– Понятно одно, – сказал Эбенезер, когда они возобновили исследование побережья, – мы должны требовать послушания от этого малого, коль скоро мы его божества. Во-первых, это очевиднейшее свойство богов, а кроме того – самая безопасная политика: он может прикончить нас обоих, если узнает, что мы смертны.

Они подняли чернокожего и заставили промыть раны, которые, к счастью, оказались не более чем порезами от ракушек, а в придачу одарили мягкими крабами – холодными и грязными от того, что лежали в карманах, но тем не менее съедобными – и постояли, пока он с оными управлялся. Их щедрость спровоцировала очередной приступ благодарности с простиранием, признав которую, они какое-то время просидели подле него на корточках в попытках наладить беседу при помощи слов, жестов и рисования палочками. Эбенезер поинтересовался: как называется остров? Как зовут его самого? Где его селение? Кто связал ему руки-ноги и бросил в море? И за что? А Бертран, не желая, чтобы его обскакали, добавил собственные вопросы: как далеко от места, где они сидят, находится первый золотой город? Какие есть ложные боги у горожан, и каковы их леди – тёмные или светлые?

Но хотя чернокожий слушал их вопросы с благоговейным вниманием, его глаза выражали больше любви, чем понимания; всё, чего они добились, так это вызнали имя, которое происходило, несомненно, из языка абсолютно не цивилизованного и звучало для Эбенезера всякий раз по-разному, как то: «Дрепунктер», «Дрейпунктер», «Дрекпэхтер», «Дрогпешур», «Друапактюр», «Дрюпегр», «Дрешпортюр» и даже «Деспартидор», а для Бертрана неизменно – «Дыропахарь». Если на то пошло, возможно, это было вообще не его имя, а какой-то дикарский призыв к отправлению культа, ибо всякий раз, когда Эбенезер и Бертран произносили сие слово, негр совершал коленопреклонение.

– Как с ним поступим? – спросил лакей. – Свои дела его ничуть не волнуют.

– Значит, быть посему, – ответил поэт. – Тогда пусть поможет с нашими. Подданного делает подданным готовность получать приказы, а властелина властелином – готовность их отдавать. К тому же если мы хорошенько его займём, он не задумает никакого лиходейства.

В результате они порешили позволить чёрному исполину сопровождать их в качестве собирателя пищи и хвороста, повара и подручного вообще во всём; говоря откровенно, у них и не было выбора, ибо тот явно не собирался уходить, а если бы осерчал, то в полминуты уничтожил бы обоих. Троица вновь устремилась на север: Эбенезер и Бертран впереди, а Дыропахарь – на почтительном расстоянии сзади. Час или больше они брели по гальке, мягкому песку и пластам красной, голубой и яично-белой глины, причём слева неизменно высилась крутая, неповреждённая скала, а справа простирался до странного спокойный океан; Бертран за каждым поворотом ожидал увидеть золотой город, но там неизменно оказывалась лишь маленькая бухта или другая извилина береговой линии, которая в целом тянулась прямо на север. Затем, усталые и со стёртыми ногами, они остановились на привал под входом в естественную скальную пещеру, что находился в десяти-двенадцати футах выше. Дикарь, которому Эбенезер доверил неумело изготовленное копьё, коим ловил завтрак, потряс оным и потёр себе живот, тем самым выказывая желание порыскать в поисках обеда; получив разрешение, он, подобно обезьяне, вскарабкался на скалу и исчез.

Бертран проводил его взглядом и вздохнул:

– Скажу я вам, что это последний раз, когда мы видели Дыропахаря, и скатертью дорога.

– Как?! – улыбнулся Эбенезер. – Ты так быстро устал быть Богом?

Лакей признался, что это правда.

– Я лучше сам поработаю, чем поручу это такому страшилищу. Он, может быть, сию минуту замышляет нанизать нас обоих на копьё и зажарить к обеду!

– Вряд ли, – ответил поэт. – Ему нравится нам служить.

– Ах, сэр, кабала никому не нравится! По-вашему, имейся выбор у каждого, остался бы в мире хоть один слуга? Только невезение, сила и нужда заставляют одних прислуживать другим, и вся эта тройка господ – сущее унижение.

