Так и вышло, что в скором времени, когда якоря подняли и вывесили на кат, шкоты отбросили, паруса расправили, закрепили тросы, фалы и затяжки, а «Посейдон» вышел в море на широкий простор за мыс Лизард, Эбенезер не смог засвидетельствовать этого зрелища в обществе джентльменов с квартердека: безутешный, он лежал в гамаке на баке – один, поскольку команда была занята наверху. Да, последние слова помощника прозвучали достаточно жутко, но поэт, сказать по правде, больше не хотел вернуться в таверну «Король морей». Конечно, существовала возможность, что самозванец не испугается, но в качестве последнего средства наверняка позволит подлинному Лауреату изображать слугу, нежели приговорит его к утоплению, тогда как в плане Берлингейма Эбенезер не усматривал ничего, кроме верной гибели. И вот, обдумав всё, он счёл, что его действия весьма благоразумны, а может быть, даже самые лучшие, какие только можно вообразить в сложившихся обстоятельствах. Случись ему пойти на это по совету Берлингейма и окажись друг рядом, чтобы морально поддержать его на предстоящем допросе, поэт мог бы по-прежнему бояться, но не был бы удручён. Эбенезера ошеломляло, у него потели ладони и прерывалось дыхание от того, что он самолично решился взойти на борт «Посейдона», представиться Бертраном Бёртоном, объявить помощнику о своей подлинной личности и, наконец, отречься от заявления, а также рискнуть жизнью ради Молдена. Он слышал громыхание якорной цепи, топот ног на палубе над головой, выкрики штурмана, матросскую запевку на линях; он почувствовал, как корабль чуть накренился на левый борт и двинулся наименьшим ходом, но поэт был безутешен – едва ли не вновь заболел, как той последней ночью в лондонской комнате.

Тут по наклонному трапу в каюту наполовину спустился немолодой матрос – беззубый, лысый морской волчара с жёстким взглядом, впалыми щеками, бесцветными губами, желтоватой кожей и здоровенной болячкой на носу.

– Живо, парнишка! – протрещал он с лестницы. – Тебя ждёт на юте капитан.

Эбенезер проворно выпрыгнул из гамака, продолжая сжимать тетрадь, и, не учтя наклона палубы, тяжело ударился о ближайший шпангоут.

– Стоп! Силы небесные! – пробормотал поэт.

– Гы-гы! Пошевеливайся, сынок!

– Чего от меня хочет капитан? – спросил Эбенезер, выравниваясь у подножия лестницы. – Может быть, он понимает, кто я такой и как сильно оскорблён?

– Наверное, он протащит тебя под килем, – гоготнул старик и злобно ущипнул поэта за щеку – так яростно, что до слез. – Там столько ракушек, что хватит катрана[130] ободрать. Пошёл!

Ничего не оставалось, как вскарабкаться по лестнице на главную палубу и проследовать за неприятным проводником на ют, где стоял капитан – багроволицый, безбородый, тучный тип с двойным подбородком и грозный, как все кальвинисты, но с греховной искрой в глазах и мокрыми алыми губами, от которых нахмурился бы Арминий[131].

Эбенезер, потирая болевшую щеку, отметил, что джентльмены на квартердеке перешёптываются при виде его, и понурил голову. Когда поэт ступил на лестницу, ведущую на ют, старик поймал его за куртку и дёрнул назад.

– А ну-ка охолони! Палуба юта не для таких, как ты!

– Хорош, Нед, – махнул ему капитан.

– Что вам угодно, сэр? – спросил Эбенезер.

– Ничего. – Капитан с любопытством взглянул на него сверху вниз. – Это мистер Кук, твой хозяин, желает тебя видеть, а не я. Ты по-прежнему утверждаешь, что служишь ему?

– Да.

– Ты знаешь, что порой случается с зайцами?

Эбенезер посмотрел на вечернее небо, темневшее на востоке, и грозовые облака на западе, увидел белопенные воды и быстро удаляющиеся скалы Англии. Сердце ёкнуло.

– Да.

– Отведи его в мою каюту, – приказал Неду капитан. – Но не забудь постучать: мистер Кук занят стихосложением.

Эбенезер был впечатлён: сам он не посмел бы истребовать подобную привилегию. Кем бы ни был самозванец, он-таки обладал замашками ранга, на который претендовал!

Матрос взял поэта за рукав и повёл на кормовую оконечность квартердека к сходному люку, который открывался в капитанскую каюту. Они спустились по короткой лестнице в помещение, на вид являвшееся штурманской рубкой, и старый Нед постучал в дверь кормовой части.

– Кто там? – спросили изнутри.

Голос был резкий, уверенный и слегка раздражённый: явно не принадлежавший человеку, боящемуся разоблачения. Эбенезер вновь подумал о тёмном море и содрогнулся: шансов добраться до берега не было.

– Прошу прощения, мистер Кук, – сунулся Нед, сам перепуганный. – У меня здесь мошенник, который утверждает, будто он ваш слуга, сэр… Тот, что пытался выдать себя за вас, сэр.

– А! Давай его сюда и оставь нас, – ответил голос, как будто смакуя перспективу.

