– Генри!

Улыбка слетела с лица товарища. Он столкнул буфетчицу с колен, угрожающе вскочил и притянул Эбенезера за грудки.

– Ты, остолоп! – произнёс он злобно, не давая поэту продолжить. – Кто разрешил тебе шнырять по конюшням? Я же велел обыскать доки, найти этого болвана поэта!

Эбенезер был слишком удивлён, чтобы вымолвить слово.

– Это мой слуга Генри Кук, – обратился Берлингейм к чёрным капитанам. – Вы что, не умеете отличить поэта от простого слуги?!

– Слуга? – вскричал капитан Скарри. – Да это же, чёрт побери, тот самый сраный щенок, который досаждал нам утром – правильно, капитан Слай?

– Да, так оно и есть, – подтвердил капитан Слай. – К тому же он что-то царапал в той самой книжонке, про которую вы говорили, что она поэтова.

Берлингейм вновь повернулся к Эбенезеру и замахнулся:

– Я надеру твои ленивые уши! Околачиваться в таверне, когда тебя послали в доки! Неудивительно, что Лауреат сбежал от нас! Откуда у тебя тетрадь? – спросил он грозно, а когда Эбенезер (начавший, правда, понимать, что друг защищает его), не нашёлся с ответом, добавил: – Небось на причале в багаже нашего беглеца откопал и решил, что за такую находку стоит выпить?

– Да, – выдавил Эбенезер. – То есть… да.

– Вот же каналья, чёрт побери! – объявил остальным Берлингейм. – Каждую минуту хвать за бутылку, а ром удерживает не лучше мальчика-служки. Значит, – презрительно оскалился он на Эбенезера, – тебя, насколько я понимаю, от него пронесло, и ты опорожнился в конюшне?

Поэт кивнул и, дерзнув наконец довериться своему голосу, подтвердил:

– Я всего час как проснулся и побежал на причал, но сундук Лауреата исчез. Тогда я вспомнил, что оставил в конюшне тетрадь, и вернулся за нею.

Берлингейм как бы в отчаянии взметнул руки и обратился к капитанам:

– А вы? Разве эта скотина похожа на Лауреата Мэриленда? Меня окружают кретины! Долли, принеси нам пару глотков и чего-нибудь поесть, – приказал он. – Проваливайте все, кроме моего драгоценного недоумка. Хочу сказать ему кое-что.

Капитан Слай и капитан Скарри удалились пришибленные, а Долли, равнодушно взиравшая на происходящее, пошла налить выпивку. Эбенезер буквально рухнул в кресло и вцепился в берлингеймов рукав.

– Боже! – прошептал он. – Что же это такое? Зачем ты выставляешься Кудом и почему бросил меня прозябать целый день в конюшне?

– Тихо, – предостерёг Генри, глянув через плечо. – Это каверзное местечко, хотя и удобное. Доверься мне, и я всё изложу доходчиво, когда смогу.

Буфетчица вернулась с двумя стаканами рома и тарелкой холодной телятины.

– Отправь Слая и Скарри на причал, – распорядился он, – и передай, что к заходу солнца я буду на «Морфеиде».

– Ты доверяешь ей? – удивился Эбенезер, когда та вышла. – После сегодняшнего утра ей уж точно известно, что ты не Джон Куд.

– Она своё дело знает, – улыбнулся Берлингейм. – Давай ешь, а я расскажу тебе о твоей роли.