– Как же тогда быть с привычкой и природной предрасположенностью? – поддразнил Эбенезер. – Некоторые люди рождаются для служения.

Бертран секунду обдумывал это, после чего сказал:

– Привычка есть не главная причина, но плод суровой необходимости, так? Наши ноги покрылись мозолями и привыкли к пиратским оковам, но нам тем не менее хотелось их сбросить. Что касается этой самой склонности к рабству, то сие – сказочка, придуманная господами, и ни один раб ей не верит.

– Минуту назад ты сам собирался заняться хозяйством, – напомнил Эбенезер, – но не сказал ни слова насчёт того, чтобы им занимался я, хотя именно я предложил забыть наше прежнее положение, поскольку дикая природа не ведает сословий.

Бертран рассмеялся:

– Тогда добавьте к моим узам долг, он господин не менее строгий!

– Назови его лучше благодарностью или любовью, – посоветовал Эбенезер, – и посмотри, как люди радуются неволе! Сей Дыропахарь, как ты его называешь, сам выбрал нынешнее ярмо после того, как мы избавили его от худшего, и он волен покончить с ними и уйти, когда пожелает. Поэтому я не боюсь его, но рассчитываю, что он ещё много нам послужит. – Далее хозяин осведомился у Бертрана, как тот предполагает владычествовать над целым городом, если даже один их общий подданный уже ввергает его в такой ужас.

– Я хочу быть богом, а не королём, – сказал лакей. – Пусть другие отдают и получают приказы или возглавляют и подавляют бунты; я набью мой храм едой и питьём, а потом буду всё утро спать в моей золотой постели! Для компании возьму десять молоденьких жриц, которые будут выслушивать в церкви исповеди и возносить молитвы, да ещё парочку дюжих евнухов, чтоб собирали и стерегли деньги.

– Нерадение и порок!

– А разве вы или кто угодно другой не станете делать то же самое? Кому нужна морока с правлением? Люди жаждут не скипетра, а короны.

– Тот, кто носит одно, должен владеть и вторым, – ответил Эбенезер. – Человек, перед которым склоняются другие, есть ведущая овца в бегущей отаре, ей приходится задавать темп или гибнуть.

– Стало быть, вы будете вашим городом править? – пожелал знать Бертран.

– Да, – ответил Эбенезер. Они сидели бок о бок, привалившись к скале, и лениво глазели на море. – А какое я установлю правление! Это будет антиплатоновская республика.

– Надеюсь, сэр! Зачем вам Папа, если вы сами бог?

– Нет, Бертран. Этот Платон говорил о государстве под властью философов, до которой не допускаются поэты, кроме тех, кто воспевает правительство. Это древняя распря между поэтами и мудрецами.

– Ну, если так, чёрт возьми, – сказал слуга, – то оно мало отличается от Англии или любого другого места; никакой благоразумный король не потерпит нападок со стороны поэта. Зачем лорду Балтимору нанимать вас, если не для восхваления его власти, и почему Джон Куд чинит вам препоны, как не с целью погубить стихотворение? Да это замечательное место, о котором вы толкуете, может быть с тем же успехом и Мэрилендом!

– Ты не понимаешь, – недовольно ответил Эбенезер. – Одно дело – запретить тему стихов, другое – предписывать. В моём городе будут рады философам, пока те не начнут бунтовать, но поэт станет их богом, поэт станет их королём, поэты – всеми советниками: будет «поэтократия»! По-моему, сэр Уильям Давенант[178] имел в виду именно это, когда впустую отплыл править Мэрилендом. Поэт-король, Бертран – вот мысль, достойная обдумывания! И, клянусь, это не глупость: кто лучше читает в людских сердцах – философ или поэт? Кто ближе к гармонии с миром?