Из головы поэта выветрились всякие мысли о победе: он решил просить пощады и ничего сверх… Разве что ещё – обещания вернуть, когда они достигнут Мэриленда, предписание от лорда Балтимора, которым самозванец так или иначе завладел. И, может быть, вдобавок, извинения, поскольку он, в конце концов, был страшно унижен!

Нед отворил дверь и со злобной усмешкой препроводил Эбенезера внутрь очередным жестоким щипком, на сей раз за мягкое место. Поэт невольно подскочил; глаза его вновь намокли, а колени, лишь только Нед захлопнул дверь позади, подкосились. Он очутился в небольшой, но красиво обставленной каюте в самой задней части судна. На полу лежал ковёр, капитанская койка, вмонтированная в стену, была уютно застлана свежим бельём. Большая латунная масляная лампа, уже зажжённая, аккуратно свисала с потолка и освещала просторный дубовый стол. Имелся даже застеклённый книжный шкаф и написанные маслом портреты в стиле Тициана, Рубенса и Корреджо, закреплённые на стенах декоративными латунными болтами. Самозванец, одетый в пурпурную куртку Берлингейма и походный парик, стоял к поэту спиной у дальней стены – на самом деле, корабельной кормы – и пялился в маленькие освинцованные окна на разбегавшиеся за «Посейдоном» волны. Довольный, что Нед ушёл, Эбенезер обежал стол и пал на колени у ног неизвестного.

– Дорогой, дорогой сэр! – вскричал он, не смея взглянуть. – Поверьте, я вовсе не собирался разоблачать вашу маскировку! Даже в мыслях не было, сэр! Я отлично знаю, как вы раздобыли одежду на конюшне «Короля морей» и обманули на причале паромщика Джозефа с его отцом – хотя не могу постичь, как, ради всего святого, вы завладели моим предписанием от лорда Балтимора, которое он собственноручно составил неделю назад.

Возвышаясь над ним, самозванец издал невнятный звук и отступил.

– Но не имеет значения! Не подумайте, что я гневаюсь или желаю возмездия! Я лишь прошу дозволить мне изобразить на этом корабле вашего слугу, и будьте уверены, я не проговорюсь ни единой живой душе! Какой вам прок от того, что я утону? А в Мэриленде я ни в чём вас не обвиню, скажу, что мы квиты и обо всём забуду. Нет, я предоставлю вам место в Молдене, моём имении, или оплачу ваш переезд в соседнюю провинцию…

Отважившись, наконец, поднять глаза и посмотреть, какое действие возымела его мольба, поэт осёкся и умолк окончательно. Кровь отхлынула от его лица.

– Нет! – Он вскочил на ноги и бросился на самозванца, который еле успел забежать с другого бока круглого дубового стола. Парик, однако, свалился, и ламповый свет полностью высветил Бертрана Бёртона – настоящего Бертрана, которого Эбенезер в прошлый раз видел в своей комнате на Пудинг-лейн, когда уходил за тетрадью в «Знак Ворона».

– Боже мой! Боже мой! – От ярости он едва мог вымолвить слово.

– Умоляю, господин Эбенезер, сэр… – Голос, уже совсем не грозный, тоже принадлежал Бертрану. Поэт напрыгнул вновь, но слуга сохранил дистанцию, отгородившись столом.

– Ты ждал, что я утону! Позволил мне ползти к тебе за пощадой!

– Умоляю…

– Скотина! О Боже, дай мне дотянуться до этой трусливой шеи и свернуть её, как каплуну! Посмотрим, кто нахлебается солёной воды!

– Нет, господин, прошу вас! Клянусь, я не желал вам зла! Я всё, решительно всё объясню! Боже милостивый, я и представить себе не мог, что поймали вас, сэр! Неужели вы думаете, я стал бы смотреть на ваши страдания, всегда такого доброго господина? Я, который годами был верным другом и советником вашего благословенного батюшки? Да я бы лёг под плети, сэр, прежде чем они бы тронули вас пальцем!

– Клянусь, плетей ты скоро получишь! – проскрежетал поэт, тщетно меняя свой ход по часовой стрелке на противоположный. – И это будет не самым страшным, когда я тебя поймаю!

– Сэр, дайте же мне сказать…

– Эгей! Почти попался!

– …я не виноват, дело не во мне…

– Ага! Стой на месте, подлец!

– …а в скверном роме и вероломной женщине…

– Проклятье! Но когда я до тебя доберусь…

– …и если кого и нужно винить, сэр…

– …я сорву с тебя эту куртку…

– …то ухажёра вашей сестры Анны!

Охота прекратилась. Эбенезер подался через стол в лучи лампы, которые сделались ярче от сгущавшейся снаружи тьмы.

– Что ты сказал? – спросил он осторожно.

– Только то, сэр, что всё это дело обошлось в фунт стерлингов, который ваша сестра и её джентльмен выдали мне на почтовой станции, когда я доставил туда ваш багаж.

– Я вырежу твой лживый язык из башки!

– Это так же истинно, как Святое Писание, сэр, клянусь! – сказал Бертран, продолжая двигаться осмотрительно, учитывая перемещения Эбенезера.

