Не прошло и четверти часа, как плавно шедшие контргалсами бригантина и шлюп оказались на расстоянии пушечного выстрела. Десятки пассажиров «Киприды» столпились на палубе в стремлении увидеть другой корабль – возможно, первый за несколько недель; в невинном приветствии они махали руками и носовыми платками. Пираты, чьи руки тоже были заняты, ответили жутким рёвом и засветили в воду ядром прямо по курсу жертвы. Только теперь, когда на бригантине закричали и бросились в укрытие, Эбенезер начал в общем и целом догадываться о дальнейшем: все пассажиры, каких он видел, были женского пола.

– Господи, помилуй! – вздохнул он.

Капитан бригантины осознал намерения шлюпа и попытался взять по ветру курс на север, одновременно стреляя в сторону атакующих, но эта защитная мера запоздала. Точно предвидя такой манёвр, капитан Паунд уже изготовил экипаж к погоне, и ещё до того, как на бригантине закончили ставить паруса, шлюп устремился новым курсом. Вдобавок, хоть несколько квадратных парусов «Киприды» подходили для хода по ветру лучше, чем косое парусное вооружение преследователя, меньшие вес и размер шлюпа с лихвой компенсировали разницу. Капитан Паунд приказал своим людям не отвечать на мушкетный и пистолетный огонь; вместо этого, встав лично за штурвал, он подобрался к корме бригантины так близко, что название «Киприда» на флаге в руках резных дубовых купидонов, легко прочитывалось на её бимсе. В тот момент, когда казалось, что шлюпов бушприт протаранит корму жертвы, он положил руль на несколько градусов вправо; канонир же прямой наводкой пустил с носа ядро в руль бригантины, и гонка закончилась. Экипаж «Киприды» бросился убирать паруса, пока беспомощное судно не опрокинулось. К тому времени, как шлюп повернул и двинулся обратным ходом, бригантина уже качалась на волнах с обнажёнными мачтами; экипаж стоял, подняв руки, первый помощник вывесил на главном гарделе белый флаг, а капитан, сцепив руки за спиной, ждал худшего на корме.

Пираты были бездушны. Они столпились у ограждения, выкрикивая непристойности и делая похабные жесты. Боабдилю пришлось приложить невероятные усилия, чтобы поставить шлюп бок о бок – настолько экипаж был поглощён своей радостью: сам Мавр сорвал с себя всё, кроме высокого красного головного убора, и высился за штурвалом, подобно кошмарному видению. Наконец, закрепили крючья, спустили паруса, и корабли черкнулись корпусами так, что закачались на волнах, словно спаривающиеся морские птицы. Тогда пираты с воем хлынули через перила, бранясь и спотыкаясь в спешке. Экипаж «Киприды» в ужасе попятился, но на него никто не обратил ни малейшего внимания: в итоге капитану Паунду даже пришлось под пистолетом заставлять троих своих привязать чужую команду к мачтам. Остальные не думали ни о чём, кроме как взламывать люк и каюты, которые обезумевшие пассажиры заперли изнутри.

Эбенезер побледнел от их варварства. Подле него, у фок-мачты шлюпа, находился старейший член пиратской команды, парусный мастер Карл – сморщенный, злобного вида человечек за пятьдесят с короткой грязной бородой и совершенно беззубый; он наблюдал за происходящим, посмеиваясь и качая головой.

– На корабле полно женщин? – спросил у него Лауреат.

Старик жизнерадостно кивнул.

– Это корыто для вывоза шлюх из Лондона.

Он объяснил, что раз или два в году капитан «Киприды» берёт груз обедневших дам, желающих полгода позаниматься в колониях проституцией – там острая нехватка женщин. Девиц перевозят бесплатно; предприимчивый капитан получает не только деньги за них, но и – если те обладают особыми качествами, как то девственность, знатность, крайняя молодость или привлекательность – приз от хозяев борделей, которые съезжаются в Филадельфию из всех провинций для пополнения или улучшения поголовья. Что касается девушек, то одни уже имеют опыт занятия проституцией в Лондоне, другие отчаиваются от нищеты или иных обстоятельств, а некоторые суть просто недалёкие служанки, стремящиеся добраться до Америки любой ценой и считающие, что лучше уж шесть месяцев проституции, чем обычный четырёхлетний договор колониальной прислуги.

– «Киприду» в это время года высматривают все пираты на побережье, – сказал парусный мастер. – Там, за дверью, больше сотни бабёнок. Глянь на Боабдиля!

Эбенезер увидел, как обнажённый Мавр оттолкнул товарищей и вскинул огромную кувалду, которую подобрал невдалеке – наверное, её оставил на палубе плотник бригантины. Одним ударом Боабдиль расколол дверь и нырнул вниз, остальные бросились по пятам. В следующую минуту воздух взорвался воплями и проклятиями.

У Эбенезера задрожали колени.

– Бедные грешницы! Бедные грешницы!

– Они-то?! – фыркнул Карл. – Это, сука, молитвенное собрание! Ты бы поплавал, как я, со старым Томом Тью[145] из Ньюпорта. В прошлом году как-то раз мы шли из Либерталии[146] в Аравию и в Красном море настигли один из кораблей Великих Моголов с паломниками, которые направлялись в Мекку; там было сто пушек, но мы взяли его, не потеряв ни одного из наших, и что, по-твоему, нашли? Шестнадцать сотен девственниц, сэр! Ни целкой больше и ни целкой меньше! Шестнадцать сотен девственниц, следующих в Мекку, таких славных мавританочек-крошек не сыщешь вовек, а нас не больше сотни! Понадобились и день, и ночь, чтобы перечпокать всех – среди нас были французы, голландцы, португальцы, африканцы и англичане, а палуба ещё до того, как мы кончили, смахивала на мясницкую колоду. Клянусь, в истории блудливого мира прежде не случалось таких дня и ночи! Сам я распорол парочку, потому что скоро уж шестьдесят – это были маленькие шоколадные двойняшки, и претугие, как удавки, а уж с тех пор елдак у меня ни разу так и не встал!

