– Мэриленд?! – Эбенезер отпустил брюки жертвы и оглянулся в сторону леса, из которого вышел, на зелёные табачные поля и негров, широко улыбавшихся подле бочек. Лицо его просветлело. Продолжая стоять на коленях, как бы прикованный к месту, он приложил правую ладонь к сердцу, а левую простёр к плавным изгибам холмов, за которые как раз садилось солнце. – Улыбнитесь, о грациозные всхолмия и освещённые солнцем купы! – призвал он. – Се ваш сладкоголосый певец, ваш Лауреат, пришедший воспеть вашу славу!

То была речь на схождение с борта, которую он сочинил месяцами раньше на «Посейдоне», полагая уместным, чтобы Лауреат Мэриленда поэтично приветствовал сферу своей юрисдикции, когда сойдёт в неё, а заодно не оставит у новых соотечественников сомнений в том, что является поэтом до мозга костей. Поэтому Эбенезер был немало задет при виде того, что его первую публичную декламацию аудитория встретила бурным весельем: слушатели ржали и фыркали, хлопали себя по бёдрам и хватались за бока, утирали носы и толкали локтями соседей, а также тыкали в сторону Эбенезера корявыми пальцами, и пускали ветры в свои замурзанные портки.

Лауреат сменил позу, поднялся, выгнул густые светлые брови, поджал губы и произнёс:

– Больше, друзья мои, не будет вам от меня никаких перлов. Будьте осторожны, а не то я позабочусь, чтобы ваши хозяева всех вас высекли.

Он повернулся к ним спиной и поспешил к основанию причала, где в тревоге, под пристальными взглядами нескольких восхищённых негров, стоял Бертран.

– Оставь мечту о семи городах, Бертран: ты находишься на благословенной земле Мэриленда!

– Слыхали, – кисло ответил лакей.

– Разве это не рай? Глянь, как горит меж деревьев закат!

– Сдаётся мне только, что ваши приятели мэрилендцы не получат мест при дворе.

– Да можно ли упрекать этих людей за неуважение? – Эбенезер взглянул на их с Бертраном отрепье и рассмеялся. – Кто здесь узнает Лауреата-Поэта? К тому же они – простые слуги.

– Значит, дурной у них господин, коль позволяет пьянствовать средь бела дня, – скептически заметил Бертран. – Не могу обвинять Куассапелага…

– Тихо! – предостерёг поэт. – Не произноси его имени!

– Я лишь хотел сказать, что понимаю его.

– Подумать только, – поразился Эбенезер, – он был королём дикарей-индейцев Мэриленда! А Дыропахарь… – Лауреат благоговейно взглянул на мускулистых негров и нахмурился.

Бертран уловил мысль хозяина, и его глаза наполнились слезами.

– Как мог такой красавец и богатырь быть рабом?! Чума на ваш Мэриленд!

– Нам не следует судить поспешно, – заключил Эбенезер и машинально огладил бороду.

В отдалении праздные англичане гоготали, а также отпускали шуточки по ходу этого совещания. И вот один из их компании – морщинистый, жилистый старый гад с оборванными ушами и клеймёной кистью – подшаркал к обоим, наклонился и с преувеличенным акцентом проговорил:

– Ваша светлость должна простить нас за грубость. Мы к вашим услугам, милорд.

– Да будет так, – немедленно ответил Эбенезер и, многозначительно взглянув на Бертрана, шагнул на причал, чтобы обратиться ко всем. – Знайте, мои дорогие, что я, хоть и выгляжу диким да растрёпанным, на самом деле являюсь Эбенезером Куком, назначенным Лордом-Собственником на должность Поэта и Лауреата Провинции Мэриленд; мы с моим слугой претерпели от рук пиратов и едва избежали водной могилы. На сей раз я не сообщу хозяевам о вашем поведении, но с этой минуты будьте почтительнее – если не ко мне, то хотя бы к Поэзии!