– Ты видел их вместе? Невероятно!

– Порази меня Господь, если нет, сэр: мисс Анну и какого-то бородатого джентльмена, которого она называла Генри.

– Силы небесные, – пробормотал поэт как бы про себя. – Бертран, но ты ведь назвал его её ухажёром?

– Сэр, никакой хулы, я вовсе не хотел никого оскорбить! Я имел в виду только то… ах, сэр, уж вы-то точно знаете, как делаются скороспелые суждения, и я далёк от того…

– Хватит болтать! Что ты такое увидел, если назвал его её ухажёром? Не больше, чем дружескую беседу?

– Боже правый, сэр, намного больше! Но не думайте, будто я из тех, кто…

– Я прекрасно знаю, что ты вор, лжец и плут, – рыкнул Эбенезер. – Что из увиденного дало ход твоим грязным мыслям? А?

– Сэр, я не смею сказать, вы пребываете в такой ярости! Кто знает, не забьёте ли вы меня насмерть, хоть я от первого до последнего невинен как дитя?

– Довольно, – вздохнул поэт. – Вижу, ты взялся за старое. Изведёшь меня проволочками и увёртками, пока не пообещаю тебе поблажку. Ладно, даю слово не марать об тебя руки. Теперь же говори начистоту!

– Когда я прибыл с вашим багажом, – ответил слуга, – они обнимались, ворковали и куковали, как ненормальные. Мисс Анна при виде меня покраснела и попыталась собраться, но всё то время, пока они с джентльменом говорили со мною, им не стоялось на месте – всё «сладенькая», да «миленький», и ластились, и обжимались… Вам плохо, сэр?

Эбенезер побледнел, он рухнул в капитанское кресло и схватился за голову.

– Пустяки.

– Так стало быть, сэр, они не давали покоя рукам…

– Досказывай покороче, – перебил его Эбенезер, – но больше, если жизнь дорога, ни слова о них самих. Значит, они тебе заплатили?

– Ваша правда, сэр, за доставку вашего багажа.

– Но целый фунт?! Королевская награда за такую услугу.

– Ах, сэр, в конце концов, я старый и верный… – Он осёкся на середине фразы, настолько свирепым было лицо Эбенезера. – К тому же, – заключил он, – поскольку теперь я вижу, сколь сильно это ранит вас, они, наверное, не хотели, чтобы я сообщил об увиденном. Говорю вам, сэр, я ненамного опередил вас с отъездом! Если бы мисс Анна и её джентльмен не настояли, чтобы я отбыл немедленно…

– Избавь меня от заверений в верности, – сказал Эбенезер. – Что ты делал потом и зачем выдал себя за меня? Говори живо, не то позову капитана.

– Сэр, это трагическая история, и мне стыдно рассказывать. Прошу вас помнить, сэр, что я бы никогда не осмелился, не будь оглушён и охвачен скорбью из-за вашего ареста и прямой угрозы моей жизни.

– Моего ареста?!

– Да, сэр, на почтовой станции. Для меня загадка, почему вы на свободе и как так быстро добрались из Лондона.

Эбенезер шлёпнул ладонью по столу.

– Излагай по-английски! Простыми английскими предложениями, которые можно понять!

– Хорошо, сэр, – ответил Бертран. – Я начну с начала, если стерпите.

Сказав так, он взял себе вольность усесться за капитанский стол напротив Эбенезера и, отбросив всякое морализаторство, как и прочие комментарии, за следующие полчаса поведал такую историю:

– Двойное горе, сэр, которое я вынес в сердце с почтовой станции, объяснялось тем, что я лишился самого доброго, самого милого господина, какому когда-либо служили, и даже не мог испросить привилегии взглянуть, как он отправляется в Плимут в своей карете, а также пожелать ему доброй дороги. Поэтому и утешения мне хотелось двойного. Имея фунт от мисс Анны и её… то есть я хочу сказать, сэр, что поспешил в ближайшее питейное заведение, где выпил немерено аракового пунша, который мерзавец-буфетчик приправил до того ядовитым мелассовым ромом, что я чуть не ослеп на месте. Три стакана лишили меня всякой способности рассуждать, но боль моя от потери вас была столь сильна, что выпил я семь, да ещё купил кварту вишнёвой наливки для Бетси Бердсалл. То есть хочу сказать, что даже всё разливное веселье в Лондоне не могло возродить моё собственное, а потому я по прошествии немалого времени успокоения для отправился, сэр, обратно на Пудинг-лейн в ваши комнаты. Но я отлично понимал, что без вас они покажутся настолько пустыми, что боль моя усилится десятикратно, а потому задержался внизу, чтобы призвать Бетси Бердсалл – вы же помните горничную с притягательным смехом и бессердечным мужем? Мы вместе поднялись наверх, и – чёрт побери! – ваши комнаты были далеко не пусты, сэр, они кишели людьми! Там шастал слизняк по имени Брэгг, который походил на мужчину не больше, чем супруг моей Бетси, а с ним – полдесятка громил от шерифа; они искали вас, сэр, плетя какую-то чушь о бухгалтерской книге – я ничегошеньки не понял!

Как только они увидели меня, поднялся гвалт, а их стремление к правосудию было столь сильно, что я убоялся за честь моей Бетси. В ответ на их вопросы я быстро сказал, что мой господин находится на почтовой станции, и они сорвались ловить вас… Нет, не смотрите так, сэр! Клянусь, это не то, что вы думаете! Я ни за что не сказал бы правды, не будь мне известно, что ваш экипаж уже отбыл – скорее, претерпел бы гибель или тюрьму от их рук! Но мне было отлично известно, что они ищут ветра в поле – и пусть убираются!

Тогда мы с девкой перешли к делу, и с её-то наливкой, да моим ромом нам не понадобился ещё и огонь, чтобы согреть постель, а когда мы закончили, то настолько устали, что несколько часов проспали в поту кулём к кулю, хотя на дворе стоял ясный день. Вскорости мне по определённым признакам стало понятно, что мой скакун полон свежих сил, но я на время притворился спящим. (Правда в том, что хотя мы с девицей не уступаем друг другу в навыках и желании, я вдвое старше её, а сил у меня вполовину от ейных, и мне не раз приходилось скакать галопом, когда я томился по ходьбе). Имелись признаки, значит, которыми я пренебрегал, пока Бетси не издала стон и не нырнула головой под одеяло, будто сорвавшись в бой. Чему причину я понял лишь, когда открыл глаза – то были не её руки, возложенные на меня, а руки мистера Подмастерья Клерка, скрипача из распивочной! Да, клянусь, там появился тот самый Ральф Бердсалл, муж Бетси, который привык оставлять невспаханным своё поле, но после того, как оное засеял я, на нём произрос настолько ревнивый фермер, что по пять раз на дню выискивал заговор. Скорее всего, он пришёл домой пропахать новую борозду и, по совету одного типа снизу – поварёнка Тима, который сам давно пылал вожделением к Бетси – прокрался наверх, чтобы обнаружить нас.

Убийственный случай, сэр, клянусь небесами! От страха я чуть не обделался и только ждал ножа или пули. Так же и Бетси, пускай её голова была спрятана, будто у страуса, выказала чрезвычайную тревогу: она была написана на всей её задней части. Однако и Бердсалл пребывал в смятении не меньшем: он содрогался, словно зевающий кот, и неестественно дышал. Как вскоре я понял, не было гнева и в его руках, возложенных на меня. Крупные слёзы покатились по его гладким, как у девчонки, щекам; он шмыгнул носом и закусил губу, но был не в состоянии ни говорить, ни прибить меня.

«Хватит! – крикнул я наконец. – Вот лежу я, а вот ваша жена, всё ясно как день: вы нас застукали, деваться некуда. Покончите с этим, сэр, или выметайтесь!» Тогда он взял себя в руки и заявил, что хотя имеет полное право укокошить нас обоих, не жалует кровопролития, да и к тому же любит жену. На лбу у него рога, сказал он, но шпагой их не срубить. Сверх того, он заявил, что я, оприходовав Бетси, оприходовал и его, ибо брак превратил их в единое целое, а значит всё, что испытывает ко мне Бесси, поневоле испытывает и он – короче говоря, в той мере, в какой я её любовник, я и его любовник, и это в глазах самого Господа!

Всё сказанное иезуитство поразило меня, но я был рад остаться непроткнутым и возымел смелость заронить в его голову древнюю и утешительную истину: кто не строгач, тот и не рогач. Услышав это, подонок мигом обнял меня, и будь я проклят, если мне это понравилось, но выбирать не приходилось: либо голову подставить, либо голову сложить. Тем временем Бетси, почуяв, куда дует ветер, быстренько приструнила свои трясущиеся ляхи и, сбросив одеяло, воскликнула, что не собирается играться втроём, равно как и не понимает, как ухитрилась залететь в постели, полной баб. На это Ральф Бердсалл резко вздрогнул и дрожащим голосом осведомился, кто заделал дитя – он или я? А моя Бетси крикнула: «Он! Это был он, мой милый Бертран!» Я счёл себя преданным и проклял её как лгунью; Ральфу же я поклялся, что пальцем не трогал Бетси ещё две недели назад и не приходовал её ещё добрую неделю после, тогда как ребёнок находится во чреве уже три месяца, если не больше. «Он лжёт!» – чертыхнулась Бетси. «Клянусь!» – поручился я. «Нет! – поклялась она – Я цельных шесть месяцев была его шлюхой, не имеющей мужа, который имел бы меня! Сто раз он залезал на меня и насаживал, пока не набил, как гусыню зерном!» Тогда Ральф Бердсалл выхватил шпагу, коей, клерк он или нет, всегда щеголял на поясе. «Правду!» – взревел он и весь затрясся, словно в лихорадке. Я продолжал считать Бетси изменницей, а потому заявил: «Пред Богом: жена ваша – адская лгунья, сэр, но все же не шлюха. Пусть я поджарюсь в преисподней, если ребёнок не ваш».

