно!

На борту корабля меня поселили в каюту миссис Митчелл, а отца – меж палуб со слугами капитана. Миссис Митчелл, прикованная к постели какой-то странной болезнью, была добра ко мне. Она называла меня Элизабет и просила делать всё, что велит муж, ибо тот – человек великий, хороший, и ей без него не жить. Дважды в день я давала ей лекарство в маленьких пузырьках, которые капитан Митчелл извлекал из деревянного сундука; если я опаздывала, она буквально сходила с ума, но как только получала пузырёк – мгновенно засыпала. У капитана имелось огромное количество таких пузырьков, и однажды утром он велел мне осушить один, иначе заболею морской болезнью.

«Спасибо, – сказала я, – но мы плывём вот уже восемь дней, и я пока не заболела». Тогда капитан подступил ближе, положил мне руку на талию прямо перед миссис Митчелл и заявил: «Сестра, ты должна поступать, как велит брат». А миссис Митчелл закричала: «Да, да, Элизабет, поступай, как велит брат!»

Затем он вручил мне пузырёк, и я, дабы успокоить обоих, сделала, как он сказал, и разжевала бурую смолу, находившуюся внутри. Ах, Иисусе Христе, та первая же горечь и погубила меня! Это было вовсе не лекарство, а самая что ни на есть болезнь – хуже смерти: в тот день я съела опиум, господа, в полном неведении!

– Святые угодники! – вскричал Бертран.

– Подлец! – возопил Эбенезер.

– Именно опиум держал миссис Митчелл в постели и сводил с ума, когда его не давали! Именно опиум привёл меня к краху, и моего отца тоже… Он превратил меня в то, что вы видите: грязную потаскуху, пасущую свиней! Да проклянёт Господь ту руку, что вырастила мак, опиум из которого мне дали в тот день! Но я-то думала, что это простое лекарство – наверное, снотворное, и проглотила всё, несмотря на горечь. Тут же, не садясь, я погрузилась в дремоту, а каюта изменилась в размерах; я лежала на кровати с миссис Митчелл, которая крепко держала меня за руку, а капитан склонялся над нами. Голова его сделалась огромной, глаза зажглись огнём. «Сестра Элизабет! Сестра Элизабет!» – сказал он…

Во сне я поднялась высоко над кораблём, рука об руку с миссис Митчелл. Небо было синее, словно сапфир, а море под нами напоминало траурный креп. Корабль казался крошечным, чётким и ярким, а прямо на горизонте стояло солнце. Затем оно превратилось в человеческий глаз, и миссис Митчелл сказала: «Взгляни вон туда, Элизабет: тот человек – Христос Всемогущий, и ты должна делать то, что Он говорит, ибо ты – праведная девушка-католичка». Мы подошли к огромному глазу Христа, а когда Он взглянул на нас, мы стояли обнажённые в ожидании Его суда.

«Сестра Элизабет, – сказал Он мне, – я скоро изберу тебя для великого дела. Я намерен сделать тебе дитя, как сделал мой Отец Марии!» Далее я увидела себя в монашеском одеянии, а миссис Митчелл назвала меня «Сестрой Элизабет, невестой Христовой». Затем голос Христа за моей спиной уподобился сильному тёплому ветру, взывая: «Сестра! Сестра! Сестра!» – и я, удерживаемая миссис Митчелл, вступила в соитие.

Когда проснулась, мне стало ясно, что лицо Иисуса было лицом капитана Митчелла: я поняла и то, почему Элизабет в стыде отвернулась от Хамфри и убила себя ядом; поняла, зачем капитан Митчелл назвал меня в своём чудовищном коварстве своей сестрой, и почему миссис Митчелл пришлось помогать ему во грехе. С того дня я пропала, а капитан более не прятал своё истинное лицо. Вновь и вновь они насильно пичкали меня зельем, пока не дошло до того, что я по полдня грезила о моём любовнике Христе. Пристрастие взяло такую власть, что за пузырёк я бы убила кого угодно. Митчелл назначил цену в пять фунтов за каждый, и в итоге мне пришлось занять у отца все деньги, которые капитан ему дал, и в Мэриленд бедный батюшка прибыл совсем нищим. После этого у меня не осталось выхода, как только продавать свои услуги на будущее, по месяцу рабства за каждый пузырёк. Я подписала незаполненный договор с капитаном Митчеллом, чтобы тот мог отсчитать месяцы, и поняла, что стала его пожизненной рабыней и шлюхой.

