Не впечатлённые заявлением Эбенезера, ужасный Мавр и два его подельника вытурили пленников на главную палубу: Лауреата – одетого лишь в неприглядную ночную рубашку, а Бертрана – в наспех натянутых портках. К этому времени гвалт малость стих, хотя женщины и слуги безостановочно стенали и лили слёзы, помощники и экипаж угрюмо стояли у бизань- и фок-мачт, соответственно, а джентльмены, один за другим возвращавшиеся из кают-компании под охраной своих грабителей, с поджатыми губами хранили молчание. Ни женщинам, ни мужчинам пока не причинили телесного вреда, а успешное разграбление «Посейдона» почти подошло к концу – из заявленных целей пиратам, как подслушал Эбенезер, осталось только закончить перемещение продовольствия и призвать на службу трёх-четырёх моряков.

Грабёж мало волновал поэта: лакей и так обобрал его до нитки; перспектива насильственной вербовки – вот что ужасало его, потому как их с Бертраном схватили на баке и ни один из них не был одет как джентльмен. Страхи удвоились, когда похитители повели обоих к фок-мачте.

– Нет, умоляю, выслушайте меня! – вскричал он. – Я вообще не моряк! Меня зовут Эбенезер Кук, из Кук-Пойнта в Мэриленде! Я Лауреат-Поэт!

Несмотря на серьёзность своего положения, матросы «Посейдона» при его виде заухмылялись и принялись толкать друг друга локтями.

– Ты лауреат-враль, бездельник, – рыкнул один из пиратов и впихнул Эбенезера в толпу. Однако сцена привлекла внимание пиратского вожака, возраст и внешность которого выдавали в нём капитана, и он подошёл.

– В чём дело, Боабдиль? – Голос главного был мягким, а одеяние, в отличие от нелепых нарядов его людей, скромным, даже джентльменским; на суше такого приняли бы за честного плантатора или судовладельца годами лет за сорок, однако огромный Мавр откровенно встревожился из-за его приближения.

– Вообще ни в чём, капитан. Мы нашли этих щенков на баке, они там сношались, и этот дылда твердит, что он не матрос.

– Спросите моего слугу! – взмолился Эбенезер, повалившись перед капитаном на колени. – Спросите вон тех скотов, из их ли я числа! Клянусь вам, сэр, я – джентльмен, Лауреат Мэриленда по приказу лорда Балтимора!

Бертран, отвечая на вопрос капитана, подтвердил личность хозяина и объявил о своей, а боцман добровольно дал дополнительную аффирмацию, но старый Нед, хотя его мнения никто не спрашивал, коварно поклялся в обратном и в качестве доказательства извлёк – к ужасу поэта – подписанный на баке документ, провозглашавший Эбенезера членом команды.

– Всем будет лучше, если вы запишете к себе обоих, – добавил тот. – Они вполне способные моряки, только мошенники и воры в придачу! Не давайте им себя обдурить!

Разгадав умысел старого товарища, кое-кто из матросов тоже поднял крик, надеясь спастись от насильственной записи в пираты. Но капитан, изучив бумагу Неда, швырнул её за борт.

– Знаю я эти штуки, – фыркнул он. – К тому же листок был подписан Лауреатом Мэриленда. – Капитан смерил Эбенезера скептическим взглядом. – Значит, ты и есть знаменитый Эбен Кук?

– Сэр, клянусь! – Сердце поэта гулко забилось, он пришёл в трепетный восторг от проницательности капитана и поразился, сколь широко уже распространилась его слава. Однако беды не кончились: пират, хотя и выглядел фактически убеждённым, приказал отвести обоих на корму для опознания пассажирами, где был озадачен третьей версией – матросом не был никто, Лауреатом же являлся некто постарше и покрепче, с тощим пройдохой-секретарём. Капитан Мич согласился с этим, добавив, что слуга не впервые притязает на должность хозяина.

– Ага, – обратился к Бертрану пират, – стало быть, ты прячешься за юбками слуги! Но почему команда утверждает обратное?

К тому времени опустошение «Посейдона» завершилось, и допрос удостоился всеобщего внимания. Эбенезер потерял надежду объяснить запутанную историю маскировки.

– Какая тебе разница, кто лжёт? – спросил капитан Мич с квартердека, где его удерживали на мушке. – Забери у них деньги и проваливай!

На это пират невозмутимо ответил:

– Мне нужны не деньги Лауреата – бьюсь об заклад, у него их кот наплакал. – Оба – Эбенезер и Бертран – подтвердили справедливость такой догадки. – Хороший лакей – вот что мне нужно, прислуживать на борту; Лауреат может отправляться к дьяволу.

– Вы меня разоблачили, – тотчас сказал Бертран. – Признаюсь, что я – Лауреат Эбен Кук.

– Негодяй! – выкрикнул Эбенезер. – Признайся, что ты – лживая лакейская тварь!

– Ну что ж, скажу правду, – молвил пират, внимательно изучая обоих. – По мне, так к черту пусть отправляется слуга, у меня есть приказ держать на моём корабле Лауреата.

– Вот ваш поэт, сэр. – Бертран бесстыдно указал на хозяина. – Лучшего господина не сыщешь на всём белом свете.

Тот выпучил глаза.

– Нет же, нет, добрые господа! – произнёс Эбенезер наконец. – Капитан Мич сказал правду, мне не впервой притворяться. Истина в том, что вот этот человек – Лауреат!

– Довольно, – скомандовал пират и повернулся к Мавру в тюрбане. – Обоих в кандалы, и отчаливаем.

Соответственно, невезучую пару под шёпот посейдонцев переправили на шлюп; оба ожесточённо протестовали весь путь, и вот пираты, конфисковав всё огнестрельное оружие и амуницию, какую сумели найти на корабле, наградили дам прощальными щипками, перелезли через перила, отцепили крючья и, устремившись в открытое море, быстро оставили негодующих жертв далеко позади. Похищенных моряков – Щепку, боцмана и юнца с первой вахты – отвели в капитанскую каюту подписать бумаги, а двух пленников заточили в канатно-парусной кладовой, которая в сочетании с дверным засовом и ножными кандалами, закреплёнными на массивных дубовых перекладинах, превратилась в мрачную тюрьму.

Изнеможённый от гнева после предательства лакея и заранее сокрушаясь о своей участи, Эбенезер, однако, был ошарашен и оборотом дела вообще; он потребовал объяснить причину их похищения, но на все такие вопросы тюремщик – всё тот же чёрный великан – отвечал просто: «Капитана Паунд знает, что делает, браток». И только когда кандалы были закреплены и зверюга, запирая тяжёлую дверь, в четвёртый или пятый раз повторил свой ответ, Эбенезер узнал имя.

– Говоришь, капитан «Паунд»? Вашего капитана зовут Паунд?

– Том Паунд его зовут, – прорычал пират и новых вопросов дожидаться не стал.

– О, Небо! – воскликнул поэт. Они с Бертраном остались в крошечной камере и полной темноте, так как Мавр забрал с собой лампу.

– Вы знаете этого негодяя, сэр? Он что, знаменитый пират? Ах, Господи, хоть бы вернуться на Пудинг-лейн! Я бы своими руками подержал чёртову штуку, пока Ральф Бердсалл творит своё зло!

– Да, я знаю о Томасе Паунде. – Удивление Эбенезера такому совпадению – если оно и впрямь возымело место – на время пересилило гнев. – Это тот самый пират, с которым когда-то плыл Берлингейм, из Новой Англии!

– Господин Берлингейм – пират?! – воскликнул Бертран. – Тогда не удивляюсь, что…

– Придержи свой лживый язык! – бросил Эбенезер. – Ну и скотина же ты, охаивать моего друга, а сам за двухпенсовик скормил бы меня акулам!

– Нет, сэр, прошу вас, – взмолился слуга, – не думайте обо мне так скверно. Да, я предал вас, но никаких жалких двухпенсовиков – решалось, кому из нас жить. – Сверх того он добавил, что Эбенезер сделал то же самое секунду спустя, когда капитан объявил о своём подлинном намерении.

Лауреат не нашёлся с возражением на эту правду, а потому какое-то время оба молчали, каждый оплакивал своё отдельное бедственное положение. Вместо постелей у них было две груды рваной парусины, брошенной на дощатый пол, который, поскольку их клетка находилась в са́мой носовой части шлюпа, располагался не горизонтально, а уходил вверх от киля и катватера так, что образовывал ещё и стены. Наклон в сочетании с ударами волн о нос исключил для Эбенезера всякую возможность сна, несмотря на сильнейшую усталость, пусть даже без дополнительных неудобств в виде страха и волнения. Его мысли вернулись к Генри Берлингейму, который плавал с теми же бандитами, что ныне держали в плену их; возможно, на этом же корабле.