Ему было что ещё сказать лакею на сею тему, всё утро варившуюся в его воображении, но внезапно пара дикарей как будто ниоткуда свалилась или выросла перед ними с копьями в руках. То были мальчишки не старше десяти-двенадцати лет, одетые в матшиготе[179] и штаны из оленьих шкур; их кожа казалась не буро-чёрной, как у Дыропахаря, а медно-бурой, цвета скал; чёрные же волосы, ничуть не короткие и курчавые, ниспадали ниже лопаток. Они напустили на себя самый свирепый вид, какой сумели, и нацелили копья в сторону белых. Бертран взвизгнул.

– Боже всемилостивый! – вскричал Эбенезер и вскинул руки, защищая лицо. – Дыропахарь! Где Дыропахарь?!

– Он погубил нас! – провыл слуга. – Подлец нас провёл!

Однако трудно было поверить, что мальчишки спрыгнули со скалы, и маловероятно, чтобы спустились бесшумно, не задев ни камешка. Эбенезеру подумалось, что скорее они прятались в пещере над их головами и ждали случая напасть. Один резко обратился к пленникам на незнакомом языке, жестом приказал встать и ткнул пальцем в сторону зева пещеры.

– Нам лезть наверх? – спросил Эбенезер и в качестве ответа получил укол острием копья в ляжку.

– Скажите им, что мы боги! – взмолился Бертран. – Они съедят нас заживо!

Команду повторили; все четверо вскарабкались по камням до кромки входа. Мальчишки затараторили, будто обращаясь к кому-то внутри, и из темноты ответил голос более зрелый, более спокойный. Пленников заставили войти – согнувшись, так как до потолка было не больше пяти футов. Внутри воняло экскрементами, витали и другие неописуемые запахи. Через несколько секунд, когда глаза привыкли к темноте, они узрели взрослого дикаря, который голым возлежал на одеяле, а пол был усеян раковинами, костями и глиняной посудой. Как минимум, отчасти вонь исходила от его правого колена, обмотанного рваным тряпьём. Он приподнялся на локтях, скривился и присмотрелся к пленникам. Затем, к их несказанному удивлению, произнёс:

– Англичане?

– Боже! – ахнул Эбенезер. – Кто же вы такой, сэр, если знаете наш язык?

Дикарь вторично оценил их спутанные волосы, драную одежду и босые ноги.

– Ищете Куассапелага? Уоррен послал вас за Куассапелагом?

Мальчишки со своими копьями придвинулись ближе.

– Мы никого не ищем, – чётко и громко сказал поэт. – Мы англичане, сброшенные в море пиратами утопления для; мы достигли этого острова прошлой ночью благодаря великому везению, но не знаем, где находимся.

Один из мальчиков возбуждённо заговорил и взмахнул копьём, готовый пронзить обоих, но старший коротко осадил его.

– Молю, пощадите нас, – воззвал Эбенезер. – Мы не знаем ни этого «Уоррена», о котором вы говорите, ни вообще никого вокруг.

Юнцы вновь изготовились проткнуть их насквозь. Раненый дикарь окоротил их строже, чем прежде, и, судя по всему, приказал встать на страже снаружи, так как те с известной неохотой убрались из загаженной пещеры.

– Они хорошие ребята, – молвил дикарь, – но не меньше моего ненавидят англичан и хотят вас убить.

– Значит, на этом острове есть англичане? Как он называется? – Бертран был всё ещё слишком напуган, чтобы разговаривать, но Эбенезер, несмотря на недавние грёзы о государстве поэтов, не смог сдержать радости от перспективы воссоединения с соотечественниками.

Дикарь внимательно взглянул на него.

– Вы не знаете, где находитесь?

– Только то, что это остров в океане, – ответил Лауреат.

– И вам неизвестно имя Куассапелага, короля Анакостина?

– Нет.

Пленитель какое-то время изучал их лица. Затем, как будто уверившись в невиновности незнакомцев, снова лёг на убогое ложе и уставился в потолок.

– Я – Куассапелаг, – заявил он. – Король Анакостина.

– Король! – воскликнул шёпотом Бертран, обратившись к Эбенезеру. – Вы не думаете, что он король какого-то нашего золотого города?

– Это земля Пискатауэев, – продолжил Куассапелаг. – Эти леса и поля – Пискатауэев. Эта вода – вода Пискатауэев; эти скалы – наши скалы. Они принадлежали Пискатауэям с начала времён. Мой отец был в этом краю королём, и его отец, и его отец, и какое-то время – я. Но Куассапелаг больше не король, и сыновья мои, и внуки тоже не будут править.

– Спросите у него, как пройти в ближайший золотой город, – шепнул Бертран, но хозяин жестом велел ему замолчать.

– Почему вы лежите в этом жалком логове? – осведомился Эбенезер. – По-моему, тут неподходящее жильё для короля.

– Эта страна больше не принадлежит Куассапелагу, – ответил Король. – Её украли ваши люди. Они прибыли на кораблях с пушками и саблями, отняли у моего отца поля и леса. Они собрали нас в стада, как животных, и выгнали. А когда я сказал: «Эта земля принадлежит Пискатауэям», – меня посадили в тюрьму. Наш император, Очотомакват, вынужден прятаться в холмах, словно зверь, а на его месте сидит щенок Пассоп, который лижет сапоги английского императора. Моему народу приходится выполнять его требования или голодать.

– Какая несправедливость! – вскричал Эбенезер. – Ты слышал, Бертран? Кто такой этот «Уоррен», который столько себе позволяет и заставляет меня стыдиться того, что я англичанин?! Бьюсь об заклад, это какой-нибудь мерзавец-пират, объявивший остров своим. Чёрт побери! – Он вцепился в рукав лакея. – Помню, старый Карл, парусный мастер, говорил о пиратском городе Либерталия на острове Мадагаскар – молю Бога, чтобы это не оказался тот самый!

– Я не знаю имени Императора, – сказал Куассапелаг, – потому что он только недавно явился угнетать мой народ. Этот Уоррен – просто тюремщик и командир солдат…

Тут за пределами пещеры поднялся великий шум.

– Дыропахарь! – воскликнул Бертран.

Действительно, у входа в пещеру стоял чернокожий гигант; в ногах у него, в ярости брошенное, валялось наскоро изготовленное Эбенезером копьё, на которое были нанизаны два окровавленных кролика, а в каждой ручище он держал за шею по юному стражнику. Одного он уже каким-то образом разоружил, и прежде, чем второй успел применить свою пику, ужасный негр соударил их лбами и вышвырнул на берег.

– Браво! – возликовал Эбенезер.

– Сюда, Дыропахарь! – позвал Бертран и метнулся придержать Куассапелага. – Иди сюда, тресни-ка по голове и эту каналью!

Негр подхватил копьё и с рёвом вторгся в пещеру, явно намереваясь присоединить Куассапелага к остальным трофеям.

– Стоять, Дыропахарь! – скомандовал Эбенезер.

– Пригвозди его! – крикнул Бертран, держа Куассапелага за руки сзади. Дикарь не сопротивлялся, но взирал на противника с суровым презрением.

– Я запрещаю! – сказал поэт и схватился за копьё.

Бертран воспротивился:

– Сэр, это то самое, что подонок приуготовил для нас!

– Если и так, он ничем себя не выдал. Отпусти его.

Когда Куассапелага отпустили, тот снова улёгся на одеяло и бесстрастно уставился в потолок.

– Эти мальчуганы – его сыновья, – продолжил Эбенезер. – Ступай с Дыропахарем и доставьте их сюда, если живы.

Оба пошли прочь, Бертран – с серьёзными опасениями, которые без колебаний высказал, а Эбенезер же обратился к Куассапелагу:

– Простите моего слугу за то, что обидел ваших сыновей, он-то решил, мы в опасности. Мы не желаем вам никакого зла, сэр. Вы достаточно настрадались от англичан.

Но дикарь остался безучастен.

– Какая мне радость найти милосердного англичанина? – Он указал на своё зловонную рану. – Что милосерднее – копьё в сердце или это отравленное колено, которое я раскроил, когда бежал в ночи, словно кролик? Если мои сыновья мертвы, я умру с голоду, если живы – от этого яда. У вас доброе сердце: я прошу вас убить Куассапелага.

Тут Бертран и негр вернулись, подталкивая остриями копий мальчишек – те, похоже, отделались ссадинами и головной болью.

