Руки мои высохли в труде, почернели под солнцем. По лицу словно три поколения плугом прошлись. Стар я стал. Песню не спою, а сказку вам расскажу. Пусть ваше воображение на своих легких крыльях перенесет вас в далекие времена.

…Жил когда-то могучий шах. Конь под ним был кован золотыми подковами. Имел шах двух жен, да толку что! Много лет не было у него детей, и это удручало и огорчало шаха всякий раз, когда он посещал многолюдные семьи владетельных беков или ханов. Единственная отрада шаха — охота! Часто со своей большой свитой он уезжал в степь или в горы и подолгу гонялся за быстроногой сайгой или златорогим архаром.

Однажды, как обычно, шах несколько дней сряду скакал со своей свитой на златогривых конях через горы и ущелья Боро-Хоро[110] в погоне за большим стадом архаров, а дома ждали его неприятные вести.

Младшая, любимая жена шаха — кичик-хотун[111] родила ему сына. Не понравилось это старшей жене — чон-хотун[112]. Подкупила она злую бабку, и та выкрала новорожденного и велела слугам бросить его в озеро. На псарне отыскала она только что появившегося на свет голого, слепого щенка и положила его роженице на место сына.

Возвратился шах с охоты. Чон-хотун сама встретила его, и, почтительно удерживая его коня за повод, сказала:

— Ясноликий мой шах, повелитель, глаза твои ясны, словно звезды в темную ночь, сила твоя горы поднимает, гнев твой подобен урагану, и только большая любовь к тебе заставляет меня первой рассказать тебе эту жестокую правду: кичик-хотун родила тебе щенка…

Услыхав об этом, разгневался шах и хотел тут же убить опозорившую его кичик-хотун, но старшая жена, хитрая и коварная, взмолилась и выпросила у шаха прощения для кичик-хотун.

Много ли, мало ли прошло времени, только шах чаще прежнего стал выезжать на охоту: меха соболиные, шкуры медвежьи заполняли дворцовые покои, золотые рога архаров венчали въезд во дворец.

Однажды во время длительного отсутствия шаха кичик-хотун снова родила, но на этот раз девочку. Злостью переполнилось сердце старшей жены хана. Она приказала выкрасть девочку и бросить ее в озеро, а роженице подложить котенка.

Ничего не знал шах о случившемся. Довольный и веселый, возвращался он с удачной охоты. Шумно и торжественно въезжал шах со своей свитой во дворец. В глазах у него радость горит. Целый караван верблюдов везет богатую добычу ко дворцу.

У самого въезда во дворец, под золотыми рогами архара, встретила чон-хотун шаха, упала перед белыми копытами коня на колени и, заливаясь слезами, проговорила:

— О могучий шах, владыка и покровитель наш! Велика слава дальнозоркого и смелого охотника! Горы не остановят ее, реки не потопят. Вижу, несет она на твоем лице беспредельную радость. Да только чем ближе к дому, тем короче путь этой радости. Пусть огненные стрелы поразят мое сердце, если в моих словах ты найдешь неправду. Горе и несчастье свалилось на наши плечи! Недобрые люди позорят твое славное имя на весь мир. Опять кичик-хотун родила, и на этот раз — котенка…

Пуще прежнего разгневался шах и приказал немедленно отрезать кичик-хотун ее длинные косы, черные как ночь, блестящие и мягкие как шелк, и поселить ее на кухне, среди рабынь и дворни.

Старая и злая, из богатой, знатной семьи, чон-хотун стала теперь единственной женой шаха, чего она и добивалась.

На этом кончается присказка, а сказка впереди.

…Добрые слуги шаха оказались милостивее, чем злая чон-хотун. Они не утопили детей в озере, а оставили их на берегу. Детей подобрала медведица и унесла в темный бор, далеко в горы, вскормила своим молоком и заботилась о них до того времени, когда к детям приходит разум, когда они начинают отличать белое от черного, дурное от хорошего.

Выросли дети и сами себе дали человеческие имена: мальчик назвался Чин Томюром, а девочка — Махтум-сулой. Жили они среди лесов и гор. Постоянно встречая на своем пути опасности и лишения, они стали сильными и ловкими, а сама природа наделила их невиданной красотой.

Целыми днями Чин Томюр то прыгал по высоким скалам, то бродил по глубоким ущельям. Постоянная охота за маралами, оленями и архарами сделала его смелым, ловким, бесстрашным.

Чин Томюр стал настоящим батуром. От самого Боро-Хоро до Куэнь-Луня[113] не было равного ему богатыря. Тогда-то и ушли брат с сестрой от медведицы. Сложили себе из камня и глины землянку и начали жить как люди.

Чин Томюр побывал на многих кочевьях, в больших городах, но нигде никто не осмелился померяться с ним силой. Тогда он приобрел себе меч, ружье, сокола, собаку, кошку, курицу, серого, с черным хвостом, коня и стал после этого испытывать свою силу и ловкость только на охоте.

Брат и сестра жили дружно, ни в чем не испытывали нужды и готовы были друг за друга жизнь отдать.

Однажды Махтум-суле приснился сои, будто бы ночью проводила она Чин Томюра на охоту и вот видит: скачет ее брат на сером чернохвостом коне по скалистым склонам Боро-Хоро. Много оленей и маралов убил он, на самой высокой горе развел огромный костер, изжарил все мясо и съел его, а оленьи головы, украшенные ветвистыми рогами, приторочил к седлу и привез в подарок сестре.

Проснулась Махтум-сула, рассказала брату о своем сне и попросила его объяснить, что значит этот сон.

Ты видела хороший сон, — ответил сестре Чин Томюр, — он сулит нам удачу, но…

Наказал так Чин Томюр сестре и, как всегда, уехал на охоту. Осталась Махтум-сула одна дома, да вскоре затосковала, заскучала, захотелось ей повидать белый свет. Поднялась она на крышу землянки, сидит, горюет. Взлетела на крышу курочка-пеструшка, забралась туда и серая кошечка. Кошечка мурлычет и ласково трется у ног Махтум-сулы, а пеструшка все кудахчет. Да надоело все это одинокой красавице и, сама того не замечая, она как крикнет курочке-пеструшке «кыш», а серой кошечке «брысь», и прогнала их с крыши.

Спрыгнула обиженная кошечка, хвост в воде намочила, очаг затушила, а курочка-пеструшка даже золу ножками разгребла.

Вернулась Махтум-сула в землянку, увидела погасший очаг, заплакала от огорчения. Поднялась она опять на крышу землянки и начала причитать:

И, будто в ответ, вдруг слышит Махтум-сула справа собачий лай. Посмотрела она влево, а там тянется к небу голубой дымок. Хотя и помнила Махтум-сула наказ брата, но ведь огонь там, где дым, а без огня-то и жизни нет! И пошла Махтум-сула в ту сторону, где подымался голубой дымок.

Вскоре нашла она в густом лесу покосившуюся избушку, смело вошла в нее и приветствовала ее обитателей по закону да по обычаю:

— Ассаламугаляйкум!

Но в избушке тишина, и только жаром в темноте пышет очаг.

Осмотрелась Махтум-сула, видит: посреди избы сидит злая ялмауз о семи головах. Заворочалась ялмауз, говорит:

— На твой привет вот мой ответ: хорошо, что догадалась сама войти, иначе разорвала бы я тебя на шесть частей!

Испугалась Махтум-сула, побледнело ее алое лицо. А ялмауз уже заметила ее испуг и ласково говорит:

— Проходи, проходи поближе, моя красавица, не бойся! Ты пришла очень кстати, поищи-ка у меня в голове…

Побоялась Махтум-сула еще больше рассердить злую ялмауз, подошла поближе, распустила ее космы и начала искать в голове.

Злая ялмауз хвалит ее, а сама расспрашивает:

— Чья ты, красавица?

— Где живешь, моя желанная?

— А есть ли у тебя отец?

— А есть ли у тебя мать любимая?

— А есть ли братья и сестры?

— А зачем ты ко мне пришла?

О чем бы ни спросила злая ялмауз, на все ее вопросы Махтум-сула отвечала правдиво и сказала, что пришла она за огнем для своего очага.

Тогда ялмауз взяла из очага кусок горящего кизяка, сунула его в рот Махтум-суле, а в руки дала ей по горсти каких-то зерен и строго-настрого наказала:

— Иди прямо домой и, если нет на пути реки, бросай эти зерна по обеим сторонам дороги.

Махтум-сула так и сделала на свою беду. Не знала она, что задумала ялмауз. Оказывается, там, где падали зерна, с одной стороны вырастала крапива, с другой — колючий янтак[114] а между ними пролегла прямая дорога к дому Махтум-сулы.

Ялмауз была старая-престарая, редко выходила она на добычу. А тут, выбравшись однажды из своей избушки, она по приметной дороге подошла к землянке Махтум-сулы. Остановилась у ворот и приговаривает:

Не думала, не гадала Махтум-сула, за каким злым делом пришла к ней ялмауз, и отвечает:

Вскочила ялмауз в землянку, схватила Махтум-сулу, привязала ее за длинные косы к потолку и начала высасывать ее кровь.

Через каждые пять-шесть дней появлялась ведьма у ворот, и, узнав, что Чин Томюр-батур уехал на охоту, вскакивала в землянку и принималась за свое злое дело. А уходя, она всякий раз предупреждала Махтум-сулу, что если она хоть одно слово скажет брату, то умрет лютой смертью.

И стала Махтум-сула худеть, таять, как восковая свеча. Лицо ее, прежде алое, как маков цвет, побледнело, ясные очи потускнели длинные косы посеклись. А ведьма продолжала свои посещения, все изводила красавицу.

Совсем обессилела Махтум-сула, на ноги встать не может. А рассказать брату правду боится. Сама она ослушалась его, вот и навлекла сама на себя беду.

Однажды Чин Томюр возвратился с охоты и застал свою сестру еле живой. Спрашивает он Махтум-сулу, что с ней, но та все отмалчивается. Тогда он пригрозил ей, что оставит ее в землянке одну и уедет совсем.

Тут-то сестра, плача да причитая, рассказала брату:

Расспросив сестру подробно обо всем, Чин Томюр сказал: — Ах, сестра, сестра, не послушалась ты моего доброго совета, потому и попала в великую беду. Ну что ж, избавимся мы как-нибудь и от злой ялмауз.

— Да как же мы избавимся от нее? — спросила Махтум-сула. — Та ялмауз о семи головах и в каждой голове у нее по одному; глазу… Завтра она опять будет здесь!

— Вот и хорошо! Завтра я не поеду на охоту, — заявил Чин Томюр-батур.

Не знала Махтум-сула, что придумал ее брат, но расспрашивать и перечить ему не стала.

А Чин Томюр поднялся утром рано, снял с себя белье и передал его сестре, говоря:

— С мечом булатным, с соколом пернатым да с собакой — верным другом спрячусь я за печь, а ты встречай злую ялмауз, как и раньше встречала. Почует она, что я здесь, а ты скажи ей: «Уехал Чин Томюр на охоту, оставил мне белье стирать. От того белья и исходит его запах…».

Согласилась Махтум-сула, верила она в силу и смелость своего брата. А Чин Томюр отточил свой булатный меч, укрылся за печью и стал ждать.

Вот и ялмауз в обычное время появилась. Остановилась у ворот и расспрашивает, дома ли Чин Томюр-батур, дома ли его серый с черным хвостом конь, дома ли сокол, кошка и собака.

Махтум-сула ответила, что все они еще с вечера отправились на охоту. Не поверила людоедка, воздух понюхала, да как зафыркает:

— Фу, фу, фу! Чин Томюром пахнет. Обмануть ты меня решила, красавица.

Махтум-сула помнила наказ брата и говорит:

— Уехал Чин Томюр на охоту, оставил он мне свое белье стирать. От того белья и запах.

Вошла ялмауз в землянку, схватила Махтум-сулу, подвесила ее за косы к потолку… А тут вышел из своего укрытия Чин Томюр-батур. Взмахнул он своим мечом и враз отрубил шесть голов людоедки. А седьмую не успел.

Пламенем вспыхнула ялмауз и вместе с дымом вылетела — через печную трубу на улицу. Летит она над лесами и все кричит, грозя:

— Ух, ух, непослушная Махтум-сула! Я припомню тебе эту встречу. Я припомню! Я припомню! Я припомню!

Вскочил Чин Томюр на коня и помчался вслед за ялмауз. Надо ему нагнать ее, надо отрубить ей последнюю голову.

Но как ни быстр был конь у Чин Томюр-батура, не настиг он ялмауз — та все дальше и дальше уходит через реки и озера, через долины и горные перевалы. Бросилась она в бездну темную и притаилась…

Тем временем Махтум-сула стала быстро поправляться и с каждым днем все хорошеть.

Белолицая и румяная, чернобровая и в стане стройная, как кипарис, с большими черными глазами киика и пышными волосами — такой стала Махтум-сула. Кто увидит ее хоть раз, теряет разум и жаждет в жизни лишь одного — досыта наглядеться на Махтум-сулу.

После схватки с ялмауз Чин Томюр-батур долгое время оставался дома, оберегая сестру. Непомерная сила скапливалась в его руках и скучно ему становилось сидеть без дела; вновь захотелось богатырю скакать по горам и долам в поисках зверя.

Несколько дней готовился Чин Томюр к новому походу. Отборным зерном кормил он своего коня и быстролетного сокола, оттачивал меч булатный, а уезжая на охоту, сказал сестре:

Уехал Чин Томюр-батур на охоту, и Махтум-сула, помня наказ брата, первые дни никуда не выходила из дому. Но однажды захотелось ей напиться из горного родника. И вдруг слышит она, как приятно шумит вода совсем рядом. И пошла Махтум-сула к Большой воде.

Плещется Махтум-сула в воде у самого берега, рада несказанно. Алмазные брызги на солнце разноцветными огнями горят, свежими прозрачными струями ласкает ее ноги вода.

Расчесала Махтум-сула свои длинные косы, моет руки, лицо, и сама не заметила, как два волоса упали и унесла их вода.

Долго несло их течением, пока не попали они в пруд, окруженный цветущим садом. А принадлежал тот сад джунгарскому царю.

Случилось в ту пору так, что купался в пруду сам царь. И попали ему в руки два длинных черных волоса, мягких, как шелк. Спрашивает он у своих нукеров[115]:

— А скажите-ка мне вы, мои всеведущие нукеры, откуда в моем пруду эти длинные волосы?

— О великий государь, — отвечают нукеры, — принесла эти волосы Большая вода, а принадлежат они девушке, по имени Махтум-сула. А у девушки той есть брат Чин Томюр-батур, и нет в том краю богатыря смелее и сильнее его…

Задумался царь и предстала перед ним в тех думах красавица Махтум. Влюбился он в нее так, что в пору хоть сейчас на коня да в путь. В это время и появилась в царском дворце ялмауз, едва унесшая из битвы с Чин Томюром последнюю голову. Она и говорит царю:

— Никто, кроме меня, не укажет тебе путь к Махтум-суле. Так-то и так можно проехать к ее дому. А еще тебе скажу: Махтум-сула — красавица, какой еще свет не видел. Только для тебя она рождена и больше никто тебе не пара…

Выслушал царь ялмауз и большая любовь разгорелась в нем. Он тут же отправил своих послов к Чин Томюр-батуру с предложением выдать сестру замуж за него, джунгарского царя.

Принял Чин Томюр послов, выслушал их и ответил:

Возвратились послы с пустыми руками и передали своему властителю дерзкий ответ Чин Томюр-батура. Разгневался царь, собрал большое войско и пошел на Чин Томюра войной.

Не знали брат и сестра, какая опасность на них надвигается. Ранним утром уехал Чин Гомюр на охоту и наказывал сестре: — Оставляю я сегодня дома своего быстролетного сокола. Если случится какая беда с тобой, выпусти его на волю и он враз разыщет меня, где бы я ни находился…

А днем на широкой степной дороге появился царь со своим войском. Выпустила Махтум-сула сокола на волю. В тот же миг перед землянкой очутился оседланный конь и воинские доспехи. Надела Махтум-сула тяжелые доспехи, взяла в руки пику и меч, прыгнула в седло и выехала на дорогу. А в степи несметное войско раскинулось, и впереди того войска — сам хунтайджи на коне. Увидел он Махтум-сулу и еле в седле удержался, очарованный ее красотой. Едва он очнулся, как закричал:

— Эй, красавица, выходи за меня замуж по добру, по согласию. По доброй воле не пойдешь — возьму тебя силой.

Но Махтум-сула, перебив его наглую речь, ответила:

С этими словами Махтум-сула одна бросилась в гущу врагов, колола их пикой, рубила мечом и до ночи сразила множество воинов.

Чин Томюр-батур, предупрежденный соколом о грозящей его сестре опасности, примчался и ринулся в бой. Не выдержали джунгары, побежали. А их хунтайджи, рассвирепев, закричал им вслед:

— Эй вы, трусы! Чего ж вы бежите от двух человек. Немедленно остановитесь! Я сам выхожу на единоборство с Чин Томюром!