«Как жаль, что его здесь нет, он бы вступился за меня!»

Поэт прикинул, не сообщить ли капитану Паунду о дружбе с Берлингеймом, но отверг эту мысль. Во-первых, он не знал, под каким именем находился здесь Генри, а манера, в которой друг расстался с товарищами, в глазах капитана вряд ли добавила бы ценности знакомству с ним. Эбенезер вспомнил рассказанную в плимутской карете историю о приключении друга с матерью и дочерью, которых он спас от насилия и которые вознаградили его – помимо прочего – первым стоящим намёком на его происхождение. Как же не хватало Генри Берлингейма! Эбенезер даже не помнил точно, как выглядел дорогой друг; умозрительный образ в лучшем случае состоял из очень разных лиц и голосов Берлингейма до и после похождений в Америке. Замечание Бертрана всплыло в памяти вновь, принеся с собой тревожные воспоминания о пересечениях лакея с Генри: встрече на лондонской почтовой станции, о чём его друг ни разу не упомянул, и обмен одеждой в конюшне «Короля морей». Отчего Бертран не удивился словам о пиратстве Генри, которое столь сильно поразило Эбенезера?

– Почему ты так дурно отозвался о Берлингейме? – спросил он вслух, но услышал в ответ лишь храп с другой стороны огромной килевой балки, их разделявшей.

– И этот мерзавец способен спать в таком тяжком положении, как наше?! – воскликнул поэт, смешав недоумение и ожесточение, но не нашёл в себе духа разбудить лакея. В итоге, хотя и почитал это невозможным, он тоже поддался полному истощению сил и уснул в этом непригоднейшем месте из всех.

К утру вопрос то ли выветрился из сознания, то ли утратил значимость, поскольку слуге Эбенезер ничего не сказал. По ходу дня оказалось, что в плену у капитана Паунда с ними обращаются не так уж безжалостно: после завтрака, состоявшего из хлеба, сыра и воды – не в наказание, а в качестве обычной утренней пайки для всего экипажа – их освободили от оков, выдали кое-какую одежду из краденой и разрешили выйти на палубу, где они обнаружили, что мчатся по пустынному океанскому простору. Мавр, бывший, похоже, первым помощником, приспособил их к разным нехитрым делам: выщипыванию пеньки и чистке палубы; только к ночи их вернули в жалкую камеру и впредь уже не надевали ножных кандалов. Капитан Паунд доходчиво изложил пленникам свою точку зрения: он не сомневается, что один из них – Лауреат, однако не верит никому, а значит, будет держать в заточении обоих. О причине их пленения он сказал лишь, что следовал приказу, и ничего не добавил о возможном уговоре их освободить, если такое распоряжение последует. Пока же он намерен только наблюдать за их поведением, и никакого вреда им не причинят.

Из всего этого Эбенезер поневоле вывел, что его тюремщик был в каком-то роде агентом архизаговорщика Джона Куда, по указанию которого устроил засаду для «Посейдона». Этот не остановится ни перед чем ради своих коварных целей! Ведь до чего же дьявольски умно – подставить пиратов! Поскольку ни пытки, ни смерть уже не грозили, Лауреат позволил себе безграничное негодование по поводу своего похищения – каковое чувство ему хватало ума скрывать от похитителей – и одновременно не мог не похвалить врага за уважение к могуществу пера.

– Это совершенно понятно, – объяснял он Бертрану тоном умудрённого жизнью человека. – Милорд Балтимор думал не только о музе, когда утверждал «Мэрилендиаду». Ему ведомо то, что признают немногие знатоки: в суде хороший поэт стоит двух друзей, чтобы начать или поломать процесс, хотя лорд, конечно, слишком чуток к чувствам сочинителя, чтобы заявлять о подобном напрямик. По-твоему, зачем ещё ему было отправлять дорогого Генри присматривать за мной? И зачем ещё Куду меня перехватывать, если моё влияние понятно ему не хуже, чем Балтимору? Два серьёзных противника, чёрт возьми!

Бертран, если и был впечатлён, ничуть не утешился.

– Чума на них обоих!

– Не говори так, – возразил хозяин. – Относиться спокойно к мелочам – это хорошо, но здесь явный случай противопоставления справедливости и трусости, а значит тот, кто пожимает плечами, просто усугубляет преступление.

– Может и так, – отмахнулся Бертран. – Я знаю, ваш Балтимор – закоренелый папист, но сомневаюсь, что ещё и святой.