Увы! Какой мужчина вправе сказать, что знает ближнего? Кто не поклялся бы, что я смягчу гнев Бердсалла, когда в конце концов вполне уверю его в правдивости моих слов, тем паче, что его оскорбляли не рога? Однако стоило мне договорить, а Бердсалл уже произнёс «аминь», как вдруг он подтянулся и состроил ужасную гримасу. «Шлюха!» – заорал муж на Бетси и шпагой плашмя наотмашь хлестнул её по седалищу. На этом он не остановился и сделал выпад, стремясь пронзить вдобавок меня, и только расторопность ног спасла мою шею. Я схватил штаны и метнулся к двери, стремительно настигаемый скрипачом; не рискнул остановиться и прикрыть срам, пока не удалился на полквартала – как говорится, сэр, лучше лишиться чести, чем шкуры. Что до моей кляузницы Бетси, то в последний раз, когда я её наблюдал, она скакала по комнате, сэр, держась за корму, и геройски трубила – больше же я её не видел. Впоследствии мне стало ясно, в чём дело: младенец во чреве Бетси служил доказательством мужественности скрипача, покуда он считал себя отцом; потребовалось всего лишь раскрыть нас rem in rem[132], чтобы он совершенно в этом уверился. Девка выдала правду с единственной целью спасти меня, и – чёрт побери! – я сам себя погубил, назвав её лгуньей, ибо хотя рогоносец потерял мой след, он поклялся отыскать меня хоть на краю света и вонзить свой рог в то самое место, которым наставили рога ему самому!

Мне оставалось лишь бежать, но в карманах было всего три фунта, а я не отважился вернуться за одеждой и сбережениями. Кликнул паренька, который шёл переулком, где я прятался, и отправил его с деньгами за рубашкой, штанами и обувью; потом час шатался по улицам, раздумывая, как быть.

Совершенно случайно меня вынесло к почтовой станции, при виде которой я только всхлипнул, подумав о ваших тяготах, которые были ненамного легче моих. Тут-то, сэр, и родился мой план, исходящий из того, что пусть не в моей власти было помочь вам, но вы-то со своей бедой всё равно могли выкупить меня. То есть вы оплатили своё путешествие в Мэриленд, а плыть не имели возможности. А что если вы приобрели и место до Плимута? Не подумайте, сэр, будто я замыслил надуть вас! Спасая жизнь, я собирался лишь в Плимут, и поклялся при первом же случае возместить вам убытки. Не было сомнений, что я сумею изобразить поэта, хоть и чертовски мало знаю о стихах, зато обладаю даром мима, с вашего позволения, сэр. Да, в Сент-Джайлсе я часто смешил народ, изображая старую миссис Твигг с её корявой походкой и голосом как из скобяной лавки! А на Пудинг-лейн, сэр, я однажды так точно изобразил Ральфа Бердсалла, что моя Бетси рыдала от смеха и для пущей потехи, не будучи в силах сдержаться, обмочила постель. Единственная трудность заключалась в том, что мне, спроси меня кто, было нечем подтвердить мою личность. Поэтому я, сэр, хотя незачем и говорить, как мне не хотелось этого делать, затребовал на почтовой станции перо с бумагой и, насколько позволила память, создал копию вашего предписания, которое вы показали мне перед уходом…

На этом этапе Эбенезер, по мере того как разворачивалось повествование Бертрана, с превеликим трудом сдерживавший растущее изумление и гнев, наконец, возопил:

– Забери тебя дьявол – есть ли предел твоей низости? Украсть право на проезд, забрать имя и титул и даже подделать предписание! Дай мне взглянуть!

– Это лишь жалкая имитация, сэр, – сказал слуга. – У меня плохо с языком и не было печати. – Он извлёк из куртки бумагу и нехотя протянул её. – Уверен, она никого не обманет.

– Почерк не лорда Балтимора, – согласился Эбенезер, изучая лист, – но чёрт возьми! Слова те же самые от первого до последнего! И ты говоришь, что писал по памяти? Тогда повтори вслух!

– Боже мой, сэр, у меня не получится, прошло уже сколько времени!

– Тогда первую строчку. Уж её-то ты помнишь? Нет? Значит, ты полный лжец! – Поэт швырнул бумагу на пол. – Где моё предписание, с которого ты это скопировал?

– Богом клянусь, сэр, не знаю.

– Но всё-таки копию снял на почтовой станции?

– Сэр, вы силой вырываете из меня правду, – сказал Бертран со стыдом. – Я и в самом деле снял копию с оригинала, а не по памяти, и совершил сие деяние не на почтовой станции, а в вашей комнате, сэр, в день вашего ухода. Предписание лежало на письменном столе, где вы его позабыли; я нашёл его там, когда собирал ваш багаж, и был так тронут величием, что сделал копию, чтобы показать моей Бетси, какого господина потерял. Оригинал я положил в ваш сундук и доставил на почтовую станцию.

– Тогда зачем эти ужимки и увёртки? – осведомился поэт. – Почему не признался с самого начала? Слава Богу, бумага не пропала!

Бертран не ответил, но состроил совсем уже жалкую гримасу.

– Итак? Она ведь сейчас в моём сундуке? Зачем ты солгал?