Он продолжал распинаться, но слушать дальше Эбенезер не смог. Хотя бы потому, что происходившее на палубе слишком завораживало, чтобы отвлекаться: пираты по одной, а то и по две за раз тащили наверх своих жертв – в сознании и без чувств, под дулом пистолета или силком. Он увидел, как женщин уестествляют на палубах, на лестницах, у перил, повсюду, всеми мыслимыми способами. Не пощадили никого, а самых миловидных терзали сразу вдвоём или втроём. С двумя появился и Боабдиль, он нёс по девице на каждом плече, обе тщетно пинали его и царапали. Когда одну он презентовал на квартердеке капитану Паунду, вторая вырвалась и попыталась избежать чудовищной участи, взобравшись вверх по линям бизань-мачты. Мавр дал ей фору, а затем неспешно полез следом, при каждом движении взывая к ней на своём сладкозвучном арабском. На высоте пятидесяти футов, где малейшее колебание корпуса ощутимо усиливалось, у девушки сдали нервы: она просунула голые руки и ноги в прорехи такелажа и повисла, спасая жизнь, тогда как Боабдиль, поднявшийся сзади, принялся её немилосердно насиловать. Парусный мастер внизу аплодировал и сдавленно хихикал; Эбенезер удручённо отвернулся.

Невдалеке позади он увидел Бертрана, который смотрел на происходящее с нескрываемой алчностью. Поэт вспомнил о своём плане. Момент был подходящим: вся команда, за исключением Карла, ублажала себя, и даже капитан Паунд, обычно державшийся в стороне от всех забав, счёл трофей Мавра слишком соблазнительным, чтобы отказаться, а потому скрылся с добычей в каюте бригантины.

– Гляди в оба! – шепнул Эбенезер лакею. – Я иду за журналом, а потом мы попробуем прокрасться на «Киприду».

Игнорируя испуганный вид Бертрана, он осторожно проследовал на корму к капитанской каюте. Искать не пришлось: журнал лежал на самом видном месте на столе, его разрозненные страницы были придавлены коралловым пресс-папье. Эбенезер схватил их и с колотящимся сердцем просмотрел: протокол собрания Ассамблеи, бессмысленный для него. Зато на обороте…

– О!

«Тайная История Путешествия по Чесапикскому Заливу из Джеймстауна, что в Виргинии, – прочёл он, – предпринятого в Году от Рождества Создателя нашего 1608-м К^аптном Д^жнм Смитом и добросовестно описанное в нескольких частях им же». А ниже старинным, едва читаемым почерком было положено начало повествованию – не дневнику вовсе, а суммарному отчёту, который, вероятно, задумывался как черновик некой части знаменитой «Общей истории Виргинии»:

«Семь солдат, шесть джентльменов, Хирург Д^р Рассел и я отплыли из поселения Кекоутан, что в Виргинии, в июне года нынешнего 1608-го,

С учётом момента поэт не осмелился зачитываться, однако не смог удержать себя от того, чтобы наскоро пролистать рукопись в поисках имени «Генри Берлингейм». Поиск не затянулся: «Лишь только Король погрузился в сон, – прочёл он ближе к началу, – я направился прямиком к двери и был готов исполнить каждое его пожелание, когда бы Л^д Берлингейм не помешал мне, схвативши за руку и заявив, что возражает против свершения мною сего…»

«Берлингейм – лорд?!» – воскликнул Эбенезер про себя, радостно сунул рукопись под рубаху и закрепил в штанах. Он выглянул на палубу. Там было вроде как чисто: единственным, кто мог его заметить, оставался Мавр, пребывавший в снастях «Киприды», а точнее – слезавший вниз для новых побед, оставив первую добычу висеть совершенно истерзанной. Солнце садилось; его последние длинные лучи заливали сцену косым, неестественным светом – розовым и золотым.

– Эгей, господин Эбен!

Лауреат запаниковал, но голос принадлежал Бертрану.

«Болван! Он же погубит меня!» Хозяин тщетно поискал лакея, обшарив взглядом палубу шлюпа: у перил стоял только парусный мастер.

– Давайте же, господин Эбен! Сюда!

Голос доносился со стороны бригантины. Поэт в ужасе увидел, что Бертран стоит на корме и собирается отыметь кубышку, которую перегнул через ютовый поручень. Эбенезер неистово замахал слуге, чтобы тот шёл обратно, но Бертран рассмеялся и помотал головой.

– Нас пригласили присоединиться! – крикнул он и вернулся к своему занятию.

Ввиду этого ренегатства Эбенезер не мог себе представить, как проскользнуть на борт незамеченным. На «Киприде» повсеместно продолжалась оргия; несчастные женщины, позолоченные солнечным светом, в большинстве своём лишились надежды и вместо бегства предпочли подчиниться насильникам, моля о милости или ошеломлённо безмолвствуя. Поэт содрогнулся и юркнул в свою камеру-кладовку, исполненный решимости, коль скоро убежать не удаётся, воспользоваться отступлением и прочесть драгоценный манускрипт. Он позаимствовал с бака лампу, затворил тяжёлую дверь, извлёк журнал, улёгся на своё ложе из рваной парусины и прочёл следующее:

«Семь солдат, шесть джентльменов, Хирург Д^р Рассел и я отплыли из поселения Кекоутан, что в Виргинии, в июне года нынешнего 1608-го,

Мы взяли для путешествия барку вместимостью три тонны, с целью загрузки коей продовольствием я ранее назначил огромного Ливерпульца Генри Берлингейма, какового не осмелился не брать, опасаясь запятнать своё имя злословием и наветами. Но едва мы снялись из Кекоутана на юг, я обнаружил, что негодяй обманул меня: для прокорма пятнадцати мужей на протяжении всего лета он поставил паршивый мешок овса, опоганенного долгоносиком, да анкерок мутной воды! Он ч^т, желает уморить нас голодом, вопросил я? Или вздумал заставить меня повернуть домой? Надежду на это, мне было известно, он лелеял вместе со всеми бездельными джентльменами, своими дружками. Тогда я всем им урезал пайки и велел рыбачить через фальшборт, хоть и понятия не имел, как приготовить рыбу на барке. Правда была в том, что я рассчитывал через пару дён выйти к суше, но ничего про то не сказал, а рыбу, к^от они выуживали, бросал обратно в залив. Затем я принялся наставлять всех подряд в искусстве паруса и румпеля, каковую науку солдаты воспринимали охотно, а джентльмены – с нытьём, и громче всех жаловался Л^д Берлингейм, к^от я заставил черпать воду с днища.

