Падре Антонио сидел в тиши своей маленькой кельи, и лампа, стоящая на его столе, бросала дрожащий свет на каменные стены, помнившие ещё первых францисканцев. Он размышлял о судьбах мира. Впрочем, если откинуть пафос, весь мир укладывался для него в рамки одного, весьма обширного и в то же время небольшого штата Юкатан. Здесь, на этом клочке земли, стиснутом джунглями и морем, решались судьбы людей, которым он посвятил свою жизнь.

В самом разгаре была Кастовая война, итоги которой пока оставались зыбкими, как утренний туман над сенотами. Индейцы укрепились в глубине сельвы, их Говорящий Крест питал веру в победу, и с каждым годом они учились воевать лучше, перенимая у белых не только винтовки, но и тактику. Падре вздохнул, и этот вздох в тишине кельи прозвучал громче выстрела.

Когда-то давным-давно он дал себе слово, что закончит Кастовую войну при своей жизни. Никаких иллюзий на этот счёт он не питал и сейчас понимал, что война продолжится долго, может, переживёт и его. Но и оставлять этот мир, не выполнив обещания, данного себе и Богу, он не собирался. Слишком многое поставлено на карту.

На Юкатане он являлся главным представителем католической церкви. И пусть не всем это было очевидно, пусть его влияние не распространялось на Мехико и уж тем более на Рим — здесь, на этой земле, его слово значило много. Пожалуй, слишком много для одного человека.

Но церковь теряла контроль над умами людей. Ветры техники и науки не оставляли для обычной веры былого простора. Это началось уже давно, со времён Французской революции, но до Мексики подобная тенденция дошла только в последние тридцать лет и главным образом из соседней страны, от тех самых гринго, что теперь скупали земли и пока только пытались диктовать цены на хенекен. Сначала железные дороги, потом телеграф, потом школы, где учат не молитвам, а цифрам… Мир менялся, и падре Антонио чувствовал это каждой клеткой своего старого тела.

Но он чувствовал и другое: всё только начинается. Смута, которая сейчас охватила Мексику, руководимую либеральным диктатором Порфирио Диасом по прозвищу Дон Подлец, была лишь прелюдией к чему-то большему. Поэтому и необходимо закончить эту войну как можно быстрее, покорить индейцев и сделать провинцию Юкатан если не богаче, то хотя бы спокойнее. Ибо что ждёт Мексику в будущем, не знал никто, а спокойный тыл — это то, что может спасти страну, когда настанет час испытаний.

Он перебирал в уме имена тех, на кого мог положиться. Достойных оказалось немного. Слишком многие из богатых землевладельцев видели только свою выгоду, не желая думать ни о провинции, ни о стране, ни о церкви. Государственные интересы оставляли их равнодушными, что, впрочем, неудивительно. Каждый тянул одеяло на себя, и каждый считал, что именно его дело самое важное.

Но некоторые надежды он возлагал на молодого идальго Эрнесто де ла Барра. Тот не искал лёгкой жизни, не прятался за спинами других, не торговался из-за каждого песо. Он делал то, что должен делать человек его положения: защищал свою землю, своих людей, свою честь. И при этом умудрялся выживать там, где другие гибли.

Правда, Эрнесто пришлось столкнуться с трудностями, о которых падре Антонио знал не понаслышке. Богатые землевладельцы, те самые, на чью помощь он рассчитывал, не желали вкладываться в общее дело. Каждый ждал, что кто-то другой заплатит, кто-то другой рискнёт, кто-то другой убьёт врага, а они лишь пожнут плоды.

Молодой идальго казался перспективным. Он был решителен, умён, умел находить выход там, где другие видели только тупик. Но справится ли он? Хватит ли у него сил, денег, людей? Не сломается ли под тяжестью ноши, которую падре Антонио собирался на него возложить?

Настоятель перекрестился, глядя на образ Девы Марии, висевший в углу.

— Господи, дай ему силы, — прошептал он. — А мне мудрости, чтобы не ошибиться в том, кому я доверяю.

Лампа мигнула, и тени на стенах затанцевали, словно отвечая ему. Падре Антонио ещё долго сидел неподвижно, глядя в темноту, и мысли его возвращались к письму, которое он получил накануне от полковника Моралеса. Эрнесто выжил и привёз сведения о деревне крусоб. И, кажется, мальчик уже стал настоящим воином. Надо бы перевести его на официальную службу, дабы он смог начать самостоятельную карьеру.

Падре Антонио задумался, глядя на мерцающий огонёк лампады. Да, но в каком качестве это сделать? Очень сложный вопрос, и в то же время очень простой. Нет ничего проще, чем решить дело с присвоением звания лейтенанта через его связи или связи дона Альберто. Тем более Эрнесто почти закончил училище. Ему просто надо туда съездить, дать взятку указанным дядей лицам и получить свободное звание и диплом об окончании военной академии. А дальше дело в шляпе, то бишь, в сомбреро.

Теперь следовало довести это до юноши, для чего вызвать его с войны в Мериду. Да, и желательно узнать обо всём от него лично.

И в этот момент тяжёлые раздумья падре прервал осторожный стук в дверь.

— Да? — отозвался настоятель, отрываясь от своих мыслей.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился брат Хуан, тот самый молчаливый служка, что всегда сопровождал гостей. Он низко поклонился.

— Падре гвардиан, к вам прибыл дон Эрнесто де ла Барра.

Падре Антонио даже привстал от неожиданности, и на лице его отразилось неподдельное изумление, быстро сменившееся радостью.

— О! Не иначе это провидение Божье! — невольно воскликнул он, и голос его в тишине кельи прозвучал неожиданно громко. — Зови! Я жду его здесь.

Брат Хуан бесшумно исчез за дверью, а падре Антонио быстро перекрестился, глядя на образ Девы Марии, и прошептал благодарственную молитву. Господь посылал ему ответ в тот самый момент, когда вопрос только созрел в его голове.

Через минуту в коридоре послышались шаги быстрые и уверенные, с той особенной твёрдостью, какая бывает у людей, привыкших много ходить и всегда знающих, куда идти. Падре Антонио поднялся из кресла, одёрнул сутану и приготовился встретить гостя.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Эрнесто де ла Барра.

Настоятель окинул его взглядом и невольно задержал взгляд дольше, чем следовало бы. Перед ним стоял не тот юноша, который несколько месяцев назад впервые переступил порог его кельи. Тогда к нему пришёл молодой идальго, только начинающий осознавать, что такое настоящая опасность. Теперь перед ним стоял настоящий воин.

Похудевший, обветренный, с глубокими морщинами у глаз, которых раньше не было, и с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, прошедших через огонь и не сгоревших в нём. Одежда его, хоть и добротная, имела весьма потрёпанный вид, на плече темнело свежее пятно, то ли грязь, то ли засохшая кровь. Но глаза глядели ясно, твёрдо, без той лихорадочной решимости новобранцев, что часто путают с храбростью.

— Падре Антонио, — Эрнесто склонил голову в почтительном поклоне. — Простите, что без предупреждения. Дела не терпели отлагательств.

— Входи, сын мой, входи, — настоятель сделал шаг навстречу, протягивая руку для благословения. — Какие могут быть извинения? Ты всегда желанный гость в этом монастыре.

Эрнесто подошёл, прикоснулся губами к сухой, тёплой руке, и падре Антонио почувствовал, как исхудал юноша за эти месяцы. Кости выступали острее, кожа стала жёстче, но в самом прикосновении чувствовалась та же искренняя почтительность, что и в первый раз.

— Садись, — настоятель указал на стул напротив. — Устал с дороги? Рассказывай, как живёшь, как воюешь. И что привело тебя в Мериду, если не тайна?

Он сам опустился в кресло, сложив руки на груди, и приготовился слушать. В голове уже вертелись мысли о том, как лучше начать разговор о звании, о будущем, о том, что он задумал. Но сейчас, глядя на осунувшееся, но твёрдое лицо юноши, падре Антонио понял, что спешить не стоит. Всему своё время. Сначала нужно узнать, что привело Эрнесто в Мериду, а уж потом предлагать свою помощь. Негоже опережать события, когда само провидение уже свело их в этой келье.

— Падре, — почтительно начал юноша, — неотложные дела вызывали меня в Мериду. Я получил предупреждение от падре Игнасио, передавшего ваши слова о том, что обо мне интересуются некие люди, точнее, о моей асьенде Чоколь. Всё никак не успокоится один американский банкир, желая приобрести за бесценок мою землю, тем самым разорив меня.

— Да, до меня дошли такие сведения, — кивнул падре Антонио, жестом приглашая юношу сесть. — Это люди мистера Эванса, так хорошо знакомого тебе. А кроме того, в одной из гостиниц разместился журналист, что тоже собирает о тебе сведения. Да и адвокат, некий Педро Ганадо, никуда не делся и по-прежнему работает на гринго. У церкви много осведомителей, и я в курсе всех событий, что происходят вокруг. А асьенда Чоколь является весьма знаковым местом из‑за тебя, сын мой.

Эрнесто опустился на стул, и падре Антонио заметил, как усталость на миг отразилась на его лице, прежде чем сменилась привычной твёрдостью.

— Я буду иметь это в виду, — сказал Эрнесто, и в голосе его прозвучала спокойная уверенность. — Этих людей надо как-то обезвредить. Но, видимо, на это потребуется время.

— Всему своё время, — согласился падре. — А пока остерегайся. Не лезь на рожон. У тебя сейчас другие заботы.

Эрнесто кивнул, и разговор перешёл к делам более насущным, к той теме, о которой и хотел поведать падре юноше исподволь.

— Кстати, о делах насущных, — падре Антонио откинулся в кресле, и в голосе его зазвучала та особая, доверительная интонация, которую он приберегал для серьёзных разговоров. — Твой дядя говорил мне, что ты хотел бы получить офицерское звание. Якобы это поможет тебе и в войне, и в земельных тяжбах.

Эрнесто насторожился, но кивнул.

— Да, падре. Командир вольного отряда, безусловно, хорошо, но без формального чина меня никто всерьёз не воспринимает. Ни в армии, ни в жизни. А с Эвансом тягаться без поддержки военных и властей трудно. Полковник Моралес, которому я передавал ваше письмо, отнёсся ко мне хорошо, но он не воспринимает меня как командира и как офицера. Для него я обычный наёмник или мелкий землевладелец, только от безысходности поддавшийся на войну, желая на ней либо разбогатеть, либо погибнуть с честью, избавившись тем самым от долгов. Но он ошибается, я не хочу ни того, ни другого.

— Разумно, — настоятель откинулся в кресле, глубоко задумавшись, — я думаю, что помочь тебе в этом мы сможем.

Он поднялся, прошёлся по келье, заложив руки за спину. Лампа бросала длинные тени на стены, и в этом дрожащем свете лицо падре казалось высеченным из старого камня.

— Военная академия в Мехико. Ты ведь учился там три года, верно? И почти закончил.

— Да, — Эрнесто поморщился, вспоминая чужую, но такую близкую теперь жизнь. — Болезнь помешала. Я… я не смог вернуться и окончить последний курс, я ведь учился на инженерном факультете, а там сложно и дураков не берут.

— Не смог или не захотел? — Падре Антонио усмехнулся, но без осуждения. — Неважно. Факт остаётся фактом: ты прошёл большую часть курса, показал себя способным, и у тебя есть рекомендации. В Мехико, как тебе известно, такие вещи не пропадают даром. За определённую плату можно восстановиться в списках, получить недостающие зачёты и даже… скажем так, ускорить выпуск. А то, что ты там обучался целых три года, так я тебе напомню, что на пехотном факультете учатся всего лишь два года, на кавалерийском и административном — три года, и только на инженерном и артиллерийском — аж четыре. Так что, формально ты имеешь полное право получить офицерское звание, даже имея три года учёбы, но лучше получить полновесный инженерный диплом, чем любой другой. Лучше для тебя, сын мой, поэтому подумай над моими словами.

— Вы предлагаете купить диплом? — Эрнесто произнёс это прямо, без обиняков, и падре Антонио оценил его прямоту.

— Я предлагаю не покупать диплом, — поправил настоятель. — Я предлагаю завершить образование, используя связи, которые у нас есть. Твой дядя знает нужных людей в министерстве обороны. Я знаю людей в церковной иерархии, которые имеют влияние на военных. Вместе мы можем организовать, чтобы тебе зачли последний год учёбы, ты сдал экзамены экстерном и получил звание лейтенанта. Формально всё по правилам. Фактически… — он развёл руками, — ну, в Мексике, как и везде, без небольшой благодарности не обходится.

— Сколько? — спросил Эрнесто деловито.

Падре Антонио прищурился, оценивая его выдержку. Не торгуется, не возмущается, не просит скидку. Спрашивает прямо. Хорошо.

— Две тысячи песо. Половина — на подарки нужным людям, половина — на само оформление и взносы. Плюс, возможно, месяц-два в Мехико, чтобы освежить знания и сдать экзамены. Но это уже формальность. Ты, я слышал, неплохо показал себя в джунглях. Теория, думаю, тебе дастся легко.

Эрнесто задумался. Две тысячи сумма немалая. В его кармане сейчас лежало пять сотен песо. Но в рюкзаке Кан Эка, завернутые в промасленную ткань, покоились золотые слитки, изумруды и древние фигурки. Если удастся продать их с умом, нужная сумма появится. Да и это ещё не всё, в асьенде остались деньги, что он заработал с трофеев и получил по чеку полковника. Ну и собственно, сам доход с асьенды никуда не делся, пусть и совсем небольшой.

— Деньги будут, — сказал он твёрдо. — Но нужно время. Несколько недель, может, месяц.

— Время есть, — кивнул падре Антонио. — Кастовая война не закончится за месяц, а Эванс ничего не сможет сделать. Мы успеем.

Он подошёл к окну, за которым сгущались сумерки, и добавил негромко.

— Только учти, сын мой. Звание лейтенанта — это не просто козырь в игре с гринго. Это и ответственность. Офицер мексиканской армии должен думать не только о своей асьенде, но и о стране. О Юкатане, о Мексике. Готов ли ты к этому?

Эрнесто поднялся, и в его глазах падре Антонио снова увидел тот самый огонь, который заметил в первый день их знакомства. Только теперь он стал не бешеной искрой, а ровным, спокойным пламенем.

— Я уже думаю о стране, падре. Потому и хочу получить звание. Без него проще, и в то же время сложнее. А с ним я смогу построить себе карьеру, пусть и не поднимусь в больших званиях, но…

Настоятель перекрестил его и произнёс.

— Тогда благословляю тебя на этот путь. А пока возвращайся в свой отряд, воюй, набирайся опыта. Через месяц или два, когда найдешь деньги, приезжай в Мериду. Я дам тебе письма в Мехико и имя человека, к которому обратишься. Остальное сделаем.

— Благодарю, падре, — Эрнесто склонил голову. — Я не подведу.

— Знаю, — тихо ответил падре Антонио, глядя, как юноша выходит в коридор, где его уже ждал молчаливый монах Хуан. — Знаю.

Юноша вышел, и как только стих звук его шагов, падре звякнул колокольчиком на своём столе. Нежный, но отчётливый звон разнёсся по тихой келье, и тотчас явился дежурящий у его двери монах, брат Сабас, сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, привыкшими к послушанию.

— Сабас, — начал настоятель, не повышая голоса, но с той властностью, которая не терпит возражений, — скажи приору, чтобы он отправил письмо дону Альберто Вальдеромаро. Сообщи, что я хотел бы с ним встретиться, как можно быстрее. И если у него есть время, то не позже этой недели.

Монах молча кивнул, запоминая.

— И второе, — падре Антонио взял со стола тяжёлое распятие и задумчиво провёл пальцем по фигурке Христа, — скажи ризничему, что я жду от него список людей, связанных с военной академией в Мехико, а также их долги перед церковью. Пусть подготовит мне отчёт и явит его завтра ближе к вечеру.

— Слушаюсь, — низко опустил голову монах и бесшумно вышел из кельи, притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Падре Антонио остался один. Лампа на столе догорала, и её слабый свет уже не разгонял густые тени по углам кельи. Настоятель откинулся в кресле, положив руки на подлокотники, и закрыл глаза.

Мысли текли неторопливо, как вода в сеноте. Эрнесто ушёл, но разговор о звании, о деньгах, о будущем отозвался в душе старого священника глухой тревогой. Слишком многое завязано на этом юноше. Слишком много надежд.

«Господи, — прошептал он одними губами, — не дай мне ошибиться в нём. Не дай мне ошибиться в себе».

За окном, в глубине монастырского двора заухала вечерняя птица. Ей вторили сверчки. Мерида погружалась в сон, а падре Антонио всё сидел в темноте, перебирая чётки и думая о том, что время уходит. Кастовая война не ждёт. Эванс не ждёт. И юноша, который только что вышел за ворота, тоже не будет ждать.

Надо успеть. Надо сделать всё, чтобы он стал тем, кем должен стать. Настоятель перекрестился и, наконец, позволил себе сомкнуть веки. Завтра предстоял долгий день.