Фрэнк Лесли проснулся в прекрасном расположении духа, готовясь сегодня же уехать из опостылевшего ему городишки, который лишь по недоразумению называли столицей штата. Ну, какая страна, такой и штат, собственно. Провинция, что тут сказать, да ещё и мексиканская…

Теперь ему предстояло решить довольно сложный вопрос. Пабло своим рассказом доказал ему, что дело сделано, да ещё и револьвер показал, но информация требовала перепроверки. Для этого Фрэнк отправил телеграмму с докладом, заодно сообщив адвокату Ганадо, чтобы тот оповестил людей мистера Эванса, пусть съездят в асьенду и убедятся, что Пабло не врёт и не украл револьвер.

Такое тоже было возможно. Журналист на то и журналист, чтобы всё перепроверять. В любом случае, с Пабло нужно что-то решать, независимо от того, выполнил он задание или нет. Зачем лишние свидетели? Чем меньше свидетелей, тем лучше. А если он обманул, так тем более должен пострадать.

Как решить проблему, Фрэнк знал. Он не станет оповещать людей мистера Эванса, прибывших для освоения земель, он просто решит всё сам. О чём доложит мистеру Эвансу и получит от него постоянную работу. Хватит уже прозябать на задворках жизни, пора делать дело!

Назначенная встреча в кафе «Пуэрто дель Соль» на главной площади не обещала сюрпризов. Взяв с собой на прогулку трость и небольшой револьвер, спрятанный в сюртуке, Фрэнк лёгкой уверенной походкой отправился навстречу своей судьбе.

Он пришёл заранее и, подозвав официанта, несколько раз проинструктировал его, что и когда подавать. Заказал в самом начале немного кофе и попросил принести его сразу, как только появится человек, идущий к его столику.

Кроме денег и вещей в саквояже лежал невзрачный пузырёк с сердечным лекарством — настойкой наперстянки, дигиталисом. Будучи криминальным репортёром, Фрэнк часто сталкивался с различными отравлениями, вызванными подчас безобидными лекарствами. Как говорил его знакомый доктор Пейдж: «Каждый яд является лекарством, и каждое лекарство может оказаться ядом».

Он заметил идущего к кафе Пабло ещё издали, через открытое окно, и сделал знак официанту. Тот немедленно принёс кофе, и Фрэнк, как только официант отошёл, добавил в чашку лечебную настойку в далеко не гомеопатической дозе.

В этот момент в кафе зашёл Пабло и, увидев его, направился к столику.

— Рад вас видеть, Пабло! Присаживайтесь! Я как раз заказал отличный кофе с сахаром. Пейте, и приступим к делу. Кофе очень хороший, только что сварили.

— Спасибо, сеньор, не откажусь.

— Сейчас принесут тортильи с сыром и жареную фасоль. Я заметил, вы получили ранение?

— Да, идальго оказался весьма метким стрелком, но это всё равно не спасло его, — отозвался Пабло, прихлёбывая кофе и морщась от его приторно сладкого вкуса.

— Не сомневался в вас! Можно ещё раз посмотреть револьвер? И расскажите, как вы убрали идальго с нашего пути?

Пабло, неспешно отхлёбывая кофе, стал рассказывать, сочиняя на ходу. В принципе, он особо не кривил душой, описывая свои приключения в джунглях. Фрэнк внимательно слушал, достал походный блокнот и наскоро чиркал в нём мелким карандашом.

Принесли еду: горячие кукурузные лепёшки, тарелку с чёрными бобами, жареными с перцем, и блюдце с рассыпчатым сыром. Официант разложил закуски, поставил на стол бутылку текилы и два стакана, затем удалился.

— Сеньор, ещё кофе? — спросил он на прощание.

— Чуть позже, на десерт.

Официант кивнул и вышел. Фрэнк стал рассматривать лицо Пабло, надеясь увидеть первые признаки того, что ему становится плохо. Но настойка наперстянки, видно, ещё не до конца всосалась в кровь, или сердце у Пабло оказалось крепким и могло выдержать и не такую дозу. Пока что никаких признаков сердечной недостаточности он не замечал.

— Позвольте ещё раз глянуть на револьвер?

— Пожалуйста, — Пабло сунул руку в сумку, принесённую с собой, и передал блестящий ствол.

— Да, я вижу, что он принадлежал идальго. Но точно ли он принадлежал Эрнесто де ла Барра?

— Точно. Другого такого револьвера не найти, этот ему достался от отца. Я специально узнавал.

— Хорошо, тогда я забираю его в качестве вещественного доказательства.

— Э, нет, он денег стоит. Давайте рассчитаемся.

— А, ну что же, вот ваши честно заработанные песо. А за револьвер я добавлю вам ещё десятку. Согласны?