Сей Берлингейм и г^врт своему соседу: вот мы погибнем – и какое Капитану дело? Он чуть угодит в передрягу, так всякий раз его вытаскиваем мы, джентльмены, или разве что какой-нибудь ангелок, гадёныш этакий, голышом слетает с Небес и спасает его башку. Под коим он разумел Покахонтас, дочку Поухатана, к^от спасла меня за несколько месяцев тому, и я понял, что он вознамерился всё путешествие меня изводить.

На следующий день мы достигли мыса к северу от Кекоутана, и общество возликовало на сей счёт, ибо мучилось животами от пищи и мутной воды. Мы направились прямиком к берегу, где обнаружили пару страхолюдных Дикарей, вооружённых копьями с костяными наконечниками. Я возымел смелость приветствовать их и с удовольствием узнал, что они говорят на языке поухатанцев, Императору которых объявили себя покорными. Свирепость этих людей исчерпывалась раскраской: они всего лишь гарпунили рыбу на отмелях. После моих уговоров Дикари отвели нас в селение, а там – к своему Королю по имени Хиктопик.

Далее последовало приключение, к^от я не могу включить в «Историю». Опишу его на этих приватных страницах, ибо оно заново показывает ту самую, о коей я сказывал, вражду между мною и Л^дом Берлингеймом, что вскорости привела нас к самым вратам Смерти…»

– Милосердный Боже! – вскричал Эбенезер и перевернул страницу.

«Сей Хиктопик, стало быть, пригласил нас в своё Королевство, к^от назвал Аккомаком, и устроил пышный приветственный пир. Пока мы ели, я наблюдал за ним и клянусь, то был благообразнейший, порядочный, просвещённый Дикарь из всех, каких мы встречали. По своему обыкновению, я откушал на славу, и лекарь Уолтер тоже, и солдаты, но у наших джентльменов дикарская стряпня не вызвала особого аппетита. Особенно у Берлингейма – он съел слишком мало для человека столь корпулентного, да ещё и так много разорявшегося о своём брюхе. Покончив с трапезой, Хиктопик произнёс небольшую речь, в очередной раз поприветствовав нас в своём селении и предложив до ухода пополнить наши припасы. Тогда его рвение показалось мне странным, он будто хотел, чтобы мы у него задержались, но причину я понял не сразу.

На мой вопрос, велико ли его Королевство, Хиктопик ответил лишь, что оно обширно весьма и тянется до областей, где суша расширяется. Данной территорией он правит совместно с братом, неким Дебедивоном, к^от Дикари прозывают Смеющимся Королём Аккомака. Мы узнали, что селение Дебедивона находится дальше, в глубине территории, где тот проживает со своей королевой в прекрасном доме. Тогда я спросил, а где же Королева Хиктопика, имея в мыслях исключительно быть любезным. Однако увидев, что лик его затуманился, я решил сразу переменить тему и осведомился, почему Дебедивона называют Смеющимся Королём? На что, хотя я не знал, отчего, гнев Хиктопика лишь усилился – настолько, что он едва себя сдерживал. Я не видел смысла в дальнейших расспросах, а потому умолк и принялся курить табак, к^от передавали по кругу.

Спустя какое-то время Хиктопик отчасти восстановил самообладание и приказал, чтобы моему отряду обустроили ночлег, на что я согласился, так как небо хмурилось и сулило плохую погоду. Нам с джентльменами выделили место в доме Хиктопика, каковой дом, хоть его хозяин и был Королём, представлял собой всего-навсего одну просторную комнату. Все безотлагательно расположились ко сну, кроме Берлингейма, к^от постоянно шпионил за мной и не спал, если только я тоже не спал. В молчании мы с Королём выкурили у костра много трубок. Я хорошо понимал, что он желает продолжить беседу, но долго тянет с началом, как это принято у Дикарей. Поэтому я мечтал, чтобы Берлингейм убрался, и мы с Хиктопиком потолковали наедине, но тот не собирался этого делать, несмотря на мои намёки и предложения.

Наконец, Король заговорил и битый час, как заведено у Дикарей, болтал о пустяках. Затем по сути (ибо здесь я англизирую его речь) он сказал следующее: сэр, вы, без сомнения, считаете меня холостяком, ибо нет жены, к^от прислуживала бы мне в моём доме или за столом, и так далее – это насчёт вопроса, где моя Королева. Я не ответил вам. Но вы ошибаетесь. У меня, правда, есть Королева, и весьма миловидная, я взял её в жены совсем недавно. Однако она не жена, ибо разве не главная обязанность жены довольствоваться законным супругом и не претендовать на большее в стремлении к счастью? Но моя Королева считает меня несостоятельным, хотя сам я нахожу себя во всех отношениях умудрённым, тогда как она ходит недовольная. Она и не Королева, ибо разве не главная обязанность Королевы всячески подчёркивать величие её Короля и ничего другого не делать? Однако моя Королева, будучи не удовлетворена моей мужественностью, вечно ищет удовольствий в домах других мужчин, тем самым навлекая позор на мою голову, и всё равно она, по её собственному заявлению, не удовлетворяется. И дело, скажу вам, плохо, ибо женщина эта не только бесчестит меня и держит в состоянии неизменной утомлённости, но также выкачивает силы из всех молодых людей в моём селении, да и из старых тоже. Это сущая пиявка, к^от, отведавши крови, никогда не напьётся, или сова, к^от сжирает в поле всех полёвок и всё равно улетает в гнездо голодная. Моему брату Дебедивону неймётся, глядя на это всё, и он вечно высмеивает меня (вот почему его зовут Смеющимся Королём). Свою жену он удовлетворяет вполне, а потому считает себя выше, как и его люди считают себя выше моих. (Но его-то жена – козявка, и её насытить легко, в чём я сам убеждался часто, покуда брат рыбачил). А потому я прошу вас, бледнолицего, попытаться удовлетворить Королеву или научить её быть удовлетворённой тем, ч^т у неё уже есть, дабы в селении моём воцарились мир и достоинство, а брат впредь меня не вышучивал. Ибо по вашему платью, странному судну и мужественной повадке я заключаю, что вы не обычный человек, а чудотворец.