Эбенезер подчинился, он весь день ничего не ел и несколько успокоился благодаря рому, от которого, правда, его передёрнуло. Берлингейм заглянул в дверную щель, изучил главную залу «Короля морей» и – очевидно, удовлетворённый тем, что никто не подслушивает – объяснил своё положение следующим образом:

– Утром, оставив тебя, я прямиком отправился в док за чистыми штанами, раздумывая над твоими словами о двух пиратах-капитанах. Я предположил, что пиратами-то они вовсе не были, поскольку разыскивали тебя – на что пирату поэт? Однако по твоему описанию, их замашкам и цели мне пришла в голову мысль о другой, не менее тревожной возможности, и вскоре я убедился в своей правоте. Твои чёрные супостаты находились на причале точно там, где стоял наш багаж, и я сразу узнал Слая и Скарри – контрабандистов, раньше уже работавших на Куда. Было ясно, что Куду стало известно о твоём назначении, и он задумал недоброе, хотя о мотивах я мог только догадываться; понятно было и то, что твои преследователи не знают жертву в лицо и провести их нетрудно. Они разговаривали с парнем, который правит яликом; я отважился присесть за сундуками и подслушать слова паромщика: дескать, ты и твой спутник находитесь в «Короле морей» – к счастью, я не называл ему имён. Слай заявил, что это невозможно, они только что побывали в «Короле морей» и выбежали, завидев жертву на улице, но потеряли след.

– Да, точно так, – промолвил Эбенезер. – Это последнее, что мне помнится. Но я не догадался, кого они выслеживали.

– Как и я. Однако паромщик стоял на своём, и по прошествии времени Слай предложил ещё раз обыскать таверну. Но Скарри возразил, что пора забирать Джона Куда с флотилии.

– Куд на борту?!

– Да, – засвидетельствовал Берлингейм. – Эти и другие их слова убедили меня, что Куд тайно отплыл из Лондона на том же самом корабле, на котором нынешним утром к флотилии присоединились губернатор и его компания. Несомненно, он боится за своё предприятие и пожелал собственными глазами увидеть, каким покровительством Николсона пользуются его враги. Затем, предположил я, Скарри и Слай встретят его на рейде Даунс и доставят на свой корабль, который к ночи отплывёт к острову Мэн, а оттуда – в Мэриленд.

– Ну и храбрец, чёрт его побери! – воскликнул поэт.

– По-твоему, он храбр? – улыбнулся Берлингейм. – От Лондона до Плимута путь недалёк.

– Но у Николсона под носом! В обществе тех, кого он выдавил из Провинции!

– Меж тем, – продолжил Берлингейм, – пока я прятался за нашим багажом, мне пришла в голову мысль даже более смелая… Но сперва я должен сообщить тебе ещё кое о чём, что подслушал. Скарри спросил у Слая, как им узнать замаскированного вожака, если они его и в натуральном виде не встречали? И Слай предложил воспользоваться паролем из тех, к которым люди Куда прибегали перед революцией, когда им нужно было удостовериться, свой ли для них некто третий. Вышло так, что я отлично знал два таких пароля со старых времён, когда прикидывался мятежником: в одном первый спрашивает у соратника: «Каково сидится нынче на кобыле твоему приятелю Джиму?» Что означало: «Насколько уверенно сидит на троне король Яков?» Второй отвечал: «Боюсь, он слетит, ему нужна кобыла получше». А третий, если был посвящён в игру, должен был сказать: «Быть может, это кобыле нужен получше ездок». Другой пароль применялся, когда человек хотел представиться компании незнакомцев мятежником – он подходил к ним на улице или в таверне со словами: «Вы не видели моего приятеля, он носит оранжевый галстук?» Имелось в виду, что говорящий – друг Дома Оранских. Тогда кто-нибудь из компании восклицал: «Пресвятая Мария, не пройди мимо этого человека!» – каламбур с намёком на королеву Марию и короля Вильгельма.

– Услышав планы негодяев, – продолжил Берлингейм, – я сразу решил их расстроить: первой мыслью было выдать нас с тобой за Слая и Скарри, снять Куда с корабля и держать его где-нибудь, пока не скажет, что у него на уме и зачем ему понадобился ты.

– Святые угодники! Это в жизни не удалось бы!

– Может быть, – согласился Берлингейм. – В любом случае, хоть я и выяснил, что Слай и Скарри не знают Куда, из этого вовсе не следовало, что он не знает их – они и в самом деле известные мерзавцы. Поэтому я решил снова стать Джоном Кудом, как уже бывало на корабле Перегрина Брауна. Так что я обогнул сундуки и осведомился о приятеле в оранжевом галстуке.