– Хватит того, что мои сыновья живы, – сказал Куассапелаг. – Вели своему слуге сейчас же меня убить.

– Нет, у меня есть для него работа получше, – ответил Эбенезер, а Бертрану объявил, – Дыропахарь останется здесь с королём и позаботится о нём, а мы выясним, что это за английские бандиты. Мальчики отведут нас к окраине их поселения.

– Не мне спорить, – вздохнул лакей. – Я лишь надеюсь, что они не заняли все золотые города и не устроились в них богами.

Эбенезер знаками дал негру понять, что хочет, чтобы тот кормил короля и перевязывал заражённое колено; на последнее поручение, прозвучавшее больше как просьба, нежели приказ, чернокожий ответил энергичными кивками и вдохновенным лопотанием, намекавшим на знакомство с кое-какими профилактическими или лечебными процедурами. Без лишних разговоров он снял грязную повязку и осмотрел смрадное воспаление с явно хирургическим интересом. Затем на родном языке, для ясности сопровождая распоряжения жестами, гигант приказал одному из мальчишек освежевать и приготовить кроликов, а второго отправил набрать две глиняные миски воды.

– Святый Боже! – уважительно молвил Бертран. – Прохвост ещё и лекарь! Ведь это же честь, сэр, быть его богом?

Поэт улыбнулся.

– Возможно, он заслуживает лучшего, Бертран; он поистине виртуозное создание.

Не прошло и двух часов, как кролики были приготовлены и съедены вкупе с сырыми устрицами, доставленными юнцами, и какими-то поджаренными и растолчёнными зёрнами под названием «рокахомини»[180], коих у короля имелся полный кувшин. Рану Куассапелага рассекли его собственным ножом, выпустили гной, дочиста промыли и перевязали с неким декохтом, который негр сварил из разных трав и корешков – их он собрал в лесу, пока жарились кролики. Действом были впечатлены даже дикари: мальчишки ощупывали свои шишки больше с трепетом, чем с негодованием, а мрачный взгляд Куассапелага просветлел.

– Если англичане неподалёку, я бы взглянул на них, пока не стемнело, – объявил Лауреат.

Когда Куассапелаг ответил, что те находятся милях в трёх, поэт повторил указания негру, который, преклонив колени, как делал всегда при звуке своего имени, слёзно смирился с разлукой.

– Если окажется, что это пираты или разбойники, мы сразу вернёмся, – пообещал Эбенезер королю.

– Император англичан не причинит тебе зла, – сказал Куассапелаг, – и за моих сыновей тоже не бойся, он их не знает. Но если не желаешь смерти мне, то никому не называй имени Короля Анакостина и не возвращайся в эту пещеру. Твоя доброта к Куассапелагу не будет забыта. – Он что-то сказал одному из мальчиков на родном языке, и тот принёс из глубины пещеры маленький кожаный свёрток.

– Он хочет показать нам карту Семи Городов! – прошептал Бертран.

– Возьмите, – сказал король и каждому вручил небольшой амулет, вырезанный, похоже, из позвонка крупной рыбины – полый, водянисто-белый костный цилиндр шириной примерно в три четверти дюйма и диаметром в половину того, с мелкими выступами там, где отрезали ребра; почти прозрачный, как это типично для рыбьих костей.

Бертран приуныл. Куассапелаг серьёзно произнёс:

– Кажется, что этого мало за мою жизнь, но Уоррен освободил меня именно за такую штуку.

– Дурак этот Уоррен, – проворчал Бертран.

Король проигнорировал его.

– Носи это на пальце как кольцо, – сказал он Эбенезеру. – Однажды, когда Смерть подступит вплотную, оно сможет её отвести.

Эбенезер тоже был несколько разочарован подарком, грубую резьбу которого нельзя было даже назвать украшением, но принял его вежливо и, поскольку наружный диаметр был слишком велик, а потому неудобен, продел в цилиндр шнурок из сыромятной кожи и повесил под рубашку на шею. Бертран же свой небрежно затолкал в карман штанов. Затем, так как было уже далеко за полдень и на берег от скал пала тень, они сердечно простились с великаном-негром и Куассапелагом, после чего, взяв проводниками мальчишек, поднялись к лесу, откуда двинулись с грехом пополам на северо-запад – медленно из-за босых ног.