Так говорил Хиктопик, и я внимал ему изумлённо, поскольку большинство тех мужей, к^от не удовлетворяют своих жён, терпеть не могут сообщать о собственной ущербности другим мужчинам. Тем не менее я восхитился его искренностью, добротой и щедростью в том, что он пригласил меня попытаться сделать, чего сам не мог. Со всей посильной любезностью я принял предложение Хиктопика, затем тот показал мне в своём доме дверь, к^от, по его словам, вела в покои Королевы, после чего он улёгся у костра и заснул, разве что сном беспокойным, каким спит любой, кто даровал другому право войти в жену его ложа.

Лишь только Король погрузился в сон, я направился прямиком к двери и был готов исполнить каждое его пожелание, когда бы Л^д Берлингейм не помешал мне, схвативши за руку и заявив, что возражает против свершения мною сего. Я спросил: «Отчего же?» – зная, что он никак не католический святой. А тот ответил, что как бы то ни было, да только он хотел свершить это сам, ведь я получил услуги от Покахонтас и дефлорировал оную деву посредством грязного трюка, тогда как ему ничего от неё не досталось, и он вообще не ложился с женщиной с тех пор, как отбыл из Лондона. Далее Берлингейм заявил, что если я не уступлю ему эту милость (хотя он был у меня в долгу за спасение его презренной жизни), то он растреплет правду о моей выручке от яичной птицефабрики по всему Джеймстауну, а заодно и по Лондону.

На что я ответил, что на здоровье, пусть вспахивает дикарскую Королеву, как ему вздумается, мне всё равно, и добавил, что если она хотя бы наполовину та Мессалина[147], какую расписал Хиктопик, то ей понадобится больше десяти Берлингеймов, чтобы угомониться. Сказав так, я препроводил его к двери, а сам присоединился к товарищам, храпевшим у костра. Однако не уснул, а продолжил бодрствовать, покуривая табак и думая, что мои ночные приключения, по всей вероятности, не закончились.

Наконец, Берлингейм вернулся, будучи явно не в духе, и на вопрос мой, так ли было легко насытить Королеву, пустил в мою сторону ветры и, видя, что Король продолжает спать, именовал её различными видами блудницы и попрошайки. Он бы, дескать, вошёл в неё, поскольку она его встретила достаточно дружелюбно, но, когда выказал готовность приступить к своему плотскому делу, она спросила: «А деньги где?» – и, так как у него не было ничего, кроме понюшки табаку, мигом перевернулась на живот, не став дальше слушать. С чем он её и покинул.

Я изрядно посмеялся над его рассказом и сказал, что ему никогда не повезёт с женщинами, раз так легко сдаётся. И хорошо для нас обоих, что Поухатан сперва меня, а не его пригласил проломить адскую броню своей дочери. На это Берлингейм ответил тем, что вновь пустил ветры и заявил, дескать, если мне охота подкрепить моё бахвальство, то дверь остаётся не запертой, а Королева так там и лежит на полу. Сам же он больше не свяжется со шлюхой, будь она хоть особой монарших кровей, хоть прачкой.

Тогда, не теряя времени, я скрылся в покоях Королевы, оставив Берлингейма у костра вариться в собственной трусости. Лишь только глаза мои попривыкли к темноте, я различил собственно её, вновь лежавшую на спине. Насколько я видел, она была прелестной Дикаркой с изящными чертами, стройными членами и плоским животиком, а перси её, как и прочие выпуклости, таковы, что возбудится любой мужчина. Когда на своём дикарском наречии она предписала мне исполнить мою волю, я подобрался, словно пёс, почуявший мясо. Представился К^аптном Д^жнм Смитом из Виргинии, ибо считаю за скотство совокупляться с женщиной, не обменявшись предварительно любезностями. Однако она не обратила на это никакого внимания и лишь определёнными движениями показала, что находит подобные пассы пустой тратой времени. Я поспешил обнажиться и зажал её тотчас же, но Королева устояла перед натиском и, указав на то место, к^от по дикарскому обычаю выщипала до фарфоровой гладкости, а также вымазала краской из воробейника, потребовала какой-нибудь платы, заявив, что не намерена предоставлять свои прелести задарма.

Меня это ничуть не встревожило, ибо мне не впервой иметь дело с дикарками-шлюхами. Я подобрал штаны и извлёк из них пригоршню безделушек, всегда чарующих взгляд местных. Я протянул ей эти штучки, но она смела их прочь, потребовав чего-нибудь большего. Тогда мне пришлось дать ей маленький талисман, изъятый у мёртвого Мавра и якобы обладавший магической силой, однако она не соизволила принять и его. После этого я предложил суке непристойную фигурку из слоновой кости, монетку с мерзкими арабскими буквами, да ещё посулил двенадцать ярдов шотландской ткани, к^от доставят следующим судном из Лондона – всё впустую. За услуги свои она затребовала шесть нитей вампума[148] или девять – ренока[149], и ничего, кроме этого, поскольку другие любовники – ведь она Королева – платили за её тело именно такую сумму. Я ответил, что у меня нет ни дикарских денег, ни возможности их приобрести, но если она дарует удовлетворение моей страсти, я вышлю ей из Джеймстауна фунт стерлингов, а в Лондоне их хватает на чёртову дюжину потаскух. Однако Королева не пожелала моего фунта стерлингов[150] и, перекатившись на живот, испустила пердок, к^от сделал бы честь самой Елизавете. Я заявил, что К^аптн Д^жн Смит не сдастся так легко, и, когда она ответила тем же, поклялся накачать её вне зависимости от чего-либо. Во французском просторечье существует пословица: ежели человек не может съесть дрозда, он волей-неволей довольствуется вороной. Я не стал мешкать и сей же час учинил над Королевой тот грех, за к^от Создатель излил огонь на города равнины…

Покончив с делом, мне осталось только отлепился и ждать, что она кликнет своих телохранителей, дабы те схватили меня – и, как мне мнилось, медлить Королева не станет. Какое-то время она лежала, стеная, а когда, наконец, пришла в себя, то сняла с шеи десять нитей вампума и презентовала их мне. Затем заявила, что этой ночью получила достаточно любви, чтобы болело до новолуния. Сказав так, Королева впала в похожий на обморок сон, а я удалился в другую комнату высмеять Берлингейма за недостаток фантазии. То, что я вновь обскакал его, он воспринял с обычным раздражением…