Эбенезер выразил удивление и спросил, не являлся ли сей ход – при всей его смелости – неудачным, ибо Берлингейм был переодет слугой, а Куд как будто находился на борту корабля. Друг ответил, что страсть Куда к необычным нарядам общеизвестна – к примеру, он пользовался сутаной священника, камзолом советника и всевозможными военными мундирами, и для него обычное дело появиться ниоткуда среди своих и так же исчезнуть, да столь внезапно, что многие легковерные люди считают его наделённым сверхъестественной силой.

– По крайней мере, они поверили мне, как только пришли в себя, – сказал Берлингейм, – а я не дал им времени усомниться. Я изобразил недовольство их нерасторопностью и пришёл в неописуемую ярость, когда они сообщили, что Лауреат ускользнул. Прибегнув к чрезвычайно осторожному допросу (ибо приходилось прикидываться, будто я знаю больше, чем они), мне удалось свести услышанное воедино и получить странную историю, которую сам пока не могу до конца постичь: Слай и Скарри прибыли из Лондона с каким-то типом, назвавшимся Эбенезером Куком; по приказу Куда они выдали себя за мэрилендских плантаторов и сопроводили лже-Лауреата в Плимут, откуда, предполагаю, намеревались доставить его на «Морфеиду» с какой-то зловещей целью – наверное, считали того шпионом Балтимора. Однако этот субъект, кем бы он ни был, вероятно, учуял заговор и нынешним утром ускользнул из их силков.

– Не думай, – продолжил он, – что я о тебе забыл; я опасался, что ты найдёшь какую-нибудь одежду и в любую минуту явишься. Поэтому мне пришлось отвести Слая и Скарри в таверну подальше пить ром и удерживать их, сколько возможно, пытаясь придумать, как передать тебе весточку. Я поминутно смотрел в сторону причала, притворяясь, будто ищу слугу, и, когда, наконец, увидел, что твой сундук исчез, решил, что ты в одиночку отправился на «Посейдон». Вскоре, когда мы снова проходили тем путём, старик с причала подтвердил, что Эбен Кук отплыл со своим скарбом на ялике.

Эбенезер потрясённо встряхнул головой.

– Но…

– Погоди, дай закончить. Тогда мы пришли сюда, чтобы скоротать время до вечера; я был абсолютно убеждён, что тебе ничего не угрожает и собирался просто передать через кормчего сообщение, а то ещё вообразишь, будто я тебя предал или сам нахожусь в опасности. Когда Долли сказала, что твоя тетрадь осталась в конюшне, я поклялся Слаю и Скарри, что мы тебя всё же изловим, поскольку поэт ради своей тетради спустится в ад, и поручил им наблюдать за стойлом на предмет твоего возвращения – на самом же деле я хотел отправить тебе тетрадь вместе с посланием внутри, а наблюдение придумал просто, чтобы на время избавиться от этих одинаковых обезьян. Представь моё смятение, когда тебя втащили!

Эбенезер с некоторой неловкостью вспомнил сцену, прерванную его появлением.

– Это настолько фантастично, что слов не хватает, – заявил он. – Ты подумал, что это я уплыл, а я – что это был ты, ведь тот человек носил твоё платье!

– Что? Невозможно!

– Нет, я уверен. Старик с причала описал его: грязная куртка цвета портвейна и чёрные бриджи. Поэтому я и решил, это – ты.

– Господи помилуй! Просто чудеса! – расхохотался Берлингейм. – Что за комедия?!

Эбенезер признался, что не понимает юмора.

– Да ты только подумай! – воскликнул товарищ. – Когда сегодня утром Слай и Скарри пришли искать своего Лауреата и потешались над тобой, не зная, что ты он и есть, мы с Долли отправились на конюшню позабавиться. В первом же стойле, куда мы вбежали, обнаружился какой-то спящий бедолага – из слуг, судя по виду – и вот с ним-то я и обменялся одеждой на месте. Он этой сделке тоже обрадовался!