– Сэр, я положил бумагу в ваш сундук на самый верх, – сказал Бертран, – и переправил багаж на почтовую станцию; больше я о ней не думал до того часа, когда, спасая жизнь, обрёк себя перевоплотиться и отправиться в Плимут. Тогда я вспомнил о моей копии и, к счастью, нашёл её там, где она и лежала с момента изготовления – у меня в кармане, сложенная вчетверо. На пробу я двинулся на почтовую станцию и обратился к первому встречному недоумку, заявив: «Я, братец, Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат провинции Мэриленд: будь любезен, направь меня к карете на Плимут».

– Невероятная наглость!

Бертран пожал плечами – жест Берлингейма поразил Эбенезера тем более, что был исполнен в берлингеймовой куртке цвета портвейна.

– Довольно дерзко, – признал слуга. – Парень лишь вытаращился и промямлил что-то насчёт отъезда кареты. Я испугался, что он раскусил моё самозванство, а ещё пуще, когда сзади подошёл свирепый крепыш в чёрном и сказал: «Поэт Кук, говоришь? Ты мерзавец и лжец, потому что ещё и двух часов не прошло, как поэта Кука упекли в тюрьму».

– В тюрьму! – вскричал Эбенезер. – Что это за разговоры о тюрьме, к которым ты постоянно возвращаешься?

– Это то, чего я боялся, сэр: что тот негодяй по имени Брэгг натравит на вас закон за какую-то выдуманную историю с бухгалтерской книгой. И только потому, напомню вам, сэр, что я знал – вы вне досягаемости для моей помощи, я позволил себе присвоить…

– Стой, стой! Минуточку! – возразил Эбенезер. – Тут удивительная неувязка!

– Неувязка, сэр?

– Чтобы её заметить, не понадобится барристер, – сказал поэт. – Ведь это же ты пустил Брэгга по моему следу, когда застал его в моей комнате? И сделал это только потому, что знал, что я давно уехал. Как же тогда…

– Дайте закончить, сэр, – взмолился Бертран, заметно краснея. – Истории похожи на шлюх: уродливы с виду, а конец всё же бывает достойный. Этот человек, говорю я вам, заявил, будто вы в тюрьме – жуткий тип, весь в чёрном, с огромной чёрной бородой и пистолетами на поясе. А невдалеке позади маячил второй, похожий на него, как всякий близнец; когда он присоединился к первому, то малый, которого я расспрашивал, перепугался и убежал, как поступил бы и я, если бы не приступ страха.

– А звать их, верно, Слай и Скарри!

– Именно так, сэр, они друг друга и называли: пара акул, с которыми не хотелось бы видеться вновь! Но мне о них мало что было известно, кроме того, что они ко мне приступили, а потому я сказал прямо: мол, человек, угодивший в тюрьму – самозванец, а настоящий Эбенезер Кук перед вами. В доказательство я извлёк фальшивое предписание, не осмеливаясь надеяться убедить их. Однако они уверились и даже, как я подумал, сникли; какое-то время эти двое шептались, а затем настояли, чтобы я поехал в Плимут с ними, коль скоро регулярный экипаж укатил. Я охотно принял это благодеяние, опасаясь в любую минуту увидеть Ральфа Бердсалла и его шпагу…

– И угодил к ним в лапы, – с облегчением произнёс Эбенезер. – Аккурат по заслугам, небесами клянусь!

Бертран содрогнулся.

– Не говорите так, сэр! Ей-ей, что за пара извергов[133]?! Их намерения прояснились не раньше, чем мы очутились на дороге: то были подручные некоего полковника Куда из Мэриленда, который злоумышляет против властей, он и послал их перехватить Эбена Кука. Боясь, что дичь умыкнут другие охотники, они с тем большей готовностью поверили, будто я это он. Какие виды они имели на вас, сэр, я догадаться не смог, но явно не выпросить стих, ибо каждый держал наготове пистолет и не оставлял места сомнениям в том, что я их пленник. Сбежать мне удалось только в Плимуте: один близнец отправился посмотреть, как поживает их корабль, а второй отошёл на несколько ярдов потеребить мальчонку-конюха из «Короля морей» – тогда-то я скаканул за угол и зарылся в сено, где прятался, покуда они не оставили поиски и не зашли внутрь выпить рома.

– Забудь про них, об этих двоих дальше я всё знаю, – сказал Эбенезер. – Значит, Берлингейм нашёл тебя в сене?

– Да, сэр. Я услышал людей и задрожал, тем более что шаги направлялись ко мне. Вскоре на меня навалился чудовищный груз, и я, решив, что это Слай или Скарри, издал дикий вопль, начав что было сил бороться за свою жизнь. Оказалось, мне противостояла подавальщица из таверны – юбки задраны, исподнее спущено, вся созрела для сношения, а ухажёр мисс Анны стоял рядом и хохотал, глядя на поединок.

– Хватит, хватит! Как же вы не узнали друг друга, если виделись, по твоим словам, на почтовой станции?

