Себастьян Чак дождался, когда Кан Эк уйдёт с хозяином, и не торопясь зашёл в рядом стоящее с гостиницей кафе. Заказав себе чашку горячего шоколада и две тортильи, он со вкусом поел и не спеша пошёл по своим делам, оставляя за спиной здание гостиницы. Путь его лежал к месту работы дона Альберто Вальдеромаро.

Опасаясь, что де ла Барра решит посетить дона Альберто и случайно может увидеть его, Себастьян не отпрвился к нему в особняк, а рискнул зайти на работу. Придя в самый разгар рабочего дня, он уведомил о своём прибытии мелкого чиновника по поручениям и стал терпеливо ожидать, когда его проведут к сеньору, которому он продолжал служить, несмотря ни на что.

Чиновник — тощий метис с вечно встревоженным лицом, узнал его, спросил, что он хочет, и исчез за дверью кабинета, вернувшись через несколько минут.

— Сеньор Вальдеромаро примет вас, — сказал он, и повёл его коридорами вглубь здания, пока не привёл прямо к кабинету заместителя губернатора.

Постучавшись, Себастьян шагнул в просторную комнату, обставленную с той строгой солидностью, которая отличала все помещения, где бывал дон Альберто. Тяжёлая мебель красного дерева, карта Юкатана на стене, стопки бумаг на столе, и сам хозяин, сидевший в кресле с неизменной сигарой в руке.

— Себастьян, — дон Альберто выпустил струю дыма к потолку, и голос его звучал ровно, без особого удивления. — Я уже думал, что ты совсем забыл дорогу к старому хозяину.

— Нет, дон Альберто, — Чак поклонился, как учили в молодости. — Дела, сами знаете. Племянник ваш покоя не даёт.

Дон Альберто усмехнулся, но в глазах его мелькнуло беспокойство.

— Садись. Что случилось?

Себастьян опустился на стул, который указал ему хозяин, и начал рассказывать. Не всё, конечно, всего он и не знал, но достаточно, чтобы дон Альберто понял: его племянник в очередной раз был на волосок от смерти и вышел из переделки живым, с новыми знаниями и, кажется, с новыми союзниками.

— Журналист? — переспросил дон Альберто, когда Чак упомянул Фрэнка Лесли. — Американец?

— Да. Его сеньор отпустил. Сказал, что он больше не вернётся.

— Хорошо, что отпустил, — задумчиво произнёс дон Альберто, гася сигару в пепельнице. — Труп американского журналиста в Мериде — это шум, которого нам сейчас не нужно. А живой… — он усмехнулся, — живой может и пригодится.

— Сеньор тоже так сказал.

— Умный мальчик, — дон Альберто помолчал, глядя куда- то в сторону, потом резко повернулся к Чаку.

— Хорошо, — сказал он наконец, — передай своему сеньору, что я буду держать руку на пульсе. Скажешь, что встретил меня в городе. Сейчас его дело — война. Возвращайся к Эрнесто, и смотри за ним в оба, Себастьян. Он у нас единственный.

— Слушаюсь, дон Альберто, но я сейчас на хозяйстве в асьенде.

— Смотри тогда за асьендой, чтобы она не разорилась, а то слышал я уже о нововведениях Эрнесто. С огнём играет, даёт волю пеонам. Впрочем, может они когда-нибудь за это на его сторону встанут. А пока пусть остается как есть.

— Слушаюсь, сеньор, — ещё раз поклонился Чак и вышел из кабинета, чувствуя на спине тяжёлый взгляд старого сеньора. Он знал, что этот взгляд означал: дон Альберто будет ждать вестей, и он их получит. Себастьян Чак умел стать незаметным, когда нужно. И верным тоже.

* * *

Вернувшись в гостиницу вместе с Кан Эком, я убедился, что Себастьян нас ждёт. К дяде я решил сегодня не ходить, мне хватило разговора с падре, итоги которого мне предстояло ещё обдумать.

— Ты узнал, Себастьян, журналист съехал из гостиницы?