Когда Эбенезер не согласился, лакей продолжил и повторил историю, услышанную от Люси Роботэм на борту «Посейдона», суть которой сводилась к тому, что Чарльз Калверт служит Риму.

– Он заключил с Папой дьявольскую сделку: присоединиться к папистам и дикарям супротив протестантов и всех последних перебить! Затем, когда он превратит Мэриленд в римскую крепость, иезуиты расползутся, словно черви, и не успеете вы прочесть «Отче наш», как вся страна будет принадлежать Риму!

– Зловредный вздор! – фыркнул Эбенезер. – Зачем Балтимору творить такое негодяйство?

– Зачем?! Папа поклялся причислить его к лику блаженных, если романизирует Мэриленд, и канонизировать – если захватит всю страну! Он сделает из него чёртова святого!!!

Именно во избежание такой катастрофы, как заявила Люси Роботэм, её отец и остальные объединились с Кудом, дабы свергнуть в Мэриленде папистов – это совершенно случайно совпало с низложением короля Якова и воззванием к Вильгельму с Мэри, чтобы те приняли власть над провинцией.

– Но старому Куду маловато заплатили за труды, – продолжил Бертран, – и прежде, чем здание рухнуло, вредители переругались между собой, а Балтимор сумел протащить в губернаторы этого Николсона. Он прикрывается флагом короля Вильгельма, но всему свету известно, что в душе – папист: сражаясь вместе с Яковом на Хаунслоу Хит, он служил с остальными мессу, но в Бостон взял отряд ирландских католиков.

– Отец Всемогущий! – вскричал Эбенезер. – Какая бездна клеветы в этой потаскухе Роботэм! Николсон – человек честный, как я!

– Он бастард герцога Болтона, – упрямо гнул своё лакей. – А до того, как спеться с папистами, был адъютантом полковника Кирка в Африке. Сказывают, в Мекнесе он выпил вина из сраки полковника, чтобы порадовать правителя Мулая Исмаила[143]…

– Молчи!

– Одни говорят, это было майское вино, а другие – бристольский шерри; госпожа Люси соглашалась со сторонниками майского.

– Я дальше не стану слушать! – пригрозил поэт, но Бертран отвечал одинаково на все его протесты: «На свете много вещей, которые не могут и присниться честному человеку» или «История чаще творится в опочивальне, чем в тронном зале».

– Да мне насрать, кто прав, а кто не прав, – сказал слуга наконец, – всё равно этот Куд нас сцапал, и нам никогда не ступить на сушу.

– То есть как? – вопросил поэт. – Обращаются с нами не хуже, чем на «Посейдоне», а держат лишь до новых распоряжений.

– Несомненно! – ответил слуга. – Но если вы такая страшная пушка, как думает Чарльз Калверт, то неужели Куд вас отпустит, чтобы по нему пальнули? Для меня загадка, почему мы до сих пор живы!

Эбенезер не мог не признать логичности этого мнения, но не сумел и ужаснуться. Безусловно, капитан Паунд был грозен, но не жесток: пусть в инциденте, описанном Берлингеймом, вожак пиратов явно потакал изнасилованию, но от убийства, похоже, отделился чертой, а «Посейдон» разграбил вообще чуть ли не по-джентльменски. И даже алчности, присущей бандитам, в нём не было: недели напролёт шлюп бесцельно странствовал под английским флагом с севера на юг и обратно; при виде паруса на горизонте пираты пускались в погоню, однако настигнув чужой корабль, давали ему дружеский салют, а капитан Паунд, как делал бы любой капитан при встрече в море, осведомлялся, в какой чужак направляется порт и с каким грузом. И хотя ответы бывали порой соблазнительными: «Барк „Аделаида“, сто тридцать дней из Фалмута, в Филадельфию с шёлком и серебром», – или: «Бриг „Пилигрим“ с Ямайки в Бостон, везём ром», – всего лишь дважды за три полных месяца плена Эбенезер наблюдал акты пиратства, и таковые состоялись последовательно в один и тот же день в начале августа, в следующей манере: на протяжении нескольких суток шлюп лежал в дрейфе, хотя погода стояла прекрасная и на четыре стороны было ничего не видать. Лишь после обеда в означенный день дозорный высмотрел на западе парус, и капитан Паунд, какое-то время поизучав его в трубу, изрёк:

– Отлично, это «Посейдон». Отведите их вниз.