– Не узнали? Помилуйте, я его сразу узнал, сэр, а он – меня, и трудно сказать, кто удивился сильнее. Но он даже не спросил, чем я там занимался, а напрямик предложил поменяться одеждой – осмелюсь сказать, ему было страшно, что я наговорю всякого его мисс Анне…

– Хватит! – повторил Эбенезер.

– Не хотел ничего плохого, сэр, не намеревался ранить. В любом случае я был рад совершить обмен не только потому, что выигрывал в сделке, но и с целью побега от Слая и Скарри. Однако я не дошёл до дверей «Короля морей», как они меня заметили изнутри и пустились в погоню; скрылся я от них, только спрятавшись на причале за каким-то багажом. И представьте моё изумление, сэр, когда я увидел, что спас меня ваш сундук, который я сам упаковывал! Я понял – как ни жаль! – что вы не появитесь и не затребуете его, а потому решил зайти в обмане ещё на один шажок: подняться на корабль, сэр, с вашим собственным предписанием и скрываться, пока не сочту возможным сойти на сушу. И вот, оказавшись в безопасности на борту, я отпер ваш сундук…

– Что ты такое говоришь?

– Вы оставили мне в Лондоне один ключ – паковаться. Но бумага исчезла, сэр.

– Исчезла?! Силы небесные, куда?

– Потерялась, завалилась или украдена, сэр, – сказал Бертран. – Я положил её на самый верх, но листка не было нигде. Мне пришлось воспользоваться фальшивым предписанием, которое, к счастью, всех убедило, пускай и без печати. Я велел капитану присматривать за моими преследователями. Остальное вы знаете.

Схватившись за виски, Эбенезер заметался по каюте.

– Когда я услышал, что на борту объявился какой-то незнакомец, называющий себя Лауреатом, а потом поклявшийся, будто он лауреатов слуга, я не отважился выйти из комнаты, – заключил Бертран, тревожно следя за господином. – Окажись это Слай, Скарри или сам Куд, меня убили бы на месте. Мне ничего не оставалось, как только стоять здесь, изнывая душой, и наблюдать за ходом корабля. Потом помощник сообщил, что нужно проверить вас, и я настолько уверился в неминуемой смерти, что был не в силах отвернуться от окна, пока не услышал ваш голос. Как же так вышло, сэр, что вы не в тюрьме?

– Тюрьма?! – нетерпеливо бросил Эбенезер. – Я никогда не был в тюрьме!

– Тогда кто занял ваше место? Слай утверждал, что когда они со Скарри обыскивали почтовую станцию, высматривая вас, все вокруг без умолку судачили о человеке, которого и десяти минут не прошло, как арестовали и уволокли за решётку. Никто не знал, какое он совершил преступление, но всем было известно, что его зовут Эбен Кук, поскольку этот тип расхаживал взад и вперёд, объявляя на весь белый свет свои имя и титул.

– Несомненно, это второй самозванец, решившийся осквернить мою должность в своих целях, – ответил поэт. – Да сгниёт он в кандалах! Что касается тебя, то раз в твоих планах не было путешествовать, ты дальше не поплывёшь…

– Вы распорядитесь переправить меня на берег? – Бертран в порыве благодарности пал на колени. – Ах, Господи, какое местечко вам уготовано в раю, сэр! Какую ужасную несправедливость я допустил по отношению к вам, страшась, что вы не сжалитесь надо мной!

– Напротив, пожалуй, это единственная несправедливость, которой ты не допустил.

– Сэр?

Эбенезер отвернулся к кормовым окнам.

– Неплохо будет прочесть молитву перед тем, как подняться; я имею в виду, что ты отправишься к берегу вплавь.

– Нет! Тогда мне конец, сэр!

– Как и мне, – сказал Эбенезер, – если бы ты не присвоил…

Он осёкся. Слуга и хозяин смерили друг друга взглядами, после чего дружно бросились за валявшимся на полу предписанием, которое, схвативши одновременно, в скором времени уничтожили в борьбе.

– Ничего, – произнёс Эбенезер. – Любой дурак за минуту рассудит, кто из нас поэт, а кто – лживый подлец.

– Подумайте хорошенько! – предостерёг Бертран. – Я не желаю вам зла, сэр, но если дойдёт до этого, то никакого суда не будет; я просто пошлю за человеком, который доставил вас сюда, и поклянусь, что знать вас не знаю.

– Как! Ты мне ещё и угрожаешь – ты, который уже натравил на меня закон, лишил имени, права плыть и чуть не обрёк на смерть?! Хорош гусь!

Однако несмотря на гнев Эбенезер не был слеп к зыбкости своего положения и больше не заикнулся о приглашении помощника, чтобы тот рассудил их, и не стал подвергать новым сомнениям рассказ Бертрана, хотя некоторые детали не его удовлетворили. Например, лакей заявлял, будто только уверенность в отъезде хозяина позволила ему с чистой совестью направить громил Брэгга на почтовую станцию, но идея выдать себя за Лауреата перед повторным приходом туда возникла из-за отсутствия сомнений в аресте Эбенезера. И как могло исчезнуть предписание, если ключи от сундука были лишь у господина и слуги? И что за выгода подлецу от лживой истории про Анну и Генри на почтовой станции? Или, если это не ложь… Но в этом пункте шаткая фантазия отказала поэту.