Я проспал до полудня, а когда проснулся, обнаружил, что Хиктопик восседает в своём царском кресле, окружённый всеми его подручными. Он призывал их к молчанию, пока я спал, а стоило мне пробудиться – шагнул вперёд, обнял меня, и объявил, что я стану вторым по важности в его селении, и получу в жены самую смазливую Дикарку из его племени за то, что принёс его людям мир. Я спросил: «Как такое возможно?» – и он рассказал, что Королева явилась к нему с рассветом и попросила прощения за неверность, а также поклялась, что настолько удовлетворилась мною, что впредь никогда не сбежит с королевского ложа. Правда, сказал он, у него имеются опасения, что её решимость не продлится долго; должно быть, я усладил её каким-то необычным актом, а вскоре мне предстоит покинуть его селение…

Тут я отвёл его в сторонку и рассказал с глазу на глаз, к какому простенькому приёму прибегнул, заверив, что с ним он справится не хуже меня. Лужа настолько мала, что любая лягушка покажется великаншей. Хиктопик никогда не слышал о подобной практике (я сам узнал о ней от презренных арабов) и внимал потрясённо. Он заявил, что не успокоится, пока не опробует новое знание на деле, и с этими словами стремительно вышел из комнаты.

Пока Хиктопик отсутствовал и занимался обольщением, я собрал свой отряд и приказал готовить судно, ибо хотел отплыть тем же утром и вернуться на курс наших исследований. Все немедленно принялись за работу, за исключением Берлингейма, к^от брюзжал на берегу, пиная камешки, и мы уже были готовы отчалить, когда Хиктопик вышел из своего дома. Он вновь обнял меня, на сей раз ещё сердечнее, и стал упрашивать остаться в селении навсегда в качестве его принца и наследника. Он сообщил, что так очаровал Королеву, что она три дня не поднимется с ложа, а запором будет страдать неделю. Но я отклонил его предложение, сказав, что меня ждут другие дела. После горячих споров он отступил и разрешил мне плыть, одарив меня и мой отряд всевозможными дикарскими подношениями, а также водой и пищей для судна.

И вот, наконец, мы отчалили и устремились в открытое море, а с ним – ко всему, что ждало нас впереди. Я немного жалел об уходе и был бы рад чуток задержаться, ибо тот Хиктопик объявил мне о намерении навестить селение его брата Дебедивона и так вспахать дебедивонову Королеву усвоенным способом, что брат будет навеки посрамлён. После чего Смеющимся Королём Аккомака станет он, Хиктопик. Но царская милость ненадёжна, она легко даруется и легко отнимается, потому я решил, что будет разумнее своевременно исчезнуть, пока он ещё расположен ко мне, чем задержаться и, быть может, исчерпать гостеприимство Аккомака…»

На этом повествование или та его часть, которую принёс на борт Мич, закончилось. Эбенезер прочёл его ещё раз, и в третий, в надежде найти что-нибудь, способное связать Генри Берлингейма с его незадачливым тёзкой. Но всё указывало на то, что антагонист капитана Смита, в коем Генри рассчитывал опознать своего предка, был не только бездетным, но и неженатым, а его будущее в обществе исследователей казалось далёким от обнадёживающего. Вздохнув, Лауреат собрал листы журнала и спрятал их под своим парусиновым ложем, где вряд ли найдут. Затем он погасил лампу и сколько-то времени просидел в темноте. Откровенные звуки насилия, плывшие с кормы шлюпа, вызывали в воображении достаточно ясные картины, чтобы содрогнуться. Вкупе с рассказанной в манускрипте историей – которая стала для него откровением не меньшим, чем для Хиктопика – они поневоле направили его фантазию в одно-единственное русло, и вскоре он обнаружил в себе телесное свидетельство желания. Эбенезер не мог с чистой совестью утверждать, что его жалость к девицам с «Киприды» не вызывала сомнений, или что его осуждение нападения на них было безусловным. Он был потрясён зрелищем, но также и возбуждён им, а ещё настолько очарован, что никакое менее важное дело, чем журнальное, не смогло бы его отвлечь. Право слово, вид девушки, пойманной в снасти, будто муха в паутину, и Боабдиля, который неспешно взбирался, чтобы покрыть её, подобно огромному чёрному пауку, разволновал поэта, как и в сию минуту – воспоминание о нём.

Ему было совершенно ясно, что ценность его девственности не была ценностью моральной, как он однажды объяснил Бертрану на «Посейдоне». Однако то мистическое, онтологическое значение, которое он ей приписывал, теперь казалась не столь убедительным. Например, воспоминание о визите Джоан Тост, обычно нагруженное его речью на её уход или гимном девственности, сочинённым впоследствии, теперь сосредоточилось собственно на самой девушке, нахально восседавшей на его постели, и дальше не двигалось. Она подалась вперёд и обняла его, коленопреклоненного, груди огладили чело, словно холодный шёлк, его щека легла на подушку её живота, глаза вплотную приковались к Тайне!

Снаружи донёсся очередной вопль – неистовый, пронзительный протест, перешедший в причитания. В нём был древний оттенок, античная скорбь, наведшая поэта на мысли о Филомеле[151], Лукреции[152], сабинянках и дочерях Трои – целом стенающем легионе поруганных. Он подошёл к трапу, поднялся и посмотрел на звёзды. Сколь ничтожной выглядела картина для них, видевших бесчисленные войны, разорение стран и бессчётные отдельные акты насилия в полях и переулках! Бывал ли хоть год, когда их свет не замутнялся где-то в земных пределах пламенем горящих городов? Тут Эбенезер шагнул на палубу; сколько женщин – в Испании, Англии и на далёком Сипанго[153] – слышали шаги насильника по лестнице или на тропе позади? Шеренги обесчещенных женщин, сотни, и тысячи, и миллионы, всех возрастов и положении – столетия звенели, возвращая эхом их крики; почву планеты увлажняли их слёзы!