Остановились воины. И сошлись в поединке царь и Чин Томюр. Долго они бились, но одолеть друг друга не могли…

А Махтум-сула все следила за поединком и ее девичье сердце кровью обливалось. Тогда-то она и подумала: «Чем погибать из-за меня моему славному брату, лучше я пожертвую собой!». И сказала она Чин Томюру:

А Чин Томюр продолжает сражаться и отвечает своей сестре:

Тогда Махтум-сула подскакала к Чин Томюру, схватила за повод его коня и повернула вспять.

Не ожидал Чин Томюр такого поступка от своей сестры, но коль скоро так случилось, подумал; «Видимо, она сама влюбилась в неверного, пусть поступает, как знает…». Тяжко обиделся Чин Томюр на свою сестру, вложил меч в ножны и поехал куда глаза глядят.

А джунгарский царь забрал Махтум-сулу и со всем своим войском возвратился во дворец.

Остался Чин Томюр один. Не мила ему стала опустевшая землянка. И поехал он в такую пустыню, где никогда не ступала нога ни человека, ни зверя.

Долго ли, коротко ли ехал Чин Томюр, и, встретив в пустыне одинокое дерево, решил под ним отдохнуть. Кроме сна, ничего не желал он теперь.

Привязал он коня к ветвистому дереву, а сам лег в тени и уснул. Для отдыха батуру положен немалый срок. И Чин Томюр спал беспробудно сорок дней и сорок ночей.

А тем временем его серый конь отвязался и, скитаясь по пустыне в поисках пищи, присоединился к табуну куланов[117]. Так и бродил он с ними, забыв о своем хозяине.

Крепкий сон освежил богатыря. Теперь он снова мог схватиться с любым врагом. Только новая беда настигла его — пропал его чернохвостый конь.

Ничего не оставалось батуру, как, захватив меч и ружье, отправиться на поиски своего коня.

Идет Чин Томюр, и вдруг навстречу ему бежит стадо куланов. Как можно ласковее обращается он к ним:

Ничего не ответили куланы. Только хвостами взмахнули да гривами тряхнули и, шарахнувшись в сторону, убежали прочь. Огорченный, побрел Чин Томюр дальше, и вдруг новый табун куланов. Подбирает он самые нежные слова и как можно ласковее говорит:

Но и эти куланы убежали прочь. Еще больше огорчился Чин Томюр. Остановился он и присел отдохнуть. В это время мимо него проскочил новый табун куланов. Чин Томюр-батур едва успел крикнуть им вслед:

Казалось, и голоса Чин Томюра не услышат на скаку куланы. Но вдруг один из них, самый старый, скакавший позади других, крикнул в ответ:

— Твой чернохвостый серый конь стал вожаком табуна куланов и сейчас пасется вон за той сопкой!

Чин Томюр поспешил к сопке и увидел табун пасущихся куланов, а в голове табуна — своего чернохвостого коня. Но не успел Чин Томюр и слова молвить, как куланы испуганно шарахнулись в сторону и ускакали прочь, а впереди табуна — чернохвостый конь. Увидел это Чин Томюр и гневно закричал:

Чернохвостый конь услыхал голос своего хозяина, враз остановился и начал жаловаться на свою горькую судьбу:

Выслушал Чин Томюр жалобу своего коня и, простив ему бесславный побег, сказал в ответ:

Только после этих слов понял Чернохвост, что прощает ему хозяин. Покорно подошел он к батуру и дал себя оседлать.

Поцеловал Чин Томюр своего любимого коня в шею и, сев на него, отправился в дальний путь, на восток.

Долго ли, коротко ли ехал Чин Томюр-батур, но вскоре переплыл он на своем чернохвостом коне реку Или и остановился на самой высокой вершине — горе Текас. И вернулся знаменитый и справедливый батур к своему народу.

К этому времени и престарелый шах узнал от своих слуг, что Чин Томюр и Махтум-сула — это его дети, рожденные кичик-хотун.

И когда престарелый шах своими глазами увидел возмужалого и, как две капли воды, похожего на него сына, приказал он своим слугам отвести злую чон-хотун в горы и бросить ее на растерзание злым волкам. А кичик-хотун, которая долгие годы мужественно переносила свое горе в труде, престарелый шах приблизил к себе, надел на нее лучшие одежды. Сына Чин Томюра поставил он управлять страной.