— Да, сеньор, сегодня после обеда, — ответил Чак. — Я сам видел, как он садился в экипаж с вещами.

— Хорошо. Значит, возможен любой вариант событий, — я задумался на мгновение. — Что же, надо готовиться к худшему и надеяться на лучшее. Завтра мы зайдём в оружейный магазин и поедем обратно в асьенду.

— Как скажете, сеньор!

* * *

Утро выдалось ясным, без обычной для этих мест утренней духоты. Мы позавтракали в той же таверне, где останавливались раньше, и отправились в оружейную лавку на окраине Мериды. Хозяин, старый метис с седыми усами, узнал меня сразу, запомнив с прошлого раза, когда я долго покупал у него винчестер.

— Дон Эрнесто, — закивал он. — Чем могу помочь?

— Мне нужны патроны и недорогие винтовки.

— К вашим услугам, сеньор, сейчас покажу всё, что у меня есть.

— Давайте.

После недолгого осмотра и торга я купил патроны к револьверам и к своему винчестеру. А потом подошёл к витрине, где лежали новенькие, блестящие винтовки.

— Кан, — позвал я индейца, — подойди.

Он подошёл, молча глядя на оружие.

— Какую возьмёшь?

Кан Эк долго рассматривал ряды винтовок, перебирал, прикладывался, проверял механизм. Наконец, выбрал точно такую же, как у меня: винчестер модели 1873 года, с коротким стволом, удобный для боя в джунглях.

— Хорошая, — коротко сказал он, и в глазах его я увидел ту самую радость, которую не скрыть даже самому молчаливому человеку.

Я отсчитал деньги, и хозяин, довольно потирая руки, упаковал покупки. Потом я осмотрел предложенный на выбор арсенал дешёвых винтовок и остановился на старой, но надёжной модели однозарядного винчестера. Патроны к ней оказались недорогие, да и достать такие в будущем не вызовет проблем. Взял десять штук для новых бойцов и много патронов к ним.

Загрузившись оружием, мы уселись на коней и направились в сторону асьенды. Дорога назад обошлась без приключений. Солнце палило нещадно, но мы ехали быстро, останавливаясь только чтобы дать передохнуть лошадям.

Один раз я свернул с дороги к тому самому сеноту, где Кан Эк готовил настойку толоаче. Место выглядело таким же заброшенным, как и в первый раз. Тёмная вода неподвижно застыла в каменной чаше, окружённая древними деревьями, и ничто не нарушало её покой.

— Алюксам, — сказал Кан Эк, доставая припасённые с собой зёрна маиса и плоды какао.

Мы оставили подношение у края сенота, там, где среди камней по-прежнему лежала маленькая глиняная фигурка ягуара. Я обошёл берег, внимательно вглядываясь в камни и расщелины, но не нашёл никаких признаков или знаков, что здесь имеются спрятанные сокровища. Возможно, они лежат на дне сенота, но добраться до них без водолазного снаряжения не получится. Я мысленно отметил это место на будущее и вернулся к лошадям.

— Едем, — сказал я.

К вечеру мы добрались до асьенды.

Асьенда встретила меня привычным шумом и гамом. Ещё издали я услышал стук молотков, крики работников, ржание лошадей. Въехав во двор, я огляделся: порядок, никаких разрушений, люди работают.

— Сеньор вернулся! — разнеслось по двору, и работники, оставляя свои дела, начали собираться у главного дома.

Я спешился, отдал поводья подбежавшему конюху. Кан Эк и Себастьян уже тащили в дом тяжёлые тюки с оружием.

— В оружейную, — распорядился я, — всё туда. Потом разберём.

Мы сгрузили привезённое оружие, и я отправился в свои покои, чувствуя, как усталость наваливается после долгой дороги. Умылся, переоделся в чистую рубаху и уже собирался лечь, когда в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Рико, помощник управляющего, тот самый, которого я оставил за старшего в своё отсутствие. Лицо у него выглядело озабоченным, и я сразу понял: без меня случилось то, о чём он не решился писать.