– Боже, ты хочешь сказать, что это был лже-Лауреат?

– А кто же ещё, если человек, о котором ты слышал, носил мою куртку? Наверное, он только-только сбежал от Слая и Скарри, а потому прятался.

– В таком случае, его-то они позже и усмотрели за окном, что и спасло мне жизнь!

– Несомненно, так оно и было, а он, узнав о твоём сундуке, с ним и скрылся. Дерзкий малый!

– Далеко ему не уйти – мрачно заметил Эбенезер. – Я вышвырну его с корабля, как только взойдём на борт.

Берлингейм поджал губы, но ничего не сказал.

– В чём дело, Генри?

– Ты собираешься плыть на «Посейдоне»? – осведомился тот.

– Конечно! Что мешает сбежать сейчас, пока Слай и Скарри ждут нас на своём корабле?

– Ты забываешь о моём долге.

Эбенезер вскинул брови:

– Я забываю или ты?!

– Послушай, дорогой Эбен, – задушевно произнёс Берлингейм. – Я не знаю, кто тот самозванец, но совершенно уверен, что это какой-то жалкий лондонский хлыщ, решивший нажиться на твоей славе. Пусть он будет Эбеном Куком на «Посейдоне» – возможно, капитан обнаружит подмену и закуёт его в кандалы, а может быть, его убьёт или подкупит Куд, благо они в одной флотилии. Даже если он доставит мошенника в Мэриленд, мы можем встретить его на причале с шерифом, и тем дело кончится. Пока же твой сундук надёжно схоронен в трюме, он не сможет к нему прикоснуться.

– Тогда ради Бога, Генри, что ты предлагаешь?

– Я не знаю, что именно на уме у Джона Куда, – сказал Берлингейм, – и лорд Балтимор не знает, и вообще никто. Ясно, что тот встревожен назначением Николсона и боится за собственное чёрное дело; думаю, он хочет высадиться раньше флотилии, но зачем – замести следы прежнего бесчинства или посеять семена нового – сказать не могу, как не имею понятия и о его планах насчёт тебя. Я хочу продолжить изображать Куда и плыть в Мэриленд на «Морфеиде» с моим верным слугой Генри Куком.

– О нет, Генри! Это нелепо!

Берлингейм пожал плечами и набил трубку.

– Мы опередим Куда и, быть может, разрушим его план на корню.

Он пустился объяснять, что капитаны Слай и Скарри занимаются контрабандой табака в Англию посредством реэкспорта: то есть регистрируют груз и платят пошлину в английском порту, а затем возвращают уплаченное путём повторного ввоза на соседний остров Мэн, формально – иностранную территорию, откуда табак легко переправить в Англию или Ирландию.

– Их мы тоже можем прижучить – дадим против них показания, как только высадимся. Какая победа для лорда Балтимора!

Эбенезер покачал головой в благоговейном страхе.

– Ну же! – вскричал Берлингейм после короткой паузы. – Ведь ты же не боишься? Разве не удручён ты этим пустым самозванцем?

– Сказать по правде, Генри, я весьма удручён. И дело даже не в том, что он за мой счёт улучшает своё положение – ограбь он меня, я не особенно раскипятился бы. Но он украл у меня самого меня, он покусился на само моё бытие! Я не могу это допустить.

– Ой, полно, – фыркнул Берлингейм. – Ты несёшь школярскую ахинею. Что это за деньга такая, твое я, и как он ею завладел?

Эбенезер напомнил другу об их первом диспуте в лондонской карете, по ходу которого он раскрыл природу своей двойной сущности как девственника и поэта – сущности, реализация коей после свидания с Джоан Тост ввела его если не фактически в бытие, то в состояние ясности, сохранение и утверждение которой сделалось его основной ценностью.