Еще больше обрадовался народ, когда узнал, что управлять им будет справедливый батур. Отовсюду несли люди Чин Томюру богатые подарки: и скот, и, пушнину, и лучшие изделия умельцев-мастеров.

В тяжелую пору сражений Чин Томюр-батур первым выходил на поле боя и мужественно защищал свой народ от вражеских набегов, а в мирное время он пас скот. И были у него несчетные косяки лошадей, огромные отары овец и коз, бесчисленные стада коров и гурты верблюдов.

Но вскоре народ стал замечать, что ничто не радует Чин То-мюра. Батур все думал о своей любимой сестре, полоненной джунгарами, все о ней тосковал. Да, немало, видно, пролил он горьких слез по ночам, потому что помутнели его глаза. А когда он и вовсе ослеп, стали люди называть его Слепой Чин Томюр.

…Джунгарский царь, очарованный красотой Махтум-сулы, с большими почестями доставил ее в свой дворец. Нукеры и военные предводители перед каждым встречным похвалялись необыкновенной победой царя. В степи горели огромные костры. Во дворце играла музыка. Сорок дней и сорок ночей продолжался свадебный пир. Так женился царь на полоненной красавице Махтум.

Но как ни лелеял он жену, Махтум-сула не видела радости, не могла примириться со своей судьбой. Она тосковала по брату своему и печаль не сходила с ее лица. А вырваться из ненавистного дворца было невозможно.

Так в постоянном горе и печали прожила Махтум-сула с нелюбимым несколько лет, родила ему двух сыновей — Акара и Чокара. Но и дети не радовали ее.

Как-то царица узнала, что в дворцовых конюшнях, под строгим надзором, содержится необыкновенный конь — быстроногий тулпар. Никто, кроме самого царя, не смел садиться на него.

Но вот однажды Махтум-суле стало особенно тоскливо и тяжело и попросила она у царя позволения выехать в степь на тулпаре, развлечься и разогнать свою тоску.

Царю очень хотелось хотя бы раз увидеть свою жену веселой и жизнерадостной, и согласился он исполнить ее просьбу.

Махтум-сула, получив желанное разрешение, взяла с собой свиту из сорока мужчин и сорока женщин, села на коня-тулпара и выехала на прогулку.

Долго ли, коротко ли ехала Махтум-сула, но вскоре достигла она берегов Или, тут и остановилась она со своей челядью. У царедворцев и прислуги свои дела — ставят они вдоль берега шатры шелковые, разводят костры огромные, режут баранов, раскрывают бочки с вином, а у Махтум-сулы затаенные думы из головы не выходят.

Прознала она, что ее брат находится где-то по ту сторону Или и решила царица во что бы то ни стало переправиться через реку и найти брата.

Махтум-сула выждала, когда вся челядь перепилась, вскочила на тулпара и бросилась к Или. Пока джунгары пришли в себя и поняли, что произошло, Махтум-сула уже была на том берегу. Убегая, она обрезала подпруги у всех седел и побросала их в реку. Так что царедворцы не сумели организовать погоню. Боясь царского гнева, собрались они на берегу и просят Махтум-сулу:

— Красавица, царица наша, не губи ты нас! Возвращайся назад.

А Махтум-сула отвечает:

— Я переплыла реку один раз, второй — не решаюсь, боюсь утонуть. Но если вы поедете во дворец и привезете мне Акара и Чокара, может тогда, глядя на них, я не выдержу и переправлюсь обратно.

Джунгары поскакали в свою орду, выкрали из дворца Акара и Чокара, привезли их к берегу Или и показали Махтум-суле.

— Вот твои дети Акар и Чокар. Мы их привезли, как ты велела. Теперь перебирайся обратно на этот берег.

— Бросайте моего старшего, Акара, в воду. Я не выдержу и брошусь спасать его! — кричит Махтум-сула.

Ничего не подозревая, бросили они Акара в воду… и мальчик утонул.

Джунгары умоляли царицу переправиться обратно. Ведь теперь им пришлось бы отвечать перед царем и за нее и за ее сына. А Махтум-сула говорит:

— Бросайте в воду моего младшенького, любимого Чокара, тогда уж я, конечно, не выдержу и брошусь в воду спасать его.

Джунгарам теперь было уже все равно. Не стали они долго раздумывать и бросили в воду Чокара…

— Эй, джунгары! — крикнула Махтум-сула. — Теперь на вашей земле не осталось моей крови! Теперь я свободна!