— Что случилось, Рико? — спросил я, жестом приглашая его войти.

— Сеньор, — он замолчал, переминаясь с ноги на ногу, — пока вас не было, приходили люди. Спрашивали о вас. Говорили, что хотят купить часть земли.

Я почувствовал, как внутри закипает злость.

— Кто?

— Не назвались, сеньор. Сказали только, что всё равно все земли здесь будут куплены. Я им ответил, что вы в отъезде, и без вас никаких разговоров вести не стану. Они ушли, но сказали, что вернутся.

Я подошёл к окну, взглянул на заходящее солнце. М-да, Эванс не унимается. Даже после всего, что случилось, даже после того, как его журналист и наёмник провалили задание, он продолжает давить. Но теперь я знал о нём достаточно, чтобы понимать: он не отступится. И значит, мне нужно готовиться к новой схватке.

— Рико, — сказал я, оборачиваясь, — если эти люди придут снова, скажи им, что дон Эрнесто де ла Барра не продаёт свою землю. Ни по какой цене. И если они ещё раз появятся на моей земле, я прикажу стрелять.

— Слушаюсь, сеньор, — Рико поклонился и вышел.

Я остался один. В голове крутились мысли об Эвансе, о Ганадо, о том, что сказал падре Антонио. Война, звание, земли — всё сплелось в тугой узел, который нужно распутать. Но сейчас, после долгой дороги, я мог позволить себе только лишь отдых. Завтра ждут новые заботы. А пока — спать.

Однако заснуть мне удалось нескоро. В дверь кто-то поскрёбся, и этим кем- то оказалась очередная индейская девушка, присланная тем самым Рико. Сначала я хотел отослать её, просто не доверял, не хотел лишних глаз и ушей в своих покоях. Но природа взяла своё. Девушка оказалась симпатичной, да и после всего, что я пережил в джунглях, после крови, грязи, лишений и постоянного напряжения, тело требовало простого человеческого тепла.

Я сдался, хоть и понимал, что с одной стороны — это глупо, а с другой — отсылать девушку обратно тоже не менее глупо. Ещё подумают что- то нехорошее про меня. А в асьенде, где каждый слух разлетается быстрее, чем пуля, лишние разговоры ни к чему.

Девушка оказалась молодой, лет семнадцати, с длинными чёрными волосами и глазами, которые в темноте казались бездонными. Звали её Исабель, и она не проронила ни слова, пока я не спросил сам. Только смотрела настороженно, как дикая кошка, которую поймали и принесли в дом. Но потом, когда мы остались одни, напряжение ушло, и она улыбнулась — робко, неуверенно, но искренне.

Мы стояли так несколько мгновений, а потом она сама сделала шаг вперёд, положила ладонь мне на грудь, провела по шраму, который виднелся из-под ворота рубахи. Палец её скользнул по неровной коже, и она прошептала.

— Больно было?

— Было, — ответил я. — Теперь уже не больно.

Она подняла на меня глаза, и я увидел в них не только страх, но и сочувствие. В этом мире, где каждый думал только о себе, она жалела меня. Странное чувство.

Я осторожно снял с неё платок, и она не сопротивлялась. Под грубой тканью оказалось тонкое тело, смуглая кожа, гладкая, как речная галька. Я провёл пальцами по её плечу, по шее, чувствуя, как бьётся под кожей жилка. Она вздохнула, прикрыла глаза и прижалась щекой к моей ладони.

— Тёплый, — прошептала она.

— Иди сюда, — сказал я, обнимая её.

Она уткнулась лицом мне в грудь, и я почувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Сначала она была напряжена, как струна, но потом расслабилась, доверилась. Я опустил руку ниже, обхватил её талию, притянул ближе. Она не отстранилась.