Троим похищенным морякам велели убраться в их обиталище на баке, Бертрана сунули в кладовку, а Эбенезера, который всё утро занимался откровенно бессмысленным делом, переставляя груз в трюме, послали вниз закончить работу.

«Бедный капитан Мич! – подумал он. – Этот дьявол ждал случая погубить его!» Хотя в целом поэт порицал идею пиратства и не желал вреда ни Мичу, ни пассажирам, ему не было жаль матросов, которые подвергли его столь ужасному надругательству; успев засвидетельствовать лютость пиратов, он счёл довольно привлекательным их возможное сражение с командой «Посейдона». В любом случае, Эбенезер не собирался пропускать суеты на палубе: по ходу погони, которая продлилась не дольше часа, он покорно трудился в трюме, передвигая бочки с ящиками на корму, чтобы (теперь он понял) освободить место для новой добычи, но когда забросили крючья и все пираты, кроме горстки оставшихся, присели у ограждения с подветренной стороны, готовые прыгнуть, он вскарабкался к отверстию ахтерлюка и выглянул.

Его сердце ёкнуло при виде знакомого судна: вот квартердек, где он спорил с Бертраном о приличествующих поэту манерах и откуда само Провидение низвергло его в море; вот капитан Мич, стоящий на баке с мрачным лицом и внушающий своим людям не подвергать пассажиров опасности и не сопротивляться, даже при том, что на носу он установил новёхонькую восьмифунтовую пушку.

Эбенезер прицокнул языком: «Бедняга!»

Посередине, как прежде, визжали и обмирали дамы, тогда как джентльменов, нервно хмурящихся, препровождали в каюты для грабежа; у фок-мачты столпились матросы. Эбенезер увидел нескольких своих обидчиков, включая Неда, а также много новых лиц. Пираты, с их последней встречи проведшие в море не меньше шести недель, не трудились скрывать вожделения к дамам и служанкам: они обращались к ним в похабнейших выражениях, щипали, торкали, похлопывали и поглаживали. Капитан Паунд был только и занят тем, что предупреждал всеобщее насилие. Своим негромким, шипящим голосом он распекал команду и грозил протащить подручных под килем, если не угомонятся. Но даже при этом сам помощник, чернокожий Боабдиль, едва не осатаневший при виде совсем ещё юной красотки, которую – страдавшую, быть может, от морской болезни – вывели на палубу в ночной сорочке, закинул её на плечо и направился к перилам, явно намереваясь использовать в традиционной пиратской манере. Капитану пришлось приставить к виску Мавра пистолет, дабы тот умерил пыл и убрался, ворча и облизываясь, прочь. Девица, по счастью, лишилась чувств, едва к ней приблизились, а потому не узнала, что её честь была спасена в последнюю минуту.

Положение стало настолько отчаянным, что спустя какое-то время капитан приказал всем своим вернуться на шлюп, хотя грабёж ещё не вполне закончился, и отцепить крючья. Он забрал с собой капитана Мича, двух членов экипажа «Посейдона» и одну большую шлюпку, объяснив это необходимостью в консультации насчёт долготы и той возможности, что не вся амуниция для пушки была конфискована; дескать, он освободит их сразу, как только шлюп окажется вне досягаемости. Затем Паунд приказал всё ещё возмущённой команде уложить свежее продовольствие для последующего официального дележа трофеев и удалился с заложником в штурманскую рубку.

Эбенезер, естественно, покинул наблюдательный пост, как только пираты вернулись, ведь настрой их был столь опасен, что ещё до того, как в люк отправился первый бочонок портвейна, он спрятался подальше на корме, за старым грузом, дабы избежать их гнева. Его укрытием стал широкий тёмный проход высотой около трёх футов, который шёл под каютами по обе стороны киля до самого рудерпоста. Поскольку это пространство обеспечивало доступ к рулевым тросам, тянувшимся от палубного штурвала через блоки к самому рулевому столбу, в нём оборудовали поверх днища накладной пол, на который Лауреат улёгся навзничь и замер. Над его головой, находившейся от руля менее, чем в двух футах, громыхнули по полу стулья и прозвучала пара смешков.

– Небом клянусь, черномазый её распорол бы! – Эбенезер без труда признал в говорившем капитана Паунда. – Я думал, он отправит меня к рыбам, когда я его удержал!

Второй рассмеялся.