– Никогда уже впредь не сбегу я от себя и никак не сокрою эту сущность, – заключил он. – Мой утренний позор был порождён лишь трусостью, и я превозмог его исключительно вернувшись к этому истинному себе. Я был очищен нарождёнными песнями и пережил те тревожные часы в обществе музы.

Берлингейм признался в неспособности воспринять метафору, а потому поэт объяснил простым языком, что в целях очищения он воспользовался четырьмя пустыми страницами из тетради, а две другие заполнил морскими стихотворениями.

– Затем я поклялся, Генри, впредь никогда не предавать себя: меня застали врасплох, и лишь это стало причиной последнего лукавства. Приступи к нам Слай и Скарри сейчас, я напрямик открыл бы им мою подлинную личность.

– И напрямик получил бы пулю в свою глупую башку? Дурак ты!

– Я – поэт, – ответил Эбенезер, собравшись с остатками мужества. – Пусть кто посмеет – попробует отрицать! К тому же, плыть всё равно придётся на «Посейдоне» даже безо всякого самозванца, ведь судно сие названо во всех моих стихах. – Он раскрыл тетрадь на утреннем сочинении. – Слушай же:

«Морфеида» погубит размер, не говоря уже о причудливом образе.

– Образ уже погублен, – кисло сказал Берлингейм. – Третья строчка переносит тебя за борт, а последняя может относиться как к «Посейдону», так и к «Океану». Что касается размера, то ничто не мешает тебе сохранить «Посейдона», хоть ты и поплывёшь на «Морфеиде».

– Нет, это не одно и то же, – упёрся Эбенезер, слегка задетый враждебностью друга. – Здесь правда, и я описываю только «Посейдон»:

– Ты плывёшь на запад, – заметил Берлингейм ещё более кисло. – А «Посейдон» – крысиное гнездо.

– Тем важнее для меня оказаться на его борту, – заявил поэт уязвлённо, – иначе я рискую описать неправильно.

– Тьфу! Так ли уж важны тебе факты? Сдаётся мне, ты мог бы без большого труда соорудить «Посейдон» из «Морфеиды», коль скоро тебе под силу изобрести его в лошадином стойле.

Эбенезер захлопнул тетрадь и встал.

– Не знаю, зачем ты с таким упорством ранишь меня, – произнёс он печально. – Твоя воля, считаться ли с распоряжением лорда Балтимора, но неужели ты пожертвуешь и нашей дружбой, лишь бы вышло по-твоему? Я не просил тебя ехать со мной, хотя Бог – свидетель, насколько отчаянно я нуждаюсь в твоём руководстве! Но Куд или не Куд, а я разберусь с самозванцем и поплыву в Мэриленд на «Посейдоне»: если же ты примешься любой ценой воплощать свой безрассудный замысел, то adieu, и моли Бога, чтобы мы ещё встретились в Молдене.

Похоже, Берлингейм немного смягчился от этих слов: он не отказался от намерения плыть со Слаем и Скарри, но извинился за язвительность и, видя, что Эбенезер не менее решительно настроен взойти на «Посейдон», простился с ним, поклявшись, что и не думал нарушать приказы лорда Балтимора.

– Всё, что я делаю, совершается с мыслями о тебе, – заявил он. – И разрушить я должен заговор Куда против тебя. Не думай, что я покину своего друга, Эбен: так или иначе я останусь твоим поводырём и спасителем.

– Значит, до Молдена? – спросил Эбенезер со слезами на глазах.

– До Молдена, – подтвердил Берлингейм, и после прощального рукопожатия поэт проследовал через кладовку к чёрному ходу «Короля морей» – в великой спешке из страха, что флотилия уйдёт без него.

К счастью, он обнаружил ялик на своём месте у причала, где тот готовился к очередному плаванию. И только заметив среди других вещей на борту сундук Берлингейма, он вспомнил, что назывался слугой Лауреата; сколь отвратительной не казалась идея продолжить обман, он осознал со вздохом, что будет глупо открывать своё подлинное имя теперь, ибо спор, который неизбежно разгорится, вынудит его пропустить рейс.

– Эй, там! – крикнул он, так как старик собирался отдать швартовы. – Подождите меня!

– А, это поэтов юный денди, да? – проговорил тот самый Джозеф, стоявший на корме. – Мы чуть не бросили тебя на произвол судьбы.

Задыхаясь от финального пробега по причалу, Эбенезер перебрался в ялик.

– Погодите, – приказал он. – Закрепите на минуточку тросы.

– Что за дурь?! – рассмеялся моряк. – Мы и так опаздываем!

Но Эбенезер, к великому негодованию и сына, и отца, заявил, что совершил ошибку, о которой глубоко сожалеет: в стремлении услужить господину он принял сундук капитана Куда за хозяйский, ему порученный. Он будет счастлив по-любому оплатить перевозку, поскольку они трудились, когда грузили его, но сундук необходимо вернуть на причал, пока капитан Куд не прознал о случившемся.

– Хватает же господину терпения с таким дураком-слугой, – заметил Джозеф, но тем не менее перемещение состоялось с подобающими проклятьями и хрюканьем, после чего паромщики, получив по лишнему шиллингу чаевых на рыло, вторично отдали концы – старик на сей раз присоединился, так как с полудня несколько усилился ветер. Его сынок Джозеф оттолкнулся с носа шестом, поднял кливер, чтобы идти бейдевинд, привёл круто к ветру и выбрал грот, после чего вновь двинулся вперёд закрепить кливер-шкот; отец жёстко переложил румпель, паруса вздулись, и ялик устремился по направлению в Даунс, слегка кренясь на левый борт. Сердце поэта зашлось от волнения, а на солёном ветру к лицу прилила кровь и засосало под ложечкой. Спустя несколько минут плавания он сумел различить на фоне заходящего солнца флотилию: полсотни барков, шняв, кечей, бригов и кораблей с полным парусным снаряжением, которые все стояли на якоре неплотной гурьбой вокруг военного судна, коему предстояло сопроводить их через пиратские воды к Виргиния Кейпс, где их пути разойдутся в соответствии с назначением. При ближайшем рассмотрении становилось видно, что на борту каждого кипит бурная деятельность: лихтеры и паромы всех возможных видов сновали от кораблей к берегу и от судна к судну с последними пассажирами и грузами; матросы что было мочи трудились на такелаже, вязали паруса к реям; офицеры орали сверху и снизу.

– Который тут «Посейдон»? – жизнерадостно спросил Эбенезер.

– Вон тот, по правому борту.

Старик указал черенком трубки на корабль, стоявший в четверти мили справа, с наветренной стороны; достичь его предстояло при следующем повороте. Судно в пару сотен тонн, с широким носом и квадратной кормой, с высоко вздымавшимися над главной палубой баком и ютом, при фок-, грот- и бизань-мачтах с реями и стеньгами, «Посейдон» не сильно отличался от прочих кораблей своего класса, но он был, если на то пошло, менее привлекательным. Его истёртые фалы, плохо просмолённые ванты, ржавые вант-путенсы, неряшливо болтающиеся верёвки и общая неопрятность выдавали искушённому глазу преклонный возраст и безалаберное пользование. Однако для Эбенезера он был гораздо краше соседей. «Великолепно!» – воскликнул поэт и еле дождался посадки. Когда, наконец, они развернулись и пришвартовались, он со всей готовностью вскарабкался по лестнице – достижение, обычно ему недоступное – и бодро, с пожеланием доброго дня отсалютовал вахтенному помощнику капитана. Тот важно спросил:

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

– В самом деле, – отозвался Эбенезер, слегка поклонившись. – Я Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат провинции Мэриленд. Мой проезд уже оплачен.

Помощник подал знак паре стоявших невдалеке рослых матросов, и Эбенезер обнаружил, что его крепко схватили за обе руки.

– Что это значит? – вскричал он. Все, кто находился на палубе «Посейдона», повернулись к ним.

– А ну-ка проверим, так ли он здорово плавает, как врёт, – сказал помощник. – Ребята, бросьте эту сволочь за борт.

– Прекратить! – скомандовал поэт. – Я скажу капитану выпороть всю вашу свору! Сказано вам: я Эбенезер Кук, по приказу лорда Балтимора – Поэт и Лауреат Мэриленда!

– Понятно, – произнёс помощник, нехорошо улыбаясь. – А есть ли у Его Лауреатства кто-нибудь, кто может подтвердить его личность? Конечно же, леди и джентльмены из пассажиров обязаны знать своего Лауреата!

– Разумеется, я могу предъявить доказательство, – сказал Эбенезер, – хотя мне кажется, что бремя доказывания лежит на вас! На берегу у меня есть друг, который… – Он осёкся, вспомнив о прикрытии Берлингейма.

– …Который поклянётся и бесстыдно солжёт, потому что вы его подкупили, – докончил помощник.

– Он лжёт, – заявил юный Джозеф с ялика, который взобрался на борт вслед за Эбенезером. – Он назвался слугой Лауреата, а теперь мне и это сомнительно. Какой слуга будет притворяться своим господином, когда господин находится рядом?

– Нет, вы не понимаете! – возразил поэт. – Человек, называющий себя Эбенезером Куком – самозванец, клянусь! Приведите подлеца, я посмотрю ему в глаза и прокляну за обман!

– Он у себя в каюте, пишет стихи, и его нельзя беспокоить, – ответил помощник капитана. Матросам же он сказал: – Бросьте его за борт, и чёрт с ним.

– Стойте! Стойте! – завизжал Эбенезер. Он пожелал всем сердцем очутиться с Берлингеймом в «Короле морей». – Я могу доказать, что он обманывает вас! У меня предписание от самого лорда Балтимора!

– Тогда извольте его предъявить, – предложил с улыбкой помощник, – и в таком случае я вместо вас брошу за борт другого субчика.

– Господи! – простонал поэт, до него начало доходить. – Я не туда его положил! Оно, вероятно, где-то в моём сундуке, внизу.

– Да, вероятно, потому что это сундук мистера Кука. Так или иначе, документ положен куда следует, так как я его видел – Лауреат представил его в качестве квитанции. Вышвырните болвана!

Но Эбенезер, осознав своё прискорбное положение, упал на колени и обхватил ноги помощника.

– Нет, умоляю, не топите меня! Добрые господа, я признаю, что хотел одурачить вас, но это был просто розыгрыш, всего лишь первоапрельская шутка. Я слуга Лауреата, в точности как подтвердил этот джентльмен, и в доказательство у меня с собой есть его тетрадь. Заклинаю, отведите меня к господину, и я попрошу у него прощения. Клянусь, это обычный розыгрыш!

– Что скажете, сэр? – осведомился один из матросов.

– Возможно, он говорит правду, – согласился помощник, сверившись с бумагой, которую держал в руке. – Мистер Кук оплатил проезд слуги, но никого с собой из гавани не привёз.

– Думаю, он просто мазурик-авантюрист, – сказал Джозеф.

– Нет, клянусь! – крикнул поэт, вспомнив, что утром Берлингейм застолбил места для Эбенезера и себя самого в качестве Бертрана-слуги. – Я Бертран Бёртон из Сент-Джайлс-ин-Филдс, господа – слуга мистера Кука и его отца!

Помощник немного обдумал услышанное.

– Ладно, суньте его вниз, пока хозяин не признает.

При всей незавидности своего положения Эбенезер испытал некоторое облегчение: он рассудил, что и планировал остаться на борту любой ценой, а уж коль скоро сумел, то будет настаивать на своём, пока остальные не убедятся в подлинности его личности и самозванстве таинственного незнакомца.

– Ах, Боже, благодарю вас, сэр!

Матросы повели его на бак.

– Не за что, – поклонился помощник. – Через час мы будем уже в море, и если ваш господин не признает вас, вам предстоит долгое плавание домой.