Всё это время мы не виделись с отцом, я и не хотела его видеть. Капитан сказал ему, будто я больна и деньги нужны на лекарство. Когда они кончились, несчастный чуть не рехнулся; он выпрашивал ещё, но Митчелл вынудил батюшку подписаться у капитана корабля, чтобы тот потом загнал их договор в порту. Отец продал себя сперва на два года, потом на четыре, и все деньги пошли Митчеллу на моё лекарство.

Однажды, ближе к концу плавания, Митчелл дал жене не один пузырёк, а два, потом ещё столько же – пока та не умерла на моих глазах. Поскольку врача у нас не было, а о болезни леди знали все, её похоронили в море, и никто ни о чём не спросил. Когда мы достигли Сент-Мэри-сити, отцовскую расписку продали мистеру Спурдансу с Восточного побережья, и то был последний раз, когда я видела батюшку за эти пять лет. Капитан Митчелл прибыл в большой красивый дом в Сент-Мэри, и впредь я уже не называлась Элизабет Уильямс (кроме как в постели), а была Сьюзен Уоррен, его крепостной служанкой.

Я привыкла твердить про себя: «Сент-Мэри-сити, Сент-Мэри-сити», – а в опиумных видениях то был «Сент-Сьюзен-сити», которым я правила, а Христос нисходил и имел меня ночь за ночью. Одним утром миссис Сиссли, соседка, сказала: «Мисс Уоррен, вы носите дитя», – а я ответила: «Миссис Сиссли, если у меня дитя, то оно не от мужчины, а от Святого Духа». Но та решила, что это работа какого-нибудь местного лакея, с которым я возлегла, и всё рассказала капитану Митчеллу. Он пришёл в ярость, так как и был отцом; на следующее утро капитан приказал Марте Уэбб, кухарке, сварить мне яйцо, а внутрь вложил ужасное снадобье и заставил меня съесть всё. Затем повесил себе на шею полотенце и сказал миссис Уэбб, что принял слабительное и пусть к нему никого не пускают, пока длится чистка. Снадобье оказалось чудовищно сильным, и мне три дня было не сойти со стульчака. Вдобавок я занедужила, и всё моё тело сделалось мерзким; оно покрылось пузырями, да чирьями, а с головы и срамного места выпали волосы. Затем ребёнок погиб у меня в утробе, и я поняла, зачем понадобилось лекарство…

«Что скажешь теперь? – спросил капитан Митчелл. – Будешь ещё повторять этот трюк?» А я ответила: «Сэр, это дитя было святым, его мне заделал Иисус в вашем обличии». А он: «И правда Иисус Христос?! Такой персоны не существует, Сестра, и никакого Святого Духа тоже нет!» Капитан заявил, что удивлён тому, как человек и голубь столько лет обманывали мир.

Эти богохульства услышали миссис Уэбб и миссис Сиссли, которые часто подслушивали под дверью, и они, будучи добрыми христианками, рассказали всю историю шерифу. Капитан Митчелл предстал перед очередным большим жюри и был обвинён в мошенничестве, убийстве, адюльтере, прелюбодеянии, богохульстве и покушении на убийство. Я возликовала, невзирая на то, что опиум был у Митчелла, и моя жизнь кончилась бы вместе с его.

Но – увы! – я не учла положения капитана и злокозненности мэрилендских судов: его оштрафовали на жалкие пять тысяч фунтов табака, треть из которых ему простил губернатор, тогда как меня – Бог свидетель, я достаточно натерпелась! – приговорили к тридцати девяти ударам по многострадальной голой спине у дверей суда за «непотребный образ жизни»! Правда, моего хозяина лишили места – не за злодеяния, а за богохульство – и освободили меня от обязательств. Только мне было мало в том проку, потому что предстояло закабалиться заново за очередной пузырёк и подвергнуться новым побоям!

Раз так, мы перебрались сюда, в графство Калверт, и хозяин выращивает табак. Я пуще прежнего несчастна, поскольку после того, как зелье разграбило мою красоту, он берёт меня очень редко. Капитан обхаживает новую девушку, только недавно из Лондона – крошку с лицом Элизабет Уильямс и моим; обращается с ней, словно с королевой, а меня приставил к свиньям. Хотя пузырьки продолжает давать, и мне отлично известно, зачем: в скором времени я буду держать её, пока он не вложит ей в рот первую порцию опиума и не назовёт «Сестрой Элизабет». После этого мне уж не будет пузырьков – вон, в Патаксенте утоплюсь и покончу со всем этим, а он пусть насовсем остаётся с новой молодой сестрой…

– Будь проклят этот человек и эта провинция! – воскликнула женщина под конец, опираясь на палку, чтобы взрыднуть. – Хоть бы Господь прибрал меня в девичестве, в маленькой отцовской бочарне на Темзе!