– Ты не очень-то рад идти к соотечественникам, – заметил Эбенезер Бертрану.

– Я не очень-то рад идти в пиратское гнездо, когда мы можем с тем же успехом поискать золотые города, – признался лакей. – И сделку с этим варварским королём мы заключили неудачную – обменяли Дыропахаря на пару рыбьих костей.

– Это не сделка и даже не дар, – возразил поэт. – Если он был обязан нам жизнью, то погасил долг, спасая наши.

Но Бертрана было не так легко умаслить.

– Святые угодники, сэр, я говорю безо всякого себялюбия и святотатства, да только лакею редко когда удаётся стать богом! Однако не успел я оценить сие назначение и приступить к делу, как вы отдали моего прихожанина за жалкую пару рыбьих костей! Я, знаете ли, хотел денёк-другой пообожествляться, пока мы не отпустим старину Дыропахаря.

– А я – нет, – ответил Лауреат. – Это должность, от которой я рад избавиться. Мы нашли его беспомощным у моря, а оставили полезным в пещере; он был рабом бога, а стал слугой короля. Чем он займётся потом – его дело. Мы поступили хорошо, снарядив его в странствие – разве сие недостаточно по-божески? К тому же, – заключил Эбенезер, – тебе не пришлось трудиться, как мне, чтобы держать его занятым, иначе ты бы не жаловался; мне было приятно подыскать ему работу. Если мы дойдём до наших золотых городов, то в моём установится республика, а не теократия, и у меня нет ни малейшего желания им править. Вот чему научил меня Дыропахарь.

Бертран улыбнулся.

– Сэр, да ведь вы недолго пробыли господином! По-вашему, я, когда окажусь в моём храме, начну забивать себе голову догмами и декреталиями? Для этого есть разная мелюзга – священники, клерки и вся эта братия. Бог не делает ничего, кроме как сидит и вдыхает благовония, считает деньги и выбирает бабцов.

– Думаю, твое правление на Небесах не затянется, – заметил Эбенезер.

– И не надобно, – огрызнулся лакей.

Спустя какое-то время лес поредел, и за деревьями на западе они увидели немалых размеров поле, на котором аккуратными зелёными рядами росли незнакомые широколистные растения. У Эбенезера ёкнуло в груди.

– Погляди-ка, Бертран! Это не дикарские посевы! – Он придержал одного из проводников и указал на поле. – Как у вас это называется? – спросил поэт громко, словно стремясь наладить общение звучностью. – Какое у этого название? Это англичане посеяли?

Парнишка радостно подхватил слово и закивал:

– Англичане. Англичане. – Затем он пустился в какие-то дополнительные объяснения, в ходе которых Эбенезер услышал слово «табак».

– «Табак?» – вопросил он. – Это табак?

– Как такое возможно? – подивился Бертран.

– В конце концов, тут нет ничего странного, – ответил Лауреат. – Капитан Паунд собирался плыть на широте Азорских островов, которая тянется к Виргиния Кейпс, и на любом клочке суши вдоль этой параллели будет виргинский климат, правильно?

Тогда Бертран пожелал знать, зачем пиратской банде тратить время на земледелие.

– У нас нет доказательств тому, что они пираты, – напомнил Эбенезер. – Они могут с тем же успехом заниматься контрабандой дурмана. Генри Берлингейм рассказывал, как много таких. Или это просто честные плантаторы. Мы же будем надеяться, что так и есть?

На лице Бертрана написалось обратное, но не успел он высказаться, как мальчишки подали знак молчать. Четвёрка крадучись устремилась через последнюю рощу туда, где заканчивался лес, ограниченный берегом реки с севера и вымощенной брёвнами дорогой с запада. Звуки человеческой деятельности донеслись из большого деревянного дома, похожего на склад, явно возведённого белыми людьми. Строение тянулось от мостовой обратно к лесу; по знаку проводников все четверо подкрались к задней стене, откуда с колотящимися сердцами смогли безопасно смотреть вдоль дороги в сторону реки.