Потом всё случилось само собой. Свеча догорала, отбрасывая на стены пляшущие тени, а мы двигались в такт её мерцанию. Исабель оказалась не такой робкой, как я подумал сначала, брала инициативу, когда я замедлялся, шептала что- то на своём языке, что я не понимал, но чувствовал. Её пальцы скользили по моей спине, находили шрамы, которые я сам ещё не успел разглядеть, и каждый раз она замирала на мгновение, словно прося прощения за боль, которую причиняли мне другие.

Когда всё кончилось, она лежала рядом, тяжело дыша, и я смотрел на её лицо, освещённое последними отблесками свечи. На щеках её ещё горел румянец, губы были приоткрыты, и она улыбалась спокойно, удовлетворённо, как кошка, которая наелась тёплого молока.

Потом засмеялась, прижалась ко мне, и мы лежали так ещё долго, пока свеча не погасла совсем. В темноте я чувствовал её дыхание, тепло её тела, и все мысли о войне, об Эвансе, о деньгах и званиях отступили куда- то далеко, в другой мир.

Потом она всё же ушла. Я дал ей серебряное кольцо, которое нашёл в старом комоде — недорогое, но красивое, с голубым камнем. Она надела его на палец, посмотрела на свет, и в темноте её глаза блеснули.

— Спасибо, сеньор, — сказала она и выскользнула за дверь.

Я лёг на кровать, глядя в потолок, и мысли потекли своим чередом. Жениться бы пора, но пока рано. Слишком много врагов, слишком много дел, и я не хочу стать зависимым от чужого рода. Но вот иметь невесту всё же необходимо, и желательно не из простой семьи, чтобы укрепить положение, да и симпатичную, чтобы самому было не противно смотреть на неё по утрам.

Дон Альберто давно намекал, что пора подумать о будущем. Падре Антонио тоже говорил, что хорошая партия может решить многие проблемы. Но кого выбрать? В Мериде есть несколько семей, которые могли бы заинтересоваться таким зятем, как я, если, конечно, они не побоятся врагов, что кружат вокруг моей асьенды.

Я закрыл глаза, но сон не шёл. В голове вертелись имена, лица, прикидки. Я вздохнул и перевернулся на другой бок. Нет, невесту нужно выбирать сердцем, а не только умом, хотя и умом тоже. В этой стране, где каждый брак — это сделка, а каждая свадьба — политический союз, нельзя полагаться только на чувства.

Я перевернулся на спину, уставился в потолок, и мысли снова вернулись к делам. Эванс, Ганадо, война, отряд. Невеста подождёт. Сначала нужно выжить. А потом уж будь что будет.

Наконец, устав от собственных мыслей, я провалился в тяжёлый, без сновидений, сон. Через несколько часов предстоял новый день, полный забот и опасностей, как и все предыдущие.

Утро началось с привычной суеты. За окном уже хлопотали работники, слышалось конское ржание и мычание коров на недалёком пастбище. Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и мысли мои текли вяло, как утренний туман над сенотом. К дяде я так и не заехал, хотя обещал себе. Боялся, что разговор зайдёт не туда, начнутся бесконечные расспросы, а мне нужно ещё время, чтобы переварить всё, что случилось, и решиться на следующий шаг. К своему отряду я пока не торопился. Сейчас важнее разобраться с тем, что лежало в потайном сейфе.

Я встал, накинул рубаху и подошёл к стене, где за картиной скрывалась ниша. Отодвинул тяжёлую раму, нажал на незаметный выступ, и каменная плита бесшумно отошла в сторону. В лицо пахнуло сухим, спёртым воздухом, смешанным с едва уловимым запахом древности, земли, камня и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только у вещей, пролежавших в темноте столетия.

Я выложил сокровища на покрытый сукном стол, и они засверкали в утреннем свете, пробивавшемся сквозь решётчатые ставни. Золотые слитки даже на вид выглядели тяжело. Неровные, с потускневшей от времени поверхностью, они лежали отдельно. На одном из них ещё угадывались какие- то знаки, стёртые почти до гладкости, но не до конца. Я взвесил их на ладони, каждый потянул бы на сотню песо, не меньше. Но главное было не в золоте.

