К добру ли, к худу, Лауреат нашёл воду тёплой; первоначальный шок от погружения схлынул к тому времени, когда Эбенезер всплыл на поверхность, а открыв глаза, увидел кормовые огни шлюпа, которые горели уже в нескольких ярдах и неуклонно удалялись. Но несмотря на умеренную температуру воды, сердце поэта оледенело. Он едва осознавал своё положение: на первый план выступала вовсе не близость смерти, а последнее заявление капитана Паунда: мол, настоящий Эбенезер Кук находится в Сент-Мэри-сити. Ещё один самозванец! Что же это за фантастический заговор? Конечно, существовала возможность, будто это Берлингейм, столь ловкий в притворстве, благополучно прибыл на место и счёл полезным изобразить поэта, дабы и дальше морочить Куда. Но если, как можно было предположить, он узнал от пассажиров «Посейдона» о пленении Эбенезера, то уж наверняка сообразил бы, что присвоение личности подвергнет жизнь друга опасности, а коли решил, что протеже и подопечный мёртв, то вряд ли достало бы ему бессердечия для самозванства. Нет, более вероятна вина самого Куда. И для каких чёрных дел приспособят его имя? Эбенезер содрогнулся от одной мысли. Он сбросил обувь, чтобы получше держаться на плаву; нехотя отпустил и драгоценную рукопись, после чего стал барахтаться по возможности тише, стремясь беречь силы.

Но зачем? Безнадёжность ситуации начала вырисовываться. Огни шлюпа уменьшались вдали, затмеваемые каждой волной; вскоре они исчезнут совсем, а других нет. Насколько ему было известно, он находился в водах средней Атлантики, в десятках миль от суши уж точно, и вероятность встретить другой корабль даже при свете дня была столь эфемерной, что казалась немыслимой. Да и ночь только наступила: до рассвета оставалось не меньше восьми часов, и Эбенезер едва ли, хоть море не было бурным, мог надеяться продержаться так долго.

«Воистину, я погибну! – воскликнул он про себя. – Ничего другого не остаётся!»

На эту тему он размышлял частенько. По сути, всегда – ещё со времён Сент-Джайлса, детской поры, когда они с Анной играли в святых и Цезарей, или Генри читал им истории из прошедших эпох. Смерть завораживала его. Что чувствует грабитель или убийца, когда восходит на плаху? Падающий скалолаз, когда видит камни, которые вышибут ему потроха и мозги? Ночами они с сестрой рассматривали меж спален все им известные формы гибели, сравнивали конкретные муки и ужасы. Близнецы даже экспериментировали со смертью: однажды со всею силой, на какую решились, оба приставили к груди острие канцелярского ножа, но никому не хватило храбрости пустить кровь; в другой раз попробовали душить друг друга – проверяли, кто дольше протянет без крика. Но самой лучшей игрой была задержка дыхания, а именно – взглянуть, у кого хватит смелости до потери сознания не дышать. Этой цели так и не достиг никто, но состязание довело продолжительность их усилий до невероятных границ: они покрывались пятнами, выпучивали глаза, стискивали зубы, но, наконец, делали взрывной вдох, который лишал их сил. Сия забава неописуемо возбуждала: никакая другая не подводила так близко к ощущению смерти, особенно если в последние отчаянные мгновения представлялись погребение заживо, утопление или какая-нибудь иная невозможность дышать.

Потому не удивительно, что нынешние невзгоды Эбенезера, сколь бы не отличались от наличного опыта, ни в коей мере не были в диковину его воображению. Ему доводилось обдумывать даже такие варианты, как сошествие в ночи с доски, борьба с пучиной за глоток воздуха и вид удаляющихся кормовых огней. Эбенезер почти знал заранее, как ощутится такой конец: вода, которая перехватит горло и обожжёт нос, судорожный кашель, призванный исторгнуть её, и неизбежное вдыхание воздуха при отсутствии оного, просачивание воды в лёгкие, затем головокружение, чудовищное распирание в голове и груди, а хуже всего – исступление, стремление физической оболочки не умереть, та бездумная жажда воздуха, которая в последние секунды невыразимо растерзает тело и душу. Когда они с Анной выбирали себе смерть, то утопление – наряду со сгоранием, медленным раздавливанием и тому подобными затяжными страданиями – было мигом отвергнуто, а известия о том, что кто-то и впрямь претерпел такой конец, пробирали их до дурноты. Однако в душе́ факт смерти и все эти чувственные предвкушения оставались для Эбенезера сродни тем жизненным, историческим и географическим обстоятельствам, которые, в силу образования и природной предрасположенности, он всегда рассматривал с позиции рассказчика: отвлечённо признавал их окончательность, опосредованно играл их ужасом, но никогда, ни разу не смог впитать по-настоящему. Жизнь есть история – да, он допускал это; истории заканчиваются – поэт и здесь соглашался, ибо как без этого приступить к следующей? Но то, что сам рассказчик должен прожить отдельную историю и скончаться – немыслимо! Немыслимо!