– Боже правый! – прошептал Эбенезер.

Доносившийся шум, громыхание и пение, производились несколькими бригадами по трое негров в каждой, которые – босые и обнажённые по пояс – катили по дороге к прибрежной площадке огромные деревянные бочки и распевали по ходу дела. На выступавшей с берега пристани стояла группа простоволосых, необутых мужчин, одетых в выцветшую и драную одежду из шотландской ткани, которые несмотря на обгоревшие на солнцепёке лица и в целом дикую наружность были явно европейского, а не варварского происхождения; они не утруждали себя ничем трудоёмким и только стояли, привалившись к сваям, курили трубки, передавали по кругу глиняный кувшин (после каждого глотка из которого утирали волосатыми предплечьями рты) и наблюдали за тем, как негры переправляют тяжкий груз на пришвартованные лихтеры. При виде этих людей Эбенезер возликовал, но было зрелище ещё волшебнее – настолько, что на глаза навернулись слёзы: посреди широкой реки, которая в том месте достигала, должно быть, почти двух миль, стояло на якоре величавое, с мощной кормой, трёхмачтовое судно, куда переносили груз с лихтеров. С грот-марса свисало полотнище красного, белого и синего цветов, а стяг такой расцветки мог быть только королевским.

– Это никакие не бандиты, а честные английские плантаторы! – рассмеялся Эбенезер. – Нас вынесло на один из островов Вест-Индии!

И хотя все призывали его к молчанию, поэт с радостным криком бросился на дорогу и побежал к причалу, гикая и улюлюкая. Юные дикари метнулись в лес; Бертран, оцепеневший от страха и полный тоски, прижался к стене склада и стал смотреть.

– Земляки! Земляки! – заголосил Лауреат.

Негры перестали петь и бросили работу, провожая его взглядами, белые тоже удивлённо обернулись на зов. Зрелище и впрямь было исключительно необычное: Эбенезер, после многомесячных тягот на корабле ещё более тощий, чем всегда, скакал по бревенчатому тракту, как взъерошенный аист. Ноги были босы и сбиты, рубашка и штаны превратились в лохмотья; бритый налысо и безбородый в момент похищения с «Посейдона», он отпустил и шевелюру, и бороду, так что теперь его космы, хоть всё же не очень длинные, совершенно спутались и свалялись. Вдобавок к этому он загорел сильнее плантаторов и был, как минимум, настолько же грязен – вылитый изгой – а спешка его казалась тем более гротескной, что он обнимал себя обеими руками, поскольку по-прежнему нёс покоробленные листы журнала.

– Земляки! – выкрикнул Эбенезер вновь, достигнув причала. – Скорее что-нибудь скажите, дайте услышать ваш язык!

Мужчины переглянулись, некоторые затоптались на месте, а другие озадаченно присосались к трубкам.

– Он полоумный, – предположил один и, не успев отступить, очутился в объятиях.

– Вы англичанин! Боже правый, вы англичанин!

– А ну отвали!

Эбенезер ликующе указал на море.

– Сэр, куда направляется это судно, коль скоро вы правоверный англичанин?

– В Плимут, с флотилией…

– Слава тебе, Господи! – Он подпрыгнул, ударил в ладоши и крикнул в сторону склада, – Бертран! Бертран! Это честные англичане! А скажите-ка, молю вас, замечательный англичанин, – произнёс он и вцепился в другого плантатора, который, поскольку позади него простиралась вода, не смог убежать, – что это за остров, куда меня вынесло? Барбадос или какой-нибудь из Антильских?

– Да у тебя мозги пропитались ромом, – рыкнул плантатор, с силой высвобождаясь.

– Значит, Бермуды! – провопил Эбенезер. Он упал на колени и обхватил одетые в брюки ноги собеседника. – Скажите, что это Корво или какой-то другой остров, о котором я не слыхивал!

– Ни тот, ни другой, и вообще это не остров, – ответил плантатор. – Это же сраный Мэриленд, протри свои чёртовы глаза.