– Если бы распорол, Том, то клянусь, я непременно распял бы его! Было бы жаль, конечно, и спасибо тебе: она лакомство для джентльмена, а не для мясного быка. Я сам намерен отведать её раньше, чем мы достигнем Лэндс-Энда.

Эбенезер не удивился, услышав голос капитана Мича, но пришёл в ужас от дружеских отношений, которые подразумевал разговор.

– Ждёшь неприятностей? – спросил Мич.

– Бог его знает, Джим. Боабдиль – сущий зверь, когда нацеливается на мохнатку. Им всем нужна неделька на суше, иначе я покойник.

– Что ж, у меня нет указаний насчёт твоего поэта, но я принёс тебе вот что – тайком доставили на борт в Сидар-Пойнте.

Последовала пауза, во время которой Мич предъявил нечто, о чём сообщил, затем на стол шлёпнулись бумаги. Эбенезер напряг слух, хотя прежде отчётливо слышал каждое слово. Он напрочь забыл об исходной цели своего прятанья.

– «Тайная история путешествия по Чесапикскому заливу», – прочёл Паунд. – Что за ерунда?

– Не ерунда, – хохотнул Мич. – Старый Балтимор перережет тебе за это глотку! Прочти на обороте.

Бумаги зашуршали.

– Клянусь Богом!

– Точно, – Мич подтвердил вывод, к которому пришёл его приятель. – Это добыли у Дика Смита в графстве Калверт – Бог знает как! Он генеральный инспектор Балтимора.

– Но мне-то что с этим делать?

– Сказали, что через месяц или вроде того за журналом явится сам Куд. Это, насколько я понимаю, лишь часть; если он найдёт остальное прежде, чем дела утрясутся, то Николсон не сможет его тронуть. Там нынче бедлам, Том, видел бы ты Сент-Мэри-сити! Андрос пришёл и ушёл; Лоуренс вернулся; Генри Джоулз занимает место Ниниана Била; возвращается старый Роботэм, тебе ещё понравилась его дочка – помнишь Люси?

– Да, с прошлого раза, – сказал Паунд. – Ты говорил, у неё родинка на жопе.

– Нет, Том, никакой родинки! Клянусь, это Большая Медведица в веснушках, а её альфа и бета указывают…

– Хватит! – рассмеялся Паунд. – Я помню, где находилась Полярная звезда, на которую нацелились все мужики. Давай-ка дальше про Мэриленд, пока не пришлось отчаливать.

– Ну и бабёнка, чёрт побери! – докончил Мич. – На чём я остановился? Об Андросе рассказал?

Он продолжил, сообщив, что свояк Джона Куда Неемия Блэкистоун, невероятно влиятельный при покойном губернаторе Копли, скончался в феврале, находясь в немилости после того, как таможенные комиссионеры обвинили его в мошенничестве, опираясь на «документальные свидетельства из „Журнала“ Берлингейма», которые тайно передал лорду Балтимору Николсон. В мае сэр Эдмунд Андрос Виргинский вернулся в Сент-Мэри с сэром Томасом Лоуренсом, которого Копли сместил, и сделал того президентом Совета, а также действующим губернатором Мэриленда – к негодованию мятежников, поскольку именно Лоуренс передал Николсону знаменитый журнал Ассамблеи за 1691 год. Далее Николсон сошёл на берег, обнял своего дорогого друга Лоуренса и назначил советником Мэриленда Эдварда Рэндольфа, якобитского генерального инспектора, столь широко известного в колониях своим издевательским презрением к провинциальным властям. Однако Николсон вместо того, чтобы поблагодарить своего прежнего начальника Андроса за правление в своё отсутствие, тотчас назвал его правительство незаконным, объявил недействительными все принятые оным законодательные акты и потребовал (пока тщетно), чтобы Андрос вернул гонорар в пять тысяч фунтов, который был выплачен ему за службу Советом Лоуренса! Мятежники, заявил Мич, стараются воспользоваться этой отповедью, дабы настроить Андроса против Николсона; их предводитель Куд продолжал безнаказанно занимать должность шерифа Сент-Мэри-сити и подполковника ополчения графства под командованием самого Лоуренса; обладая данными полномочиями, он получал жалование от того самого правительства, которое так старался свергнуть. Андрос, конечно, уже предоставил Куду услуги своего «берегового охранника», капитана Паунда, и, вдобавок считай, пообещал Куду убежище в Виргинии, если Николсон, что угрожало случиться вот-вот, возбудит дела против него, его подельника Кенелма Чезелдайна из Ассамблеи и старой вдовы Блэкистоуна. Мятежники, продолжил Мич, ведут себя и оборонительно, и наступательно: они шерстят Провинцию на предмет остатков изобличающего журнала, который в их понимании спрятан вместе с разными папистами да якобитами, и в то же время подстрекают к бунту Пискатауэйских индейцев – возможно, в союзе с другими племенами.

– Чёрт, они затеяли опасную игру! – сказал Паунд. – Хорошо, что я в море!

– Хорошо, что я иду на восток, в Лондон, Том. Этот Куд спалит провинцию на спор. Но платит он отменно.

– Говоря, об этом…

– Верно, – произнёс Мич. Последовала ещё одна пауза. – Вот это мне дали для передачи тебе за удержание Кука, и есть ещё кое-что похожее за сохранение этих бумаг.

Николсон, объяснил он, узнал об отсутствии журнала и переворачивает Провинцию вверх дном, чтобы его найти – отсюда и решение повстанцев вообще выслать оный из колонии, пока всё не уляжется. Паунду предписывается оставаться на той же широте ещё шесть недель или до тех пор, пока за бумагами не придёт корабль от Куда. Тогда он получит свою плату и, скорее всего, указания насчёт пленников.

– Неплохо, – заключил капитан Паунд. – Теперь позволь выдать твою долю от последней ходки.

– Всё получилось, Том?

– Вполне достойно, – признал Паунд и добавил, что коль скоро условием их сделки была передача всей наличности пиратам, а всех драгоценностей – Мичу, который мог запросто сбыть их в Лондоне, то следует ожидать, что на западных рейсах пираты наживутся так же, а то и лучше, однако на восточных, когда у пассажиров не останется ничего, кроме фамильных бриллиантов, львиная доля достанется Мичу. Обмен свершился. Капитан «Посейдона» приготовился отчалить в шлюпке, а Эбенезер, прослушавший весь разговор в изумлении и ужасе – убраться из укрытия, поскольку пираты давно закончили загружать трюм.

– Ещё кое-что, – сказал Мич, и поэт вполз обратно послушать. – Если Куд не найдёт остаток журнала к тому времени, как заполучит эту часть, передай ему: я знаю, где искать, но это обойдётся ему в двадцать фунтов, если я окажусь прав, и бумаги там. Ты видел, что написано на обороте всех этих страниц?

– Ты говоришь про «Путешествие по Чесапикскому заливу»? И что же?

Мич объяснил, что Кенелм Чезелдайн вёл журнал Ассамблеи за 1691 год на обороте переплетённой ин-кварто рукописи, выданной ему Кудом, которая оказалась старым дневником. Бунтовщик приобрёл его, когда отсиживался в Джеймстауне.

– Дневник вела тварь по имени Смит – дьявольщина, какой свет не видывал! – и все теперь называют оный «книгой Смита» из соображений безопасности, как паписты, так и повстанцы, хотя мало кто из них его видел.

Потом он спросил у Паунда: что в этом случае естественнее для Балтимора, чем раздать дневник по частям на хранение сообщникам с одной и той же фамилией?

Эбенезера прошиб пот. К его великому облегчению, Паунд рассмеялся, посчитав такое предположение несуразным, но пообещал известить о нём агентов Куда за причитающуюся мзду.

– Которая составляет двадцать фунтов, – жизнерадостно добавил Мич. – Давай, гони меня пинками в шлюпку, а то разгадают нашу игру. Я вернусь с Флотилией Курильщиков весной или раньше.

Эбенезер прополз из своего закутка по бочкам и ящикам, а дальше – по лестнице к люку, сам не свой от негодования и волнения. Ему не терпелось рассказать об услышанном Бертрану; под приветственный рёв, вызванный явлением двух капитанов, он сумел незаметно выбраться на палубу и прокрасться к баковому трапу, который также вёл к его койке в канатной кладовке.

Пираты были настроены и впрямь бунтарски, готовые устроить заваруху по малейшему поводу. Они нехотя освободили двоих устрашённых матросов с «Посейдона», которых истязали во время уединённой капитанской беседы; команда Паунда потемнела лицами, когда под прицелом их пистолетов шлюпка Мича отправилась к родному кораблю на северный горизонт.

Эбенезер юркнул через бак в свою клетку – обычно не запиравшуюся – и пересказал Бертрану всю историю предательства Мича, последних интриг Куда и ценного документа в капитанской каюте.