Теперь происходившее на «Киприде» стало куда менее зверским, хоть и ни в коем случае не безмятежным. Экипаж оставался привязанным к мачтам и в мрачном молчании наблюдал за потехой; до сих пор никого не тронули. Пираты, утолив первое вожделение, раскупорили ром и быстро сдавались под его действием. Кое-кто уже валялся в шпигатах[154] без чувств; другие растянулись с добычей на палубах и крышах кают, попеременно выпивая и вольничая, но уже не способные довести домогательства до конца; третьи полностью утратили интерес к женщинам – плясали, пели похабные песни или играли в ломбер на прохладе под фонарями, почти как в любой другой вечер на борту. Из кают доносился шум продолжавшегося разгула, но не насилия; похоже, двух девушек заставили выполнять некий трюк вопреки их воле, и Эбенезер услышал, как некоторые женщины присоединились к общему хохоту и подзуживанию.

«Сколь легко они приняли свою участь!» Поэт вновь подумал о троянских вдовах, которым Гекуба посоветовала безропотно покориться и сделаться наложницами и рабынями.

Последней завидной партией, насколько он мог видеть, были семь леди, бок о бок притороченных к ограждению правого борта в классической пиратской манере так, что головы их и верхние части туловищ нависали над шлюпом, стоявшем несколько ниже; но даже они, несмотря на позорность и очевидное неудобство поз, не вполне предавались горю. Да, одна всхлипывала, хотя пострадать не успела, а две других тупо смотрели на свои руки, прикрученные за запястья к стойкам перил, остальные же болтали с парусным мастером Карлом, который прямо перед ними дымил своей трубкой на палубе шлюпа. Они ничуть не смутились при виде Эбенезера, подошедшего к нему сбоку.

– О боже, ещё один! – сказала одна, изображая тревогу.

– Да ладно, он ничего собой, – заметила соседка постарше. – Эй, сынок, ты ведь не сделаешь ничего неблагородного?

Едва они рассмеялись, как за ними нарисовался пьяный пират.

– Ой-ой! – вскричала та, на кого он нацелился. – Карл, скажи ему, сейчас не моя очередь! Эй! Эта скотина принимает меня за баранью отбивную! Скажи ему, Карл!

Благодаря своим годам, парусный мастер имел среди товарищей известный авторитет.

– Возьми какую-нибудь другую, браток, – посоветовал он.

Пират послушно направился к зарёванной девчушке в конце шеренги, которая при его первом прикосновении издала крик, поразивший Эбенезера в самое сердце.

– Нет, черномазый, не смей изменять мне! – крикнула уже претерпевшая женщина. – Поди сюда к той, кто разбирается, что к чему!

– Да, оставь в покое дитя, – упрекнула другая. – Я покажу тебе, как это делают в Лестершире! – Товаркам же добавила: – Слава Богу, это не Мавр!

– Сама напросилась, – сказал пират и вернулся к исходному выбору.

– Пресвятая Мария, вот славный мальчик! – воскликнула первая, прикидываясь довольной. – Божечки, девочки, ну и жеребец! – Соседке она сценическим шёпотом сообщила: – Это и вполовину не Мавр, а грэнтемская каша – девять крупинок на галлон воды[155]. Эгей! Благодарствую, сэр! Благодарствую!

Остальные три были весьма позабавлены.

– Твой дружок вон там в каюте, – сказал Эбенезеру Карл. – Дуй туда, если охоч до леди, мы здесь надолго не задержимся.

– В самом деле? – Поэт переступил с ноги на ногу от неловкости; женщины рассматривали его с интересом. – Наверное, мне лучше пойти посмотреть, чем занят этот мерзавец Бертран.

– Ах, святая кровь, ему до нас дела нет, – проговорила одна из дам. – Дружок ему милее.

Остальные подхватили издёвку – даже та, которую обрабатывали, и Эбенезер поспешил удалиться.

«Непостижимо», – сказал он себе.

Хотя поэт полностью отказался от идеи сбежать на борту «Киприды» и мало, а то и вовсе не интересовался текущими делами лакея, из этих двух мотивов он почерпнул достаточно храбрости, чтобы взойти на бригантину, проследовав сперва на корму, дабы избежать женских ремарок. Однако ему не удалось бы отрицать своего намерения прогуляться и в обратном направлении с наблюдательного пункта на палубе – по крайней мере, из любопытства. Эбенезер взобрался на поручень и схватился за бизань-ванты «Киприды», чтобы подтянуться. Когда он случайно взглянул наверх, в лунном свете перед ним предстало удивительное зрелище: высоко в такелаже бизань-мачты так и висела первая добыча Мавра, забытая всеми; её руки и ноги были продеты в снасти, словно в чулки. Снизу не удавалось оценить её состояние; возможно, она не двигалась из страха, в надежде избежать новых посягательств, а может быть, пребывала в обмороке, тогда как положение не позволяло упасть. Ничего немыслимого не было и в том, что она мертва после укуса огромного чёрного паука. Уверяя себя, будто удовлетворения требует исключительно любопытство, но тем не менее, находясь в сильнейшем возбуждении, Эбенезер забросил ноги не на палубу «Киприды», а на первую бизань-ванту, и методично, в духе Боабдиля, полез наверх к запутавшейся девушке…

Ванты задрожали от его подъёма, девица пошевелилась, глянула вниз и со стоном спрятала лицо. Поэт, положительно одурманенный желанием, издавал в её сторону воркующие звуки.

– Я доберусь до тебя, малышка! Я доберусь до тебя!

Но когда он одолел всего половину пути, из каюты внизу вышел капитан Паунд, а Мавр скомандовал всем вернуться на шлюп. Экипаж разразился громкими протестами, однако повиновался, на ходу отчаянно предаваясь прощальным утехам. Эбенезер удвоил скорость.

– Я доберусь до тебя!

Но снизу раздался голос Боабдиля:

– Ты, на бизань-мачте! А ну, слезай! Живо!

До девушки оставалось буквально рукой подать.

– Везучая ты девка! – отважно окликнул её Эбенезер.

Та взглянула на него. В лунном свете, с близкого расстояния, она немного напоминала Джоан Тост, воспоминание о которой разожгло изначальное желание поэта. На лице девушки написался ужас.

Слабый от возбуждения, Эбенезер вновь воззвал к ней:

– Ещё мгновение, и я бы тебя распорол!