– Ты не заслуживаешь снисхождения, – сказал Эбенезер спокойнее, – однако сейчас я разрешу милосердию обуздать справедливость и больше не заговорю о том, чтобы сбросить тебя с кормы. Возможно, тебе будет достаточным наказанием провести остаток лет в Мэриленде, раз ты так этого боишься. Что касается остального, то немедленно признайся и повинись перед всей корабельной командой, и пусть добродетели будущего загладят изъяны прошлого.

– Вы сущий Соломон в правосудии, – вскричал Бертран, – а в милосердии – христианский святой!

– Тогда идём и покончим с этим.

– Сию, сию минуту, сэр, – согласился лакей, – если вы считаете, что это безопасно…

– А как может быть иначе?

– Очень просто, сэр, – взялся объяснять Бертран. – Это ваше назначение – нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Не знаю, что произошло между вами и лордом Балтимором, и не моё дело спрашивать, какое секретное поручение вы поклялись выполнить… – Тут Эбенезер разразился таким потоком брани, что лакею пришлось выдержать паузу. – Сэр, я имею в виду одно и только одно: мошенники и убийцы не нападают на обыкновенного лауреата на каждом углу, как нападали на меня, и мне сдаётся, что этот злодей Куд ищет вас не из простой нелюбви к рифмам. Откуда нам знать – он, быть может, находится на этом корабле, а уж во флотилии – точно, и Слай со Скарри тоже…

– Нет, не они, – сказал Эбенезер, – но, возможно, Куд. – Поэт коротко описал стратагему Берлингейма. – Генри оплатил проезд под твоим именем, а негодяя бросил с флотилией на произвол судьбы.

– Это его ещё сильнее распалит, – заметил Бертран, – и кто знает, какие у него сообщники? Небось у Куда на каждой лодке шпион!

– Судя по тому, что я о нём слышал – не исключено, – признал Эбенезер. – Но к чему этот разговор? Ты надеешься склонить меня к трусливой осторожности, чтобы я умолчал о моём назначении? Хочешь ускользнуть от наказания и признания?

Бертран неистово воспротивился столь ошибочной трактовке его побуждений.

– Признаюсь я хоть сейчас, – заявил он, – и сочту это лёгкой карой за моё самозванство, которое, молю не забывать, я допустил не злонамеренно, а ради спасения той части тела, что делает мужчину мужчиной. Однако наказание никогда не исцеляет рану, сэр.

Бертран продолжил расхваливать щедрую и всепрощающую натуру своего господина, а себя распекать за то, что отплатил обманом за добро; говоря так, он не забыл ещё раз оправдать своё самозванство и ни к селу, ни к городу приплёл всевозможные доказательства глубокого уважения и доверия к нему со стороны старого Эндрю. По прошествии долгого времени лакей закончил речь утверждением, будто ищет не просто наказания, но восстановления справедливости; каких-нибудь способов загладить те уничижение и неудобство, которые его совершенно невинное самозванство причинило благороднейшему хозяину из всех, кому когда-либо служил несчастный он.

– И что за способы у тебя на уме? – настороженно осведомился поэт.

– Только рискнуть моей жизнью ради вашей, – сказал лакей. – Какому бы делу вы ни служили…

– Хватит, побери тебя чёрт! Я служу лишь делу Поэзии и никакому другому.

– Я имел в виду сэр, какое бы дело лорд Балтимор… то есть, так сказать…

– Так скажи, будь ты проклят!

– Коль скоро я сыграл вас вам во вред, позвольте изобразить вас вам на пользу, – заявил Бертран. – Разрешите, сэр, бросить вызов мошеннику Куду от вашего имени. Ежели он меня прикончит, то мне поделом, а вам – спасение; ежели нет – всегда есть возможность чистосердечно признаться, когда высадимся на сушу. Что скажете?

План поразил Эбенезера до такой степени, что сходу он не сумел подобрать достаточно крепкие выражения и дать планировщику отповедь за его наглость, но – увы! – когда подобрал, открыл в этом замысле бесспорные достоинства. Лауреатство было и впрямь опасным делом – теперь он убедился в этом вполне, хотя по-прежнему плохо себе представлял, почему; Джон Куд, несомненно, обретался во флотилии и пребывал, безусловно, в ярости, будучи одурачен; Берлингейма, несмотря на его прощальные вычурные заверения, не было рядом, и защитить друга он не мог. Наконец, и это убеждало сильнее всего, поэта ещё трясло после утреннего бегства от Слая и Скарри из «Короля морей», и только появление на сцене Бертрана спасло ему жизнь.

– Если это облегчит твою совесть, – молвил он в итоге, – я не могу сказать «нет», по крайней мере – пока. У меня появится время сложить кое-какие стихи. Но есть Куд или нет Куда, Бертран, я клянусь тебе в одном: это последний раз, когда я буду не Эбеном Куком, а кем-то другим. Ты понял?

– Прекрасно, сэр, – кивнул лакей. – Передать капитану?

– Передать? Ах, да, что я – это ты, Бертран, пшют, претендующий на славу. Да, передай!