Эту речь приветствовали аплодисментами и бурным выражением радости, что, будучи воспринято как знак благодарности за его терпимость, вызвало у Лауреата доброжелательную улыбку.

– Итак, – молвил он, – я не знаю, где именно в Мэриленде нахожусь, но должен незамедлительно отправиться в Молден, к моей плантации на реке Чоптанк. Мне понадобятся переправа и указание пути, поскольку я ничего не знаю о Провинции. Вот ты, дружок, – продолжил поэт, обратившись к тому самому старику с клеймёной кистью, который ранее высказался. – Не мог бы ты меня туда проводить? Уверен, что твой хозяин не станет возражать, когда узнает должность пассажира.

– Как же! Всенепременно! – ответил тот, глянув на товарищей. – Но скажите, господин поэт, как вы оплатите мои труды? Ибо нам придётся грести через реку, а золото здесь не плавает.

Эбенезер спрятал неловкость под миной ещё более спесивой.

– Видишь ли, дружок, вышло так, что золота при мне нет. В любом случае, осмелюсь сказать, хозяин твой запретил бы брать деньги за столь благородную услугу.

– Ну, тут я рискну, – ответил старик. – Если не можете заплатить, то управляйтесь сами. Возможно ли, чтобы у такого великого человека не нашлось кольца или ещё чего-нибудь ценного?

– Возьми моё, – буркнул Бертран. – Это настоящая дикарская реликвия, которая, как я слышал, стоит целое состояние. – Он сунул руку в карман. – Чёрт, я потерял его, там дыра…

– Довольно! – крикнул Эбенезер, теряя терпение с мэрилендцем. – Не зря же я Лауреат этой провинции! Переправь меня, братец, и будешь вознаграждён лучшим золотом всех времён: чистой монетой поэзии!

Старик склонил голову набок как бы под впечатлением.

– Монетой поэзии, значит? То есть вы мне прочтёте стихи за переправу через реку?

– Прочту? – фыркнул Эбенезер. – Нет, дружок, не просто прочту – я их сложу! Я сымпровизирую! Твое золото не будет замарано множеством рук, но будет добыто, сверкающее, из жилы у тебя на глазах!

Тот поскрёб рваное ухо.

– Ну, даже не знаю. Никогда не слыхал, чтобы дела велись таким манером.

– Фу! – успокоил его Эбенезер. – В Европе так делают ежедневно, и в предприятиях посолиднее, чем жалкая паромная переправа. Разве Сервантес не рассказывает о поэте в Испании, который снял девку за триста сонетов о Пираме и Фисбе[181]?

– Да что вы говорите! – изумился паромщик. – Триста сонетов! Ради Бога, а что такое сонет?

Эбенезер улыбнулся невежеству собеседника.

– Эта такая стихотворная форма.

– Стихотворная форма, надо же!

– Да. Мы, поэты, не просто сочиняем стихи, мы слагаем произведения определённого рода. Точно так же, как существуют фартинги, пенсы, шиллинги и кроны, среди стихов есть катрены, сонеты, вилланели[182] и народные баллады.

– Ага! – сказал паромщик. – А этот сонет, стало быть, нечто вроде шиллинга? Или полукроны? Потому что за переправу я возьму с вас крону.

– Крону?! – вскричал поэт.

– Не меньше, ваше превосходительство – течение и приливы, знаете ли, в это время года…

Эбенезер скептически взглянул на безмятежную реку.

– Он сволочь и отпетый жидяра, – сказал Бертран.

– Да ладно, Бертран, неважно. – Эбенезер подмигнул лакею и вновь обратился к мэрилендцу: – Но ты послушай, дружок, на лондонском рынке сонет нынче стоит полфунта стерлингов.

– Избавьте меня вот от этого последнего, – сказал паромщик, – потому что я не дам сдачи.

– Договорились. – Стоявшим поодаль и весело наблюдавшим за торгом, поэт заявил: – Будьте свидетелями: сей человек согласился в обмен на сонет без учёта последней строчки переправить Эбенезера Кука, Поэта и Лауреата Мэриленда, а также его слугу через… как вы зовёте эту реку?