Она спрятала лицо, и он пополз вниз. Через несколько минут пираты отцепили крючья и вовсю принялись за паруса. Оглянувшись на расширяющуюся полосу океана, поэт увидел, как женщины с «Киприды» отвязывают спутниц от перил и освобождают команду. Наверху, в такелаже, Эбенезер всё ещё различал белую фигурку девушки, страсть к которой, не будучи удовлетворена, уже начала причинять ему неудобство. Облегчение, испытанное им от случайного спасения своей сути, было, хоть и искренним, но далеко не таким глубоким ощущением, каким являлась его одержимость в снастях, которую он не мог даже начать постигать. Поэт твердил себе, что возымело место нечто большее, чем обычная похоть: если нет, то почему, например, при мысли о нападении Мавра ему становилось дурно от ревности? Почему он выбрал именно девушку в такелаже, а не тех у перил? Почему её сходство с Джоан Тост (которое, если на то пошло, он мог просто надумать) воспламенило его больше, нежели остудило? Всё поведение поэта оставалось для него непостижимым.

Эбенезер развернулся и побрёл в свою клетушку-кладовую как с целью увериться в сохранности рукописи, так и желая, если удастся, смягчить неким образом нараставшую боль. Едва он стал спускаться по кормовому трапу, как с бригантины донёсся пронзительный женский крик, разрезавший темноту, а за ним последовали второй и третий.

– А вот теперь ихняя очередь, – сказал кто-то на шлюпе, и другие пираты хохотнули.

Кровь отхлынула от мозга Эбенезера; он покачнулся на лестнице и счёл необходимым минуту помедлить, прижавшись лбом к верхней перекладине.

«Она всего-навсего шлюха, обычная шлюха», – сказал он себе и был вынужден повторить это несколько раз, прежде чем смог продолжить спуск.

Капитан же Паунд либо потому что считал, будто надёжно спрятал журнал перед заходом на «Киприду», либо потому что по возвращении был слишком пьян, чтобы заметить его отсутствие, не обнаружил пропажу до полудня следующего дня, а к тому времени Эбенезер нашёл для оного ещё лучшее место. Посчитав неразумным чересчур доверяться лакею, тем утром он дождался, когда Бертран выйдет на палубу, и перепрятал добычу из-под ложа в складки нового паруса, который лежал на ближайшей широкой полке в самом низу стопки таких же. Поэтому, когда днём они вместе со слугой и всем остальным экипажем стояли, раздетые догола, покуда Боабдиль и капитан обыскивали корабль, он не встревожился, глядя, как те разоряют постели в его клетушке – для них немыслимо было бы разворачивать и заново складывать все запасные паруса на полке. После того, как двухчасовой обыск не привёл к обнаружению рукописи, капитан Паунд заключил, что это кто-то с «Киприды» проскользнул на борт и выкрал её. Весь этот и последующие дни пираты вновь гнались за бригантиной, пока преследованию не положил конец вид мыса Хенлопен и залива Делавэр, вынудивший их вернуться в безопасные воды открытого моря.

Утрата день ото дня делала капитана всё более кислым и раздражительным. Самые тяжкие подозрения пали, естественно, на Эбенезера и Бертрана, хотя у Паунда не было оснований полагать, будто тот или другой знали о присутствии журнала на корабле, и не было никаких доказательств, что тот или опять же другой его выкрал – обоих, к примеру, видели на борту «Киприды». Капитан всё-таки вновь посадил их в клетку по причине скверного настроения. Одновременно ещё он велел Мавру выдать парусному мастеру десять плетей по старой хребтине в наказание за то, что тот не заметил вора: порку было слышно в канатной кладовке, и Эбенезеру пришлось с неохотой напоминать себе, что рукопись чрезвычайно важна для правосудия и порядка в Мэриленде. Бертрану, который чуть не лишился чувств, когда обыск шёл в их покоях, хозяин заявил, что выбросил журнал в море, боясь разоблачения, а старый Карл, в конце концов – пират, которого на суше, несомненно, повесит любой судья.

– Тем не менее, – решительно добавил Эбенезер, – я созна́юсь, если услышу, что они собираются кого-то убить или пытать за это, пусть даже мерзкого скота Боабдиля.

Поэт не потрудился задуматься, поступит ли так на самом деле; поклялся он, в первую очередь, ради Бертрана – во избежание очередного отступничества.

– Сознаетесь или нет, разница невелика, – ответил лакей. – Нам всяко недолго осталось.

Слуга и в самом деле опасно пал духом, с самого начала отнёсся скептически к Эбенезерову плану побега, но даже этот призрачный шанс был исключён теперешним заточением. Напрасно хозяин твердил, что именно Бертран своим поведением на «Киприде» лишил их отличной возможности смыться: подобная правда никогда не утешает.

Перспективы омрачались с приближением запланированного рандеву шлюпа с бригантиной. Они слышали, как на корме команда жаловалась на всевозрастающую свирепость капитана: троим урезали пайки за то ужасное преступление, что, как подслушал Паунд, те обменивались мнениями о женщинах с «Киприды»; четвёртого, который в качестве спикера от группы осведомился, скоро ли они зайдут в какой-нибудь порт, пригрозили протащить под килем. Оба узника изо дня в день боялись, что капитану взбредёт в голову подвергнуть их какой-нибудь пытке. За весь период самым светлым событием и для команды, и для Эбенезера стала новость о том, что Мавра, которого возненавидели за выполнение капитанских приказов, наградила дурной болезнью одна из его жертв с бригантины.

– Не знаю, французская это болячка или какая другая, – сказал принёсший известие человек, – но ему шагу не ступить; болит, как чирей.