– Я обязан захватить эти бумаги! – воскликнул поэт. – Не представляю, откуда они у Куда, но Балтимор должен их получить!

Бертран покачал головой.

– Боже мой, сэр, это не ваша война. Поэты в подобных делах не участвуют.

– Неправда, – возразил Эбенезер. – Я поклялся ввергнуться в руки Жизни, а что такое жизнь, если не выбор стороны? К тому же у меня есть личные причины хотеть себе этот журнал.

Он с удовольствием представил, как обрадуется Берлингейм, когда узнает, что капитан Джон Смит вёл тайный дневник! Быть может, именно в этих бумагах содержится ключ, который так долго разыскивал Генри, стремившийся разгадать секрет своего происхождения?

– Мне эти причины понятны, – заявил лакей. – Книжка нагуляет приличную цену, если выставить её на торги. Но вам будет мало пользы, если украдёте её, ведь нам осталось не больше двух недель на этой грешной земле.

Однако Лауреат не согласился.

– Их распри могут быть нашим спасением, а не проклятьем. – Поэт описал напряжённую атмосферу, царившую на палубе. – В плену нас держит Паунд, а не команда. Они ничегошеньки не получат, убив нас, если восстанут, но они могут запросто укокошить его. К тому же им ничего не известно о журнале. Возможно, они примут нас в экипаж, а когда суматоха уляжется, я найду способ выкрасть бумаги. Затем попытаемся сбежать на берег. Или ещё лучше: коль скоро мы станем такими же пиратами, как остальные, то сможем спрятаться на каком-нибудь корабле, который нас отправят грабить, никто и не заметит. Так что пусть бунтуют, мы к ним присоединимся!

Последние слова будто бы стали приказом, поскольку тотчас на палубе заорали и прозвучало два пистолетных выстрела. Эбенезер и Бертран поспешили наверх, чтобы заявить о верности мятежникам, которые, как они поспешно предположили, захватили шлюп – и действительно, за штурвалом стоял Боабдиль, он скалился на моряков, сгрудившихся посреди судна. Но капитан Паунд вместо того, чтобы лежать на палубе мёртвым, стоял рядом с ним со скрещёнными руками, в каждой из которых дымилось по пистолету, а на лице играла мрачная улыбка; лежал же член команды – одноглазый парнишка из Каролины по кличке Тряпка, который распростёрся ничком и заливал кровью кормовой трап.

– Мы пойдём в порт, когда я скажу, – объявил Паунд и затолкал пистолеты за кушак.

Двое выступили вперёд забрать раненого товарища.

– За борт его, – приказал капитан, и каролинца, несмотря на тот факт, что он ещё не умер, отправили в океан.

– На следующего я пулю не потрачу, – пригрозил Паунд, и даже не оглянулся посмотреть, как барахтается жертва.

– Чему это Мавр так радуется? – шепнул Эбенезеру Бертран. – Вы говорили, он самый свирепый.

Ошеломлённый поэт, впервые увидевший смерть, мотнул головой и заполошно сглотнул, чтобы сдержать рвоту.

Тут закричал дозорный:

– Эй, парус! Парус на востоке!

Пираты узрели трёхмачтовик, шедший в их направлении, но были слишком угнетены и большого интереса не выказали.

– Вот оно! – хохотнул капитан Паунд, рассмотрев чужака в трубу. – Если бы Тряпка ещё минут десять не дёргался, не кормил бы теперь крабов! Знаете, ребята, что это за корабль?

Те не знали, и перспектива грабежа тоже не вызвала у них энтузиазма.

– Он из Лондона, я ждал его две недели, покуда вы, подлецы, злоумышляли на корме! – сообщил Паунд. – Неужто вы не слышали о бригантине «Киприда»?

Когда позвучало название, команда ликующе взревела, потом ещё раз и снова. Пираты хлопали друг друга по плечам, скакали, плясали на палубе, и по приказу капитана бросились, словно одержимые, к выбленкам, тросам, фалам и шкаторинам. Развернули брамсели и фока-стаксель, жёстко переложили руль, и вот шлюп ринулся навстречу новой жертве лоб в лоб.

– Что это за «Киприда», если так переменила их настрой? – прошептал Бертран.

– Не знаю, – ответил его хозяин, сожалея, что бунт вылился в пшик. – Но она выскочила из моря, словно её тёзка[144], и вряд ли у нас есть причина её любить. Ищи случая проскользнуть на борт, а я попробую выкрасть журнал.