Махтум-сула вскочила на тулпара и вмиг исчезла из глаз. Она держала путь на восток, ехала несколько дней и ночей, не останавливаясь на отдых, и вскоре приблизилась к горе Техас. Здесь на склонах гор она увидела огромные табуны верблюдов.

— Чьи это верблюды? — спрашивает Махтум-сула.

— Слепого Чин Томюра, — отвечают ей пастухи.

— Отчего же ослеп Чин Томюр? — спрашивает опять Махтум-сула.

— А у него единственная сестра в плену у недругов. От слез и тоски по ней он и ослеп! — отвечают пастухи.

Махтум-сула поехала дальше и опять встретила огромные табуны лошадей, стада коров, гурты овец и коз.

— Кому принадлежит этот скот? — спрашивает Махтум-сула у пастухов.

— Слепому Чин Томюру!

— Отчего же ослеп Чин Томюр?

— От слез и тоски по своей сестре! — отвечают пастухи.

Поехала Махтум-сула дальше и встретила мальчика, пасшего большое стадо ягнят. Махтум-сула и у него спросила все о том же. И мальчик ответил ей то же, что и другие пастухи.

— Что сейчас делает Чин Томюр? — спросила его Махтум.

— Чин Томюр решил жениться, — ответил пастушок. — Теперь он устроил пир на девять дней и девять ночей…

— Знай, — сказала тогда Махтум-сула, — Чин Томюр — мой брат, а я его сестра — Махтум-сула. Ты садись на коня, быстрее поезжай во дворец и передай брату вот этот мешочек с яблоками, а я пока попасу твоих ягнят. Передавая Чин Томюру мешочек с яблоками, скажи ему такие слова:

Выслушал пастушок поручение Махтум-сулы и говорит:

— Ай, вай! Как же мне поехать сейчас туда, где собрались такие знатные гости? Меня ведь и близко не подпустят к Чин-Томюру. На мне грязный халат и рваная шапка, разве могу я быть в кругу его гостей!

— Что ты говоришь, Таз! Чин Томюр никогда не поступит плохо с тем, кто плохо одет, — сказала мальчику Махтум-сула. -

— Но чтобы тебе не помешали другие, я научу тебя одной хитрости: вымажь ты свой халат дегтем, а мешок держи перед собой и прямо иди на людей, которые преградят тебе дорогу. Поверь мне, что они побоятся испачкать свои нарядные халаты, отойдут в сторону, и ты беспрепятственно дойдешь до самого Чин Томюра…

Таз поступил так, как советовала ему Махтум-сула. Передавая мешок с яблоками из урочища Алматы, он сказал:

Услышал слепой Чин Томюр эти слова и от радости, переполнившей его сердце, заплакал. Достал он из мешка одно яблоко Алматы, потер им глаза и прозрел.

— Сбрось свой грязный халат, — сказал Чин Томюр пастушку. — Надень праздничные одежды, садись на коня и скачи быстрее к сестре. Пусть Махтум-сула сама сюда быстрее приедет.

Надел мальчик праздничные одежды, сел на коня и в один миг очутился возле Махтум-сулы. Передал он ей приглашение Чин Томюра, а Махтум-сула говорит в ответ:

— Скачи скорее обратно и скажи моему брату, чтобы он прислал мне молоко от семи белых верблюдиц. Я умоюсь тем молоком и предстану перед его глазами…

Быстро выполнил Таз и это поручение. Махтум-сула умылась верблюжьим молоком, надела нарядные одежды и поехала к Чин Томюру.

…Брат и сестра со слезами бросились в объятья друг другу. И по этому случаю Чин Томюр устроил второй большой пир. Остаток своих дней он провел в счастье и благополучии. А Махтум-сула решила не выходить второй раз замуж и навсегда остаться у своего брата, прислуживая ему во всем.

…Как сказывается эта сказка в народе, так и я вам ее рассказал, а теперь сяду на своего ишака, буду колотить его пятками да хлестать сухой веткой. Пусть кричит ишак три раза в день, а то и больше. Пусть ноют мои руки и ноги от долгой езды, но я доберусь до того урочища Алматы, я добуду то целительное яблоко, и пусть оно своей чудодейственной силой сбросит несколько десятков лет моей старости, тогда я, как вы, стану молодым!