Эбенезер тотчас предположил, что заразной была та самая девка на бизань-мачте, так как хотя Боабдиль, конечно, не ограничился ею, у остальных пиратов не было признаков нездоровья. Это открытие доставило ему удовольствие сложного рода: во-первых, он был рад видеть, как Мавр поплатился за изнасилование, однако была совершенно ясна и странность этого чувства в свете его собственных намерений. Во-вторых, облегчение, которое он испытал, едва не заразившись сам – подобное облегчению от сохранения целомудрия – не смягчило, вопреки ожиданиям, его разочарования. И в-третьих, наличие заразы подразумевало, что девка не была невинна, и сия вероятность породила в нём следующие добавочные и не вполне гармоничные чувства: досаду на некоторое уменьшение оснований ненавидеть Мавра и радоваться его беде; разочарование из-за обесценивания, как показалось ему, своей без пяти минут победы; тревогу насчёт подоплёки этого разочарования, из коей следовало, что мотивы, побудившие его напасть на девушку, были даже более жестокими, чем у Мавра, который вообще не заподозрил бы в ней девственницу; трепет перед двойной порочностью, которая заключалась в том, что хотя его похоть, по меньшей мере, отчасти была порождена жалостью к той, кого он принял за обесчещенную деву, в душе он, однако, чувствовал, что эта жалость была искренней и в ходе его нападения не умалилась бы, но усилилась, тогда как открытие того, что Боабдиль не лишил жертву невинности, ощутимо эту жалость уменьшило; и, наконец, своего рода всеохватную радость в сочетании с облегчением при подозрении, которое – стоило лишь задуматься – с каждым разом казалось всё более вероятным – подозрении, будто его иначе трудно объяснимая одержимость желанием сопряжена с предположением о её недавней дефлорации и его последующем сострадании, что делало акт, по сути своей, благородным, соединяющим двух девственных персон. Сие мистическое стремление невинного слиться с поруганной сестрой в нечистоте: разве не было это, в сущности, самоизнасилованием, а следовательно – разновидностью любви?

«Весьма вероятно», – заключил поэт и от радости куснул себя за ноготь указательного пальца.

Чем объяснил свою халатность капитан Паунд, Эбенезер так никогда и не узнал. Шесть недель тянулись своим чередом; в назначенный день уже сильно затемно узники услышали, как пираты салютуют другому судну, а также звуки высадки на борт гостей, прибывших в шлюпке. Переговоры, о чём бы они ни шли, оказались короткими – визитёры отбыли через полчаса. Всех свистнули наверх, и в канатной кладовой стало слышно, как пираты поднимают на лёгком ветру паруса. Лишь только шлюп набрал ход, действующий первый помощник – не кто иной, как забранный с «Посейдона» боцман, который так стремительно и основательно приспособился к новым условиям, что Паунд заменил им захворавшего Мавра – спустился на корму, отпер дверь карцера и приказал пленникам отправляться на палубу.

– Ах! – вскричал Бертран. – Это конец!

– Что это значит? – вопросил Лауреат.

– Это конец! Это конец!

– Это конец вашего визита, – буркнул боцман, – скажу вот так.

– Хвала Небесам! – воскликнул Эбенезер. – Что я говорил, Бертран?

– Живо наверх.

– Минуточку, – упёрся поэт. – Прошу вас, сэр, всего минуту побыть в одиночестве, и я пойду с вами. Я должен возблагодарить моего Спасителя. – И не дожидаясь ответа, он пал на колени, приняв молитвенную позу.

– А, ну ладно, тогда… – Боцман неловко затоптался, но в итоге вышел из камеры. – Но только минуту, потому что капитан в плохом настроении.

Оставшись один, Эбенезер выдернул журнал из тайника и сунул за пазуху. Затем присоединился к Бертрану и боцману.

– Друг мой, я готов, и с радостью говорю adieu этой темнице. За нами пришла лодка, или мы уже так близко к берегу? Святые угодники, как же поёт моё сердце!

Боцман лишь прохрипел невнятное и первым поднялся по трапу на палубу, где их встретила тёплая и безлунная ночь середины сентября. Шлюп мирно шёл под сверкающей звёздной россыпью. Все матросы собрались посреди корабля, некоторые держали фонари, приход троицы был встречен общим гулом. Эбенезер подумал, что было бы уместно проститься с ними толикой поэзии, поскольку все они в целом, не считая последних шести недель, обращались с ним вполне сносно, но времени на сочинительство не было, а запас (тетрадь, к его великому сожалению, осталась на «Посейдоне») исчерпывался маленьким приветственным стихотворением в честь Мэриленда, которое он сложил в море и хорошо помнил, но оно, увы, не подходило к случаю. Так что поэт решил довольствоваться несколькими простыми ремарками, не менее проницательными из-за лапидарности, суть которых сводилась бы к тому, что он хотя и не может одобрить пиратский образ жизни, тем не менее ценит их вежливое отношение к себе и своему слуге. Более того, Эбенезер заключил бы, что то, что человек не может одобрить, он всё же может простить: многие деяния, осуждаемые разумом, находят извинение в сердце; и хоть он вынужден настаивать на справедливости вердикта, если когда-нибудь их схватят за сей промысел, он всё равно будет молиться и делать это от всей души, чтобы наказание стало милосердным.

Однако ему не было суждено поделиться этими соображениями, поскольку стоило им с Бертраном дойти до собравшихся, как те пираты, что стояли ближе, набросились на них и крепко схватили за руки. Группа разделилась на две колонны, направившиеся к левому борту, где в промежутке ограждения, освещённого мерцающими фонарями, пленники узрели выставленную доску, которая нависала в шести футах над морем.

Внутри Эбенезера всё сжалось.

– Нет! Господь Всемогущий!

Капитана Паунда не было видно, но голос его донёсся откуда-то с кормы:

– Продолжайте.

Пираты с угрюмыми лицами обнажили и взяли на изготовку абордажные сабли; Эбенезера и Бертрана, очутившихся внутри шеренги, развернули к доске, отпустили и тотчас ткнули в спины не то ножами, не то шпагами, чтобы те шагали.

– Я с самого начала, джентльмены, не был уверен, кто из вас Эбенезер Кук, – сказал капитан Паунд. – Теперь я знаю, что оба вы самозванцы. Настоящий Эбенезер Кук находится в Сент-Мэри-сити, и пребывал там все эти недели.

– Нет! – крикнул поэт, а Бертран заскулил.

Но ряды стальных лезвий сомкнулись за ними, и вот уже оба закачались на доске. Чёрное море внизу волновалось и шуршало о надводный борт; Эбенезер увидел, как искрится оно в свете фонарей, и повалился на колени, дабы покрепче вцепиться в помост. Времени на прощальную песнь вроде той, которой Арион привлёк спасителей-дельфинов[156], не оставалось. Через две секунды Бертран, стоявший дальше, потерял равновесие и с визгом рухнул вниз.

– Прыгай! – крикнули одни.

– Пристрели его! – потребовали другие.

– Боже! – возопил Эбенезер и не стал удерживаться на доске.