Рядом я разложил камни. Первым лёг изумруд, прозрачно-зелёный, величиной с лесной орех, чистоты удивительной. Даже в этом тусклом свете он ловил лучи и переливался глубиной, как вода в сеноте в полдень. Я держал его на ладони, и мне казалось, что камень хранит тепло чужих рук, тех, кто добыл его и отполировал много веков назад. Такой изумруд, если повезёт, можно продать долларов за триста, а то и за пятьсот. В Нью-Йорке, конечно, а не в Мериде.

Рядом с изумрудом лежал гранат — тёмно-красный, почти бордовый, с лёгкой тусклинкой, как у запёкшейся крови. Не самый дорогой, но хороший. Голубой янтарь — вот это была редкость. Я поднёс его к окну, и на свету камень засиял холодным, почти ледяным огнём, словно в нём застыл кусочек зимнего неба. Таких камней в Европе почти не видели, и коллекционеры могли дать за него хорошую цену.

Теперь бирюза, её несколько кусочков, ярко-голубых, с тёмными прожилками, лежали отдельно. Каждый с палец величиной, не больше. Внутри одного из сосудов я нашёл россыпь мелких камней — гранаты, аметисты, осколки янтаря. Их можно продать ювелирам как материал.

Но всё это, вместе с золотыми слитками, тянуло, наверное, на две тысячи долларов. А то и больше, если найти нужного покупателя. Однако настоящую ценность представляли не камни и не золото.

Нефритовая маска. Я взял её в руки, и она легла в ладонь тяжестью ушедших эпох. Зелёный камень, вырезанный с таким искусством, что в полумраке кельи казалось, будто лицо, застывшее на маске, вот-вот оживёт. Глаза — два кусочка обсидиана, блестящие, как живые. Она не стоила денег в обычном смысле. Её нужно отдать тем, кто поймёт её ценность, учёным может быть, или в музей, хотя большую цену дадут за неё, конечно же, коллекционеры. Или может оставить её себе, как память о приключениях?

Пожалуй, нет, этих приключений у меня будет ещё очень много, и подобные сокровища, думаю, тоже я найду. Теперь каменные пластины с иероглифами, и это ещё один ключ к прошлому. Я пробежал пальцами по резьбе, острой, чёткой, не стёршейся за столетия. Смысла я в них не понимал, но знал: тому же падре Антонио они стали бы интересны. А обсидиановые фигурки ягуара и змея я отложил в сторону. Пусть останутся. Мне нравилось на них смотреть и чувствовать в руках эту древнюю, нечеловеческую силу.

Я долго сидел, перебирая сокровища, и мысли мои текли неторопливо. Чтобы продать камни и золото с выгодой, нужно ехать в Мехико. А может, и в США, как советовал Лесли. В Мериде за такие вещи дадут гроши, да и расспросов не оберёшься. Но ехать сейчас, когда война в самом разгаре, когда Эванс не успокоился, а отряд ждёт — глупо.

Я вздохнул и начал укладывать сокровища обратно. Сначала камни, каждый в отдельный мешочек. Потом золото, потом маску и пластины. Фигурки и сосуды оставил на столе, пусть стоят, напоминают, что в этом мире есть вещи поважнее долларов и песо.

Закрыв сейф, я подошёл к окну. Двор уже жил своей обычной жизнью. Где-то кричал Себастьян, покрикивая на работников. Кан Эк сидел у коновязи, чистил свой новый винчестер. Всё, как всегда. И всё же, что- то изменилось.

Я чувствовал, что пора решаться. Ехать к дяде, объясниться, попросить совета. Или взять с собой пару человек и отправиться в Мехико, пока Эванс не опомнился. Но отряд, война, асьенда — всё это держало меня здесь, как корни старой сейбы держат землю.

Я отвернулся от окна и вышел во двор. Сегодня ещё надо поговорить с Рико, проверить, как идут дела, да и Пончо, который выздоравливал, следовало навестить. А завтра посмотрим, что будет.