Даже сейчас, хотя он не видел ни малейших оснований обнадёживаться и знал, что ужасные две минуты не за горами, его отчаяние пребывало таким же отвлечённым, ужас – таким же опосредованным, как в сент-джайлской спальне по ходу игры в умирание или в летнем домике при разыгрывании пьесы. Бертран, предположил он с некоторой завистью, уже задохнулся в своей воде и отмучился; нет никакой причины, почему бы и ему не покончить с делом за раз. Но Эбенезер продолжал барахтаться не просто от страха; дело было и в той же органической несостоятельности, которая не давала ему пустить себе кровь, довести себя до бесчувствия или искренне признать, что Римская Империя действительно существовала на свете. Шлюп скрылся. Не было видно ничего, кроме звёзд, и не было слышно ничего, кроме плеска воды вокруг шеи, и всё-таки его дух оставался почти спокоен.

Тут поэт услыхал по соседству некое бурление, сердце забилось. «Акула!» – подумал он и ещё пуще позавидовал Бертрану. Нечто, не приходившее ему в голову! Отчего он не утопился сразу? Тварь плеснула ближе; ещё одна волна, и они очутились в едином русле. Едва Эбенезер метнулся в противоположную сторону, как его левая нога шаркнула по чудовищу.

– Ай! – взвизгнул он, и некто, точно так же напуганный, крикнул: «Нет!»

– Боже правый! – сказал поэт, гребя обратно. – Бертран, это ты?

– Господин Эбен! Слава Богу, а я-то решил, тут змий морской! Вы не утонули?

Они обнялись, окунулись, потом вынырнули, брызгаясь водой.

– Вперёд! Значит, мы ещё поживём! – сказал поэт, счастливый, словно лакей пригнал лодку. Бертран заметил, что это, в конце концов, лишь вопрос времени, а Эбенезер с чувством парировал, что умирать в компании не так страшно, как одному.

– Что если нам сделать это сейчас же вместе? – спросил он в том же настрое, в каком предлагал Анне дыхательную игру.

– В любом случае остались минуты, – ответил Бертран. – Мускулы мои уже отказывают.

– Посмотри вон туда, как померкли звезды, – Эбенезер указал в сторону тёмной полоски на западном горизонте. – По крайней мере, нам не придётся терпеть эту бурю.

– Мне-то уж точно нет. – Лакей тяжело дышал, устав барахтаться. – Ещё минута, и – конец.

– Друг мой, как бы ты ни ранил меня прежде, я прощаю тебя. Мы уйдём вместе.

– Пока не пробил час, – запыхтел Бертран, – я кое-что скажу вам, сэр…

– Никаких «сэров»! – вскричал поэт. – По-твоему, морю не всё равно, кто слуга, а кто господин?

– …это насчёт моей игры на «Посейдоне», – продолжал Бертран.

– Давно прощено! Ты проиграл мои деньги, искренне надеюсь, что они тебе пригодились! Зачем мне они теперь?!

– Дело не только в этом, сэр. Помните, пастор Табмен предложил ставки…

– Прощено! Что мне терять, когда ты ощипал меня дочиста?

Но Бертран не угомонялся.

– Каким же я был подлецом, сэр! Отзывался на ваше имя, ел на вашем месте, притязал на почести, положенные вам по должности…

– Ни слова больше об этом!

– Мне думалось: «Это он должен корячить Люси на этих простынях, а не я», – а потом я ещё и проиграл ваши сорок фунтов! А вы-то сэр, всё это время в кормовом гамаке страдали за меня!

– Всё прошло и забыто, – ласково молвил Эбенезер.

– Сэр, выслушайте! Когда кончился тот ужасный шторм, и мы пошли на запад, я поклялся себе вернуть ваши деньги и сверх того, возместить вам лишения. Пастор затеял новое надувательство с подходом к Виргиния Кейпс, и я задумал тайком переманить мисс Люси на свою сторону. Тогда мы надувалу бы и надули!

– Намерение богоугодное, но тебе было нечего ставить…

– Как и некоторым другим одураченным, – ответил Бертран. – Они грозились прибить Табмена, пусть он и духовное лицо. Но он почуял неладное и дал им шанс ещё раз сделать ставку на Мэриленд. Им ничего не оставалось, как заложить ту или иную собственность…

– Чёрт побери! – вскричал Эбенезер. – Под сутаной укрылся настоящий еврей!

– Он составил бумаги, что заправский адвокат; нам пришлось подписаться, и мы смогли спорить на собственность.

– Ты подписал закладную? – спросил Эбенезер, не веря ушам.

– Да, сэр.

– Господи Боже! На что?

– На Молден, сэр. Я…

– На Молден?! – Потрясение поэта было столь велико, что он забыл барахтаться, и очередная волна накрыла его с головой. Вновь обретя дар речи, он вопросил: – Но ты ведь поставил не больше фунта-другого?

– Не стану скрывать, сэр – намного больше.

– Значит, десять фунтов? Двадцать? Да ладно, приятель! Что такое для тонущего сорока фунтами больше? Что мне с того, если ты просадил сотню?

– Именно так я и думаю, сэр, – слабо промолвил Бертран; силы почти покинули его. – Только потому и сказал, раз мы тонем. Гляньте, приближается тьма! Я, кажется, слышу, как там и море вздымается, но дождя не почувствую – меня уже не будет здесь. Прощайте, сэр.

– Постой! – выкрикнул Эбенезер и схватил слугу за руку в стремлении удержать.

– Мне конец, сэр, отпустите меня.

– А я, Бертран, отправлюсь с тобой! Скажи, ты проиграл двести фунтов?

– То была всего-навсего закладная, – ответил слуга. – Кто говорит, что я проиграл хоть фартинг? Насколько я знаю, сейчас вы богаты.

– Сколько же ты поставил, дружок? Триста фунтов?

Бертран перестал баламутить воду и пошел бы ко дну, если бы Эбенезер, неистово барахтаясь, не удержал его одной рукой за грудки.

– Какая разница, сэр? Я поставил всё.

– Всё?!

– Землю, имение, дурман на складе – теперь это принадлежит Табмену.

– Заложил моё наследство?!

– Прошу вас, сэр, дайте мне утонуть, если сами не хотите.

– Дам! – пообещал Эбенезер. – Милый Молден пропал? Тогда прощай, и да простит тебя Бог!

– Прощайте, сэр!

– Стой, я покамест с тобой! – Господин и слуга обнялись. – Прощай! Прощай!

– Прощайте! – снова крикнул Бертран, и они ушли под воду. Оба немедленно расцепились и протолкнулись наверх глотнуть воздуха.

– Так не пойдёт! – с трудом выговорил Эбенезер. – Прощай!

– Прощайте! – согласился Бертран. Они снова обнялись, окунулись и опять вырвались на свободу.

– У меня не получается, – заявил слуга, – хотя мои мускулы еле двигаются, они выносят меня наверх.

– Тогда adieu, – мрачно промолвил поэт. – Твоё признание даёт мне силы умереть в одиночку. Прощай!

– Прощайте!

Как и прежде, Эбенезер сделал перед погружением вдох, а потому не мог добиться большего, чем опустить в воду лицо. На сей раз, однако, он принял решение: выдохнул воздух, попрощался с миром и погрузился всерьёз. Мгновением позже он вынырнул вновь, но по иной причине.

– Дно! Бертран, я нащупал дно! Здесь не будет и двух фатомов[157] в глубину!

– Нет! – ахнул лакей, который и сам почти скрылся под водой. – Как такое возможно посреди океана? Небось там был кит или ещё какое чудище.

– Там было твёрдое песчаное дно! – настаивал Эбенезер.

Он вновь, уже бесстрашно, отправился вниз и с глубины не больше восьми футов предъявил в доказательство горсть песка.

– Тогда это отмель, наверное, – заключил Бертран, не будучи впечатлён. – Что сорок фатомов, что два, нам всё равно не встать. Прощайте!

– Подожди! Там не туча, дружок, а остров, к которому нас вынесло! А звёзды прячутся за скалами. А звук – шум прибоя!

– Мне не доплыть.

– Доплывёшь! До берега меньше двухсот ярдов, но встать удастся и раньше!

Опасаясь за собственную выносливость, Эбенезер не стал тратить время на дальнейшие уговоры, погрёб на запад к беззвёздному небу и вскоре услышал, как Бертран пыхтит и плещется позади. С каждым гребком догадка выглядела всё более правдоподобной: шорох прибрежных волн стал отчётливее, а тёмные абрисы обозначились резче.

– Если не остров, то хотя бы скала, – бросил он через плечо, – и мы будем высматривать корабли.

Через сотню ярдов они уже не смогли плыть; к счастью, Эбенезер обнаружил, что стоя на цыпочках он аккурат касается водной поверхности подбородком.

– Вам хорошо, вы высокий, – пожаловался Бертран, – а мне придётся погибнуть в шаге от суши!

Но хозяин и слушать не пожелал – он велел лакею плыть следом, держась за поэтовы плечи. Вышла сущая канитель, особенно для Эбенезера, который касался дна лишь подушечками стоп – груз лишал его равновесия на каждом шагу, и, хотя Бертран ехал смирно, его вес постоянно удерживал Лауреата на глубине, так что вздохнуть удавалось лишь между волнами. Продвигались они следующим манером: наступая на мелководье, Эбенезер становился получше и делал вдох; когда накатывала волна, он выпрастывал руки от груди и, окунувшись с головой, проходил фута два, но один из них скрадывался откатом прежде, чем получалось встать заново. Получаса, за которые они покрыли не больше сорока-пятидесяти футов, хватило, чтобы истощить его силы, но к этому моменту глубина уменьшилась ровно настолько, чтобы встал и лакей. Им понадобилось ещё тридцать минут, чтобы преодолеть оставшееся расстояние: будь волны повыше, они могли бы всё равно захлебнуться, но те не превышали двух футов, а чаще бывали меньше одного. Наконец, Эбенезер и Бертран достигли галечного берега и, слишком уставшие для разговоров, на карачках подползли к ближайшей скале, где некоторое время пролежали как бы в обмороке.

Однако теперь, несмотря тёплую ночь и защищённость каменной глыбой от западного ветра, они сочли место отдыха слишком холодным и были вынуждены поискать укрытие получше, пока не просохнет одежда. Двое направились вдоль моря на север и оказались довольно везучими, так как нашли невдалеке участок, где открывавшаяся на берег лесистая расселина рассекала исполинский песчаный камень. Здесь между карликовыми соснами и восковником росли высокие сорняки, похожие на пшеницу; неприкаянцы свернулись калачиком, словно зверьки в гнезде, и забылись до рассвета.

В итоге разбудили их песчаные мухи: десятки насекомых прыгали и ползали по ним, привлечённые, к счастью, не голодом, а теплом тел. Мухи и защекотали их до того, что оба проснулись.

Эбенезер вскочил и недоумённо огляделся.

– Господи! – рассмеялся он. – Я забыл!

Бертран тоже встал, и песчаные мухи – на самом деле вовсе не паразиты – запрыгали, словно оглашенные, в поисках укрытия.

– И я, – сказал он голосом сиплым от холода. – Мне снилось, будто я в Лондоне с моей Бетси. И эта нечисть разбудила меня, пошли ей Господь чуму!

– Но мы живы. Это больше, чем стоило ожидать.

– Спасибо, сэр! – Бертран упал перед поэтом на колени. – Се католический святой, спасающий человека, который его разорил!

– Не делай из меня святого сегодня, а то увидишь иезуита завтра, – заявил Эбенезер. Тем не менее он был польщён. – Я, без сомнения, пожалею, что не утонул, когда отец услышит новости!

Бертран сцепил кисти.

– Сэр, я сделал вам много зла, за которое поплачусь в аду, причём скоро – и да пребуду в пламени один. Однако клятвенно клянусь сей миг, что я навеки ваш раб, с которым вы поступайте, как пожелаете, и если нас когда-нибудь спасут с этого острова, я жизнь положу, но верну вам потерянное.

Лауреат, обескураженный этими торжественными заявлениями, ответил:

– Не смею о том просить, а то ещё заложишь мою душу!

Эбенезер предложил немедленно отправиться искать пищу. День стоял ясный и тёплый для середины сентября; они же продрогли насквозь и, когда стряхнули с себя песок, обнаружили, что суставы закоченели, а мышцы все до единой болят от ночных трудов. Впрочем, одежда просохла, не считая тех боков, на которых спали, и им хватило чуть потоптаться да поразмахивать руками, чтобы разогнать тёплую кровь. У них не было ни шляп, ни париков, ни обуви, но в остальном прочное моряцкое одеяние оказалось подходящим. Однако им нужно было найти еду, хотя Эбенезер жаждал исследовать остров немедленно, но их желудки урчали, а сил было не так много. С приготовлением пищи забот не предвиделось: Бертран курил, потому носил в кармане маленькое огниво, и, хотя фитиль отсырел, кремень и кресало оставались будто новенькие, а на берегу валялось полным-полно плавника и высушенных водорослей. Отыскать же что-нибудь для готовки было делом другим. Леса, несомненно, кишели мелким зверьём; над побережьем парили и перепархивали чайки, зимородки, дергачи и кулики, а на мелководье, конечно, водилась рыба, но охотиться было нечем.

Бертран снова пришёл в отчаяние.

– Судьба играет с нами отменно жестокую шутку, обрекая на медленную смерть вместо быстрой!

И, несмотря на недавнюю благодарность, он грубо отверг разнообразные предложения по созданию оружия, а в итоге выдал известное негодование в адрес Эбенезера за то, что тот его спас. Действительно, вскорости слуга оставил поиски средств как безнадёжные и отправился собирать хворост, объявив о намерении голодать хотя бы с относительными удобствами. Поэт же, предоставленный сам себе, решил немного пройтись по берегу, надеясь в пути обрести вдохновение.

Пляж тянулся далеко. По сути, остров оказался немаленьким, так как хотя береговая линия в обоих направлениях изгибалась и скрывалась из виду, а её повторное появление на юге вдали наводило на мысли о бухте или заливе, возможно – нескольких; не удавалось определить, где именно закруглялся периметр суши. В глубине же не было видно ничего, кроме череды слойчатых скал, изъеденных морем и выветренных до разных оттенков оранжевого и бурого, а также верхушек деревьев в лесу, что уходил от утёса – корни одних были наполовину обнажены, другие уже рухнули с шестидесяти или ста футов на берег, а песок и солёный воздух отполировали их до оловянного блеска. Если взобраться на эти скалы – какие узришь чудеса?

Эбенезер провёл в море около полугода, но никогда не видел его таким спокойным. Прибоя не было вовсе, только рябь там и тут, да волны высотой меньше пары ладоней. Шагая, он подметил мелкую рыбёшку, сновавшую на мелководье, и стайку морского окуня в нескольких футах от берега. Попадались даже крабы, каких он не видывал; при его приближении они разбегались в стороны; в воде их панцири выглядели оливковыми на фоне жёлтого песка, но те, которые он находил на суше, были поджарены солнцем до красновато-оранжевого оттенка.

«Пошли мне, Господи, сеть!»

За поворотом, чуть поодаль от того места, где они выползли из воды, ему открылось поразительное зрелище: по всей береговой полосе близ линии водорослей и плавника, обозначавшей зону высокого прилива, валялись листы белой бумаги; другие колыхались и перекатывались на морской глади. При мысли, что здесь могут быть люди, к лицу Эбенезера прихлынула кровь, и не вполне от радости… На самом деле он испытал слабое, но неоспоримое, странное облегчение, когда оказалось, что перед ним – история о Хиктопике и Смеющемся Короле Аккомаков, но всё же поэт не мог однозначно сказать, отчего ему полегчало. Он собрал все страницы, какие сумел, хотя чернила размылись до такой степени, что прочитать удавалось лишь отдельные слова; высохнув, бумаги отлично сгодятся для розжига.

Эбенезер отправился с ними назад, лениво размышляя о приключениях Джона Смита. Быть может, его странное удовольствие проистекало из того факта, что и он, как Смит, находился в terra incognita[158]? Или дело было в чём-то ещё? Поэт понадеялся, что они, по крайней мере, не встретят индейцев вроде тех страшных малых, которые гарпунили у берега рыбу, когда Смит наткнулся на них…

– Святые угодники! – вскричал Эбенезер и поцеловал чудотворный журнал.

Час спустя их обед готовился на костре: семь порядочных окуней в полфута длиной после очистки жарились, проткнутые зелёным лавровым вертелом, а на тонком куске сланца, какой можно было найти где угодно вдоль скал – четыре краба, исключительно в качестве эксперимента, в собственном соку. Тех, что были с прочными панцирями, не удавалось пригвоздить, но Бертран в ходе погони за ними обнаружил других – похожих внешне, но с оболочками нежными, что у твоего испанчонка; они кучковались близ берега в морской траве. Не остались и без воды: в десятке мест у подножия скал Эбенезер нашёл природные источники, бившие вроде как сквозь залежи твёрдой глины, откуда потоки стремились к морю по руслам из глины помягче, попадавшимся через каждую сотню-другую шагов. К этим источникам приходилось приближаться с осторожностью, ибо русла были скользкими, а в отдельных местах – предательски зыбкими, как выяснил Эбенезер: там, где поверхность казалась каменистой, иной раз можно было провалиться по колено. Но вода оставалась чистой и вкусной, ибо просачивалась сквозь камень, и до того холодной, что ломило зубы.

Чтобы сполна получить выгоду от солнца, готовили на берегу. Бертран, вновь униженный озарением господина, занимался стряпней; Эбенезер же отдыхал, привалившись спиной к рухнувшему дереву; он довольствовался тем, что жевал тростинку и смотрел на шипящих крабов.

– Как полагаете, где мы находимся? – осведомился лакей, к которому с хорошим настроением вернулось и любопытство.

– Бог весть! – бодро ответил поэт. – Ясно, что это какой-то атлантический остров, и на картах его, возможно, не найти, иначе Паунд вряд ли выбрал бы такое место, чтобы избавиться от нас.

Гипотеза донельзя обрадовала слугу.

– Я слышал, сэр, об Островах Блаженных[159] – старуха Твигг в Сент-Джайлсе любила о них говорить, когда разыгрывалась подагра.

– Отлично помню! – рассмеялся Эбенезер. – Разве не известно мне с колыбели, как она простояла весь путь от Мэриленда, высматривая их?

– Думаете, это они и есть?

– Вполне возможно, чёрт побери, – согласился поэт. – Но океан кишит островами, о которых людям ничего не ведомо. Сколько раз дражайшая Анна и я молили Берлингейма о них рассказать! Гроклант[160], Хеллуланд[161], Стокафикса[162] и прочие!.. Сколько запойных часов я провёл над книгами Дзено Венецианца, Пьетро Мартире д’Ангьера и славного Хаклюйта[163] о странствиях! Даже в Кембридже, где лучше бы мне заниматься другими вещами, я вечера напролёт изучал древние карты и манускрипты. Там, в колледже Магдалины, в старинной «Книге Лисмора»[164] мне довелось обнаружить описание Островов Блаженных, по которым томилась милая старушка Твигг, и я прочёл, как их открыл Святой Брендан. Оттуда же узнал о лесистом острове Маркланд[165], и о Фрисланде[166], и об Икарии[167]. Кто подскажет, как называется этот? Возможно, здесь поднялась из вод Атлантида, или сие – Затонувшая земля Бусс, открытая Фробишером[168]; быть может – Бра, где женщины жестоко страдают, вынашивая детей, или волшебный остров-колыбель Дакули[169], куда они отправляются облегчить роды.

– Мне всё равно, лишь бы дикари не убили, – заключил Бертран. – Я боюсь этого с тех пор, как мы ступили на берег. Вы читали, как негритянки обращаются с мужьями?

– Разделяю твой страх, – признал Эбенезер. – На некоторых островах людей нет; другие, как знаменитая Сибола[170], славится чудесными городами. Третьи похожи на Эстотиленд[171], жители которого искушены во всех искусствах и читают по-латыни; ещё некоторые подобны соседнему Дрогио[172], где, по словам Дзено, дикари поедают своих пленников.

– Молю Небеса, пусть это будет не Дрогио!

– Как поедим, взберёмся на вершину скалы, – заявил Эбенезер. – Может быть, мне удастся назвать остров, если я увижу его целиком. – Поэт пустился объяснять, что хоть местонахождение и размер островов меняется от карты к карте, но в отношении их очертаний меж картографами существует некоторое согласие. – Если, допустим, он имеет форму большого креста, то это, бесспорно, Майда[173]; если крохотный, то несомненно – Танмар[174], о котором говорил Пьетро Мартире. Большой параллелограмм – Антилия[175], поменьше – Сальваджио. По простому прямоугольнику мы узнаем Илла Верде[176], а по пятиугольнику – Рейллу. Если мы откроем, что сей клочок суши совершенно круглый, то нам придётся поискать внутренние особенности: коль скоро его надвое рассекает река, то станет ясно – это Бразил[177], но если окажется, что он подобен кольцу, охватывающему внутреннее озеро, в котором имеется пропасть собственных островков, то значит, нам Небеса улыбнулись так, как никогда не улыбались Коронадо, ибо это будет Сибола – Остров Семи Золотых Городов!

– Хоть бы так, Святые сердца! – промолвил Бертран, поджаривая рыбу. – А как по-вашему, в золотом городе не едят чужаков?

– Нет, там скорее примут нас за богов и будут всячески ублажать, – успокоил Эбенезер.

– Пресвятая Мария, тогда я молюсь и надеюсь, чтобы это был Остров Семи Городов; я возьму себе три, а вам пусть будут остальные, вместо Молдена! Сказано ли что-нибудь в книге о тамошних женщинах? Упитанные они или тощие? Хороши ли лицом?

– Ничего такого не припоминаю, – ответил поэт.

– Боже мой, сэр, давайте же поскорее управимся с этой рыбой! – воззвал Бертран, стряхивая окуней с лаврового вертела на чисто вымытые сланцевые пластины, с которых предполагалось есть. – Жду не дождусь, когда увижу мои золотые города!

– Не торопись, это может быть и совсем не Сибола. Кто знает, может он имеет форму руки, и в этом случае наша песенка спета: такую форму имеет Остров Руки Сатаны, один из Insulae Demonium – демонических островов.

Сия последняя возможность отрезвила их достаточно, чтобы в полной мере вкусить окуней и мягких крабов, которых они приправили голодом, ели руками и запивали холодной водой из раковин. Затем положили по крабу в карманы – прямо с жиром – и по расселине взобрались на вершину скалы, откуда, к своей досаде, не увидели ничего, кроме открытого моря с одной стороны и деревьев с другой. Солнце ещё стояло на сорок пять градусов над восточным горизонтом, осталось несколько часов для исследований, прежде чем думать об обеде и ночлеге.

– Какой предлагаете курс, сэр? – спросил Бертран.

– У меня есть план, – ответил Эбенезер. – Но прежде, чем я изложу, скажи, какой курс предлагаешь ты?

– Не мне высказываться, сэр. Призна́юсь, что уже наговорил много лишнего, но это в прошлом. Вы спасли мне жизнь и простили причинённый мною вред – я буду плясать любые танцы под вашу дудку.

Эбенезер согласился с уместностью этих рассуждений, но всё же оспорил их.

– Мы выброшены на какой-то Богом забытый остров вдали от мира боб-париков и фаллоимитаторов, – заметил он. – Какой здесь смысл в титуле «Поэт-Лауреат» или ярлыках «слуга» и «хозяин»? Ты один человек, я другой, и ничего сверх.

Бертран с минуту обдумал это.

– Честно говоря, у меня есть предпочтения, – сказал он. – Будь решение за мной, я бы опрометью бросился вглубь. Быть может, мы ещё до обеда найдём один-другой золотой город.

– Мы не знаем наверняка, Семи ли Городов этот остров, – напомнил ему Эбенезер, – и босиком мне идти туда тоже совсем не хочется. Что предлагаю я, так это шагать вдоль берега и выяснить длину, а также форму острова. Возможно, тогда мы установим, где очутились, или узнаем, что за люди тут живут, если они вообще есть. Более того, у нас полно бумаги и угольков для письма: будем считать шаги до каждого поворота и рисовать карту на ходу.

– Так-то оно так, – согласился лакей, – но это означает, что нам придётся снова есть рыбу и мягких крабов, а ночевать опять на земле. Если же мы поспешим вглубь, то, быть может, откушаем с золотых тарелок, а поспим, о Небо, на золотых постелях! – Тон его стал возбуждённым. – Только представьте нас, сэр, парочкой кровожадных богов! Не сойдёмся ли мы, божки, с их девами и не начнём ли в одно прекрасное воскресенье собирать пожертвования? Клянусь, эта должность получше, чем ничтожное святошество Балтимора! Я бы и с Папой не поменялся!

– Всё это может произойти, – согласился Эбенезер. – С другой стороны, мы можем наткнуться на чудовищ или дикарей-индейцев, которые съедят нас на обед. По-моему, разумнее немного побродить вокруг и сориентироваться: что такое несколько дней для бессмертного бога?

Достоинство такого плана было неоспоримо; Бертран, сколь неохотно бы он ни откладывал даже на день радость стать божеством, не собирался сделаться пищей ни для каннибалов, ни для драконов – существование тех и других лакей мог скептически воспринимать в Лондоне, но не здесь, а потому согласился если не с энтузиазмом, то с готовностью. Они вновь спустились на берег, отметили точку отбытия шестом, к которому привязали клочок Бертрановой рубахи, и пошли на север. Эбенезер начал считать шаги.

Он не дошёл и до двухсот, когда слуга схватил его за руку.

– Чу! – прошептал тот. – Вон там, слушайте!

Оба замерли. Из-за рухнувшего дерева, которое находилось чуть впереди, ветерок донёс звук, и волосы от него встали дыбом: наполовину стон, наполовину нестройный напев, заунывный и дикий.

– Бежим! – шепнул Бертран. – Это одно из тех самых чудищ!

– Нет, – возразил Эбенезер, покрываясь мурашками. – Это не зверь.

– Значит, голодный дикарь, давайте же!

Крик доплыл до них вновь.

– Мне кажется, Бертран, что это звук боли, а не голода. Там лежит какое-то существо, придавленное вон тем бревном.

– Ну так помоги ему Бог! – вскричал слуга. – Если мы подойдём, его друзья набросятся на нас сзади и приготовят к обеду.

– Ты так легко откажешься от должности? – поддразнил его Эбенезер. – Что же ты за бог, если не поможешь своим почитателям?

Жалобный звук долетел в третий раз, и, хотя лакей стоял слишком устрашённый, чтобы пошевелиться, поэт приблизился к упавшему дереву и заглянул через него. На песке ничком лежал обнажённый чернокожий мужчина со связанными запястьями и лодыжками; спина была покрыта рубцами от порки, а из тысячи порезов и царапин на ногах в песок стекала кровь. То был высокий, мускулистый человек в расцвете лет, но явно измученный; кожа была влажной, а пятнистый кровавый след тянулся до кромки воды. Едва Эбенезер, незамеченный, глянул на него сверху, как тот могучим усилием приподнял голову и возобновил вопли, лопоча на дикарском наречии.

– Поди сюда! – позвал поэт Бертрана и перелез через бревно.

Негр перевернулся на бок и прижался к стволу, дико взирая на пришельца. Он был приятным малым с высокими лбом и скулами, массивными надбровными дугами поверх огромных глазных белков, с приплюснутым носом и почти наголо выбритым черепом, который – как щёки, лоб и плечи – был изрезан диковинными узорами.

– Господь Всемогущий! – вскричал, завидев его, Бертран. Глаза чернокожего выкатились в его сторону. – Это настоящий дикарь!

– У него руки связаны за спиной, и он изранен камнями, по которым полз.

– Тогда бежим! Ему нас нипочём не догнать!

– Напротив, – возразил Лауреат и, повернувшись к негру, произнёс отчётливо и громко: – Дай-мне-развязать-верёвки.

Ответом стал залп причудливой стрекотни; чернокожий явно ожидал, что его убьют.

– Нет, нет, – запротестовал Эбенезер.

– Заклинаю вас, сэр, не делайте этого! – сказал Бертран. – Подлец набросится на вас, едва освободится! По-вашему, эти варвары имеют понятие о благодарности?

Поэт пожал плечами.

– Возможно, они знают о ней не меньше некоторых. Разве его, как нас, не бросили умирать в море, и он не добрался до берега, напрягая все свои силы? Я-Поэт-Лауреат-Мэриленда, – объявил он чернокожему, – я-не-причиню-тебе вреда. – В качестве иллюстрации Эбенезер замахнулся палкой, как бы желая ударить, но вместо этого переломил её о колено и отшвырнул, мотая головой с улыбкой. Указав на себя и Бертрана, он сердечно обнял лакея за плечи и произнёс: – Мы-с-этим-человеком-друзья. Ты, – он поочерёдно указал на всех троих, – тоже-будешь-нам-другом.

Мужчина выглядел по-прежнему перепуганным, но теперь в его взгляде проступило, скорее, подозрение, нежели ужас. Он заскулил, когда Эбенезер силком принялся развязывать ему руки, а Бертран, по настоянию хозяина и нехотя, занялся верёвками на ногах.

Поэт потрепал его по плечу:

– Не бойся, дружок.

Над узлами пришлось потрудиться, так как те разбухли от воды и туго затянулись стараниями пленника вырваться на свободу.

– Кто, по-вашему, его связал? – спросил Бертран. – Я думаю, это то самое «человеческое жертвоприношение», о котором вы рассказывали – что жители золотых городов используют его вместо денег по Субботам.

– Вполне возможно, – согласился Эбенезер. – Должно быть, его пленители поистине умные люди, а не простые дикари, иначе им было бы нипочём не сплести такую прочную, с такими петлями верёвку. Наверное, они везли его на заклание, когда он сбежал, а может, его приуготовили какому-нибудь морскому божеству. Будь прокляты эти узлы!

– Во всяком случае, – сказал Бертран, – им вряд ли понравится, что мы его освободили. Это всё равно что украсть из церковной кружки.

– Им незачем знать об этом. К тому же мы их законные боги, разве нет? Как поступать с подношениями – наше личное дело.

Последнее поэт, разумеется, сказал в шутку. Они распустили оставшиеся узлы и отступили на несколько шагов безопасности ради, не будучи уверены в действиях пленника.

– Побежим в разные стороны, – сказал Эбенезер. – Когда он погонится за мной, ты будет преследовать его сзади.

Чернокожий, всё ещё настороженно озираясь, стряхнул ослабленные путы и с трудом поднялся на ноги. Затем, словно осознав, что свободен, потянулся, широко оскалился, воздел руки к солнцу и произнёс короткую речь, украсив обращение жестами в сторону спасителей.

– Посмотрите, какой здоровенный! – подивился Бертран. – Даже Боабдиль ему не чета!

При упоминании Мавра Эбенезер нахмурился.

– Похоже, теперь он обращается к солнцу – наверное, с благодарственной молитвой.

– Вот жеребец-то!

Затем, к неудовольствию обоих, негр кончил говорить и повернулся к ним лицом, даже шагнул.

– Бежим! – крикнул Бертран.

Но никакого насилия не последовало; вместо этого чернокожий пал ниц у их ног и, бормоча благоговейно, поочерёдно обнял лодыжки обоим; не встал он и когда покончил с делом – остался на коленях, уткнувшись лбом в песок.

– Святый Боже, сэр! Что это значит?

– Наверняка не скажу, – ответствовал Эбенезер, – но мне кажется, что ты получаешь желаемое: сие создание простилось с солнцем и приняло нас за своих богов.

– Чёрт побери, – тревожно промолвил лакей. – Мы не просили об этом! Чего же, во имя всего святого, он захочет от нас?

– Кто знает? – ответил поэт. – Я ещё никогда не был богом. Мы даровали ему жизнь, и теперь он наш – можно благословлять, можно лупцевать, так я думаю. – Эбенезер вздохнул. – В любом случае, давай-ка велим ему встать, пока не разболелась спина: никакие боги не заставляют людей стоять на коленях вечно.