– Чоптанк, – быстро подсказал лодочник.

– Неужели?! Значит, Молден совсем рядом!

– Да, – признал старик. – Он прямо вон за тем лесом. Запросто дойдёте пешком, как только переправитесь через реку.

– Превосходно! Значит, по рукам!

– По рукам, ваша светлость, по рукам! – Тот воздел грязный палец. – Но я хочу получить плату авансом.

– Ах, да ладно! – запротестовал Эбенезер.

– Какая тебе разница? – шепнул Бертран.

– Какая мне гарантия, поэт ли вы вообще? – упёрся паромщик. – Платите сейчас же, иначе никакой переправы.

– Быть по сему, – вздохнул Лауреат. И обратился к обществу: – Теперь, если не трудно, прошу тишины.

Затем, приставив палец к виску и сощурясь, он перешёл в состояние стихотворчества и минуту спустя продекламировал:

Наступила непродолжительная тишина.

– Ну же, дружок! – пригласил поэт. – Ты получил свою плату!

– Как так? Это сонет?

– Честью клянусь, – заверил его Эбенезер. – За исключением последней строки, конечно.

– Конечно, конечно. – Лодочник потрепал своё истерзанное ухо. – Значит, это мой сонет за полфунта?!.. Какое-то безобразие со всякими там воплями и завываниями.

– Что с того? Неужели ты отвернёшься от золотой монеты, если на ней уродливый лик короля? Сонет есть сонет.

– Да-да, всё так, – вздохнул паромщик и покачал головой как бы в замешательстве. – Ладно, вон моё каноэ.

– Плывём, – гаркнул поэт и победоносно взял за руку лакея.

Но при виде судна у него появилось желание предоставить паромщику произведение даром.

– Знай я, что придётся грузиться в свиное корыто, оставил бы в кошельке мою «Киммерию»!

– Нечего жаловаться, – ответил лодочник. – По мне, так знал бы я, какая мерзкая подачка ваш сонет, вы бы отправились вплавь.

Поняв таким образом друг друга, паромщик и двое скитальцев осторожно перебрались на борт долблёного каноэ, после чего вышли на реку, которая лежала гладкая, что твоё зеркало. Удалившись же изрядно за середину, они обнаружили, что вода по-прежнему невозмутима, и пассажиры начали подозревать, что трудность переправы была преувеличена.

– Послушай, – спросил Бертран с носа, – где эти самые коварные течения, которые столь сильно удорожили эту поездку?

– Нигде, кроме как в моём воображении, – ухмыльнулся паромщик. – Раз вы уплатили за переправу стихотворением, я тоже затребовал большее – оно вам обошлось не дороже.

– О! – воскликнул Эбенезер. – Значит, ты меня обманул! Что ж, не думай, дружок, будто разбогател, потому что сонет был не мой: я позаимствовал его у равного мне талантом…

Но это признание ничуть не огорчило лодочника.

– Прошлогоднее золото ничем не хуже нового, – заявил он, – а один человек ничем не плоше другого. Хоть вы и надули меня с обещанием, я нисколько не обеднел. Полфунта – это полфунта, а сонет – это сонет. – Тут каноэ ткнулось в противоположный берег. – Приехали, Господин Поэт, и оставайтесь в дураках.

– Подлец! – проворчал Бертран.

Эбенезер улыбнулся.

– Как вам угодно, сэр, как вам угодно.

Он сошёл с лакеем на берег и дождался, когда паромщик отчалит, после чего рассмеялся и окликнул его:

– Однако правда в том, Господин Олух, что вас ободрали, как липку! Мало того, что ваш сонет – не моё творение, так это даже не сонет! Всего хорошего, сэр!

Он изготовился бежать через лес до Молдена в случае, если паромщик пустится в погоню, но тот джентльмен только поцокал языком между ударами весла.

– Не важно, Господин Полоумный! – крикнул он в ответ. – Эта река и не Чоптанк. Спокойной вам ночи, сэр!