— Двадцать, и не меньше! — категорично заявил Пабло.

— Послушайте, вы уже получили всю сумму, — журналист кивнул на вынутый из саквояжа мешочек, полный серебряных песо.

— Хорошо, но этого мало. Я не уступлю. Я получил ранение, мне нужны деньги на лечение руки.

— Хорошо, пусть будет двадцать песо. Давайте тогда выпьем за столь успешное завершение дела.

— Выпьем, — подтвердил Пабло.

Разлив текилу по стаканам, они выпили. Пабло налег на еду. Лесли не торопился, выжидая удобного момента, чтобы подлить ещё настойки в текилу. Такой случай представился после третьей рюмки, когда Пабло потянуло в уборную.

Как только он скрылся, Лесли щедрой рукой плеснул половину содержимого пузырька в рюмку своего собутыльника, не испытывая никаких угрызений совести. Дело-то житейское для американца. Сколько таких историй он слышал в своей репортёрской карьере, вот и сам сподобился.

Во время еды он выведывал у Пабло подробности, расспрашивая того максимально детально. Оставалось только убедиться, что Пабло не врёт. Но об этом он точно узнает завтра, когда вернётся человек, посланный в асьенду Чоколь от людей Эванса. А пока он отследит Пабло, просто неспешно следуя за ним. Ведь нужно же забрать свои деньги обратно, если Пабло не дойдёт до места, где остановился.

Пабло вернулся за стол, выпил последнюю рюмку и, забрав мешочек с серебром, отдал револьвер и засобирался восвояси. Но, поднявшись из-за стола, вдруг почувствовал неимоверную слабость, списав её на излишние рюмки алкоголя. Фрэнк же отчётливо понял по его лицу, что тот точно не дойдёт до дому.

«Вот и хорошо», — с удовлетворением подумал он и, пожав руку сильно шатающемуся Пабло, вышел вслед за ним. Он остановился возле кафе, пристально наблюдая, как тот неспешно бредёт в сторону главной улицы.

Пабло сделал несколько шагов, пошатнулся, схватился за стену. Лесли замер в ожидании, уже предвкушая, как подойдёт, заберёт деньги, а тело оставит в переулке, никто не узнает, никто не спросит.

Но в этот момент из тени арки напротив вышел человек. Невысокий, коренастый, с длинными чёрными волосами, в одежде, покрытой засохшей грязью. Индеец. Он подхватил Пабло под здоровое плечо, не давая ему упасть.

— Сеньор! — крикнул он на ломаном испанском, обращаясь куда-то в сторону. — Ему плохо! Он не дойдёт!

Фрэнк похолодел. Из-за угла показался ещё один, довольно молодой, с мрачной улыбкой, в тёмной жилетке поверх рубахи. Лесли каким-то внутренним чутьём догадался, кто это мог быть. Всё внутри оборвалось.

Дон Эрнесто де ла Барра шёл прямо на него. Без винтовки, без револьвера в руке, но в каждом его движении чувствовалась смертоносная уверенность опытного воина.

— Сеньор Лесли, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. — Какая встреча! А я слышал, вы меня убили⁈

Журналист судорожно сглотнул, попытался улыбнуться.

— Кто вы? Я не… это какое-то недоразумение…

— Недоразумение? — переспросил тот, и в его голосе не чувствовалось ни злобы, ни гнева, только спокойная, ледяная насмешка. — Вы наняли этого человека, чтобы он застрелил меня. Вы заплатили ему задаток. Вы ждали, пока он принесёт вам мои вещи как доказательство. И что вы с ним сделали, он, — тут незнакомец повернулся в сторону Пабло, который в этот момент закатил глаза под лоб и всем весом налёг на индейца, потеряв сознание, и как потом оказалось, и жизнь.

— Это ложь! — выкрикнул Лесли, пятясь. — У вас нет доказательств!

— Вы только что сидели в кафе вместе с Пабло, обсуждали мою жизнь и смерть.

Я сделал шаг вперёд, а Лесли отступил ещё на один.

— Вы платили Пабло, чтобы он убил меня. Вы ждали, пока он принесёт вам мои вещи. Вы пытались его отравить, когда он стал вам не нужен.

Лесли отступил ещё на шаг, нащупывая в кармане револьвер. Но индеец, который поддерживал Пабло, уже отпустил его, положив на землю. Сам же Кан Эк практически в два движения бесшумно оказался сбоку от журналиста, и в его руке тускло блеснул обсидиановый нож.

— Не советую, — спокойно сказал я. — Кан Эк режет лучше, чем стреляет любой наёмник. А вы, сеньор Лесли, стреляете, кажется, только из-за угла.

Фрэнк замер. Рука сжала рукоять револьвера, но вытащить его он не успел. Кан Эк смотрел на него жёлтыми немигающими глазами, и в этом взгляде промелькнуло что-то звериное, нечеловеческое. Журналист побледнел, пальцы его дрогнули и разжались.

— Что… что вы хотите? — выдавил он.

— Поговорить, — ответил я, — в спокойном месте. Вы расскажете мне всё, что знаете об Эвансе, о его землях, о его людях. А потом я решу, что с вами делать. Но если вы попытаетесь сбежать или поднять шум… — я кивнул на индейца, — Кан Эк догонит вас раньше, чем вы добежите до конца этой улицы.

Лесли опустил руку, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Какие гарантии, что вы меня отпустите?

— Моё слово, — усмехнулся я. — Пока что вы мне нужны живым. Пошли.

Я подошёл к журналисту вплотную, вежливо и легонько подтолкнул его в спину стволом револьвера, который как две капли воды оказался похож на тот, что вручил мне Пабло.

Лесли кинул недоумённый взгляд на оружие.

— Да, у меня их два, — пояснил я и вновь подтолкнул журналиста, а чтобы он не питал никаких иллюзий, ударил ребром ладони ему по почкам.

Лесли согнулся, хватая ртом воздух, и я быстро вытащил из его кармана револьвер, который он так и не успел достать. Журналист выпрямился, озираясь в поисках спасения, но площадь была пуста. Лишь пара индианок, склонившись над корзинами, делали вид, что ничего не замечают. Город Мерида был равнодушен к делам гринго. Кан Эк подхватил Пабло, который потерял сознание, и потянул его за собой.

Лесли сделал шаг, потом другой. Сзади его подталкивал тот, кто должен быть убитым. А впереди индеец, надрываясь, тащил тело Пабло, который уже ничего не чувствовал. Сначала Лесли думал, что они идут в гостиницу, но они миновали её и свернули в узкий переулок, затем в ещё один, пока не оказались перед массивной деревянной дверью, обитой железом.

Я толкнул дверь, пропуская Кан Эка с Пабло, и вошёл сам, подталкивая журналиста. Внутри было темно и сыро, пахло старой кожей и пылью. Мы прошли через тёмный коридор в небольшую комнату без окон, где стояли только грубо сколоченный стол и два стула. Кан Эк положил Пабло в углу на охапку старой соломы и бесшумно встал у двери, сложив руки на груди. Эту комнату я снял на пару дней у одной доброй женщины за целый песо, и она того стоила — здесь никто не задавал лишних вопросов, а стены оказались достаточно толстыми, чтобы заглушить любые звуки.

— Садитесь, сеньор Лесли, — сказал я, указывая на стул.

Журналист переступил с ноги на ногу, но сел. Глаза его лихорадочно бегали по комнате, выискивая путь к отступлению, и не находили его. Я сел напротив, держа перед собой его револьвер и внимательно глядя на журналиста, затем решил, что не стоит терять времени на прелюдию допроса и нужно сразу зайти с козырей.

Встав, я прошёл в угол комнаты и, покопавшись в соломе, выудил из неё бутылку текилы, купленной накануне в магазине. Виски вчера я не смог нигде найти, поэтому решил не выёживаться и обойтись банальной текилой. Что в виски сорок градусов, что здесь около сорока, так что, буду поить журналиста национальным продуктом высшей перегонки. Агава наше всё!

— Итак, — начал я спокойно, ставя бутылку на стол рядом с пустым стаканом, — рассказывайте всё. Сначала, откуда вы узнали обо мне. Потом, кто вас нанял и какие у вас были планы. Не торопитесь, времени у нас достаточно.

— Я не собираюсь вам ничего рассказывать, — начал было Лесли, выпрямившись на стуле и пытаясь вернуть себе утраченное достоинство. В его голосе снова зазвучали нотки той самоуверенности, с которой он, видимо, привык разговаривать с местными.

— Не советую врать, сеньор, — перебил я, не повышая голоса. — Пабло рассказал мне всё, что знал. Я просто хочу услышать вашу версию. И если она сойдётся с его, вы уедете из Мексики. А если нет…

Я замолчал, давая ему время осознать, что шутки кончились. Потом повернулся к Кан Эку.

— Кстати, что с Пабло?

Тот нагнулся к телу, приложил ухо к его груди, проделал ещё несколько манипуляций, по которым пытался понять, жив он или нет. Несколько минут прошли в напряжённом молчании. Я смотрел на Лесли, тот не сводил глаз с индейца. Наконец Кан Эк выпрямился.

— Он мёртв.

Мы с журналистом среагировали одновременно. Лесли рванулся со стула, пытаясь добежать до двери, но я успел раньше. Револьвер щёлкнул взведённым курком, и дуло упёрлось журналисту в грудь. Он замер, подняв руки, лицо его побледнело, и даже сквозь загар стало видно, как у него кровь отхлынула от щёк.

— Я не договорил, уважаемый мистер, — произнёс я, не опуская оружия. — Получается, после обеда с вами Пабло умер. Что же, придётся вам отправиться в местную тюрьму, покормить злых клопов, местных вшей и потешить самолюбие надзирателей. Желаете?

— Это не я… — начал Лесли, но я перебил его.

— Садитесь.

Он опустился на стул, и я убрал револьвер, но не в кобуру, а убрал под стол, готовый в любой момент его направить на журналиста, а то и просто выстрелить ему в ноги. Лесли сглотнул, провёл языком по пересохшим губам, но молчал, сверля меня взглядом.

— Вам придётся это ещё доказать, — выдавил он наконец, и в голосе его снова зазвучала наглость. — У меня есть знакомый, он местный адвокат.

— А, слышал, — усмехнулся я. — Кажется, его зовут Педро Ганадо? И конечно же, он работает на мистера Эванса…

Лицо Лесли дёрнулось. На нём появилась откровенная ухмылка, говорящая о том, что он чувствовал себя хозяином положения несмотря ни на что. А ведь я много чего рассказал ему о его же заказчике, да и знал, кто меня нанял, но журналист, сууу… прожжённая шкура, привык выкручиваться из любых передряг.

— Всё возможно, — сказал он, и в голосе его зазвучала наглость, которую он даже не пытался скрыть. — И ты не докажешь ничего. Я скажу, что это ты убил Пабло. Кто поверит дикому индейцу и мексиканскому асьендадо, свидетельствующему против американского журналиста? У нас есть консульство, и они быстро разберутся, кто здесь преступник.

— Ну-ну, — хмыкнул я. Мы сейчас разговаривали на смеси испанского и английского, и поэтому понимали друг друга. Дело такое: захочешь жить — заговоришь и на японском, коли нужда в том станет. А возможность обучиться у меня имелась, но всё же, каков наглец⁈

— Понял, — подняв револьвер, сказал я. — Что же, тогда мы сделаем по-другому. Ты, думаю, уже начинаешь догадываться, о чём я?

— Не советую, — не сдавался журналист, хотя вроде сначала он показался мне умным человеком. Это, наверное, климат плохо влияет на американцев и всеобщее пресмыкание перед ними, а тот между тем продолжал.

— Тебя найдут и убьют. Мистер Эванс не оставляет без внимания своих должников, а уж убийц его людей тем более.

Я усмехнулся, глядя ему прямо в глаза, и заметил, как он поёжился под моим взглядом.

— Друг, ты ошибаешься. Пабло уже третий, кто пытался меня убить. Давай я расскажу тебе небольшую предысторию, чтобы ты понимал, с кем имеешь дело.

Я выдержал паузу, давая ему прочувствовать каждое слово.

— Сначала мистер Эванс наслал на меня целую команду убийц. Целую команду, слышишь? Все они легли в известковую землю Юкатана. Никто не вернулся. Но твой хозяин на этом не успокоился. Он прислал профессионального наёмного убийцу. Полковника, между прочим. С настоящим военным опытом, — я усмехнулся, вспоминая ту погоню. — Его я тоже убил, и закопал недалеко отсюда, миль двадцать от Мериды. Лежит он теперь и шлёт приветы своему нанимателю, да только безуспешно.

Лесли вновь чуть побледнел, оно и понятно, и я видел, как он пытается что-то сказать, но не может выдавить ни звука.

— Пабло, ну Пабло действительно попытался меня убить, — продолжил я, не давая ему опомниться, — но индейцы нарушили его планы. Так нарушили, что ему пришлось спасать свою шкуру вместе со мной. А я человек добрый, никому в такой милости не отказываю. Вот и спас его. Даже на свою сторону привлёк. Думал, может, выйдет из него толк, но рок всё равно настиг его, без моей на то воли, заметь.

Я кивнул в угол, где лежало тело Пабло, и голос мой стал жёстче.

— И это третий убийца, который отправился к праотцам, так и не выполнив заказ. А четвёртого я не допущу.

Я откинулся на стуле, убрав револьвер в кобуру, и посмотрел на журналиста с ленивым интересом.

— Так что, делай выводы, любитель грязных историй. У тебя есть выбор: либо ты рассказываешь мне всё, что знаешь, и уезжаешь отсюда на первом же пароходе живым и, может, даже здоровым. Либо… либо ты пополняешь счёт тех, кто переоценил свои силы. Я не бог, но в этой стране мне уже удалось выжить там, где другие гибли. И поверь, мистер, твои американские связи не спасут тебя от местной известковой ямы. Так что, ты всё равно мне всё расскажешь. Я вот даже приготовил для тебя блокнот и карандаш, — и я вытащил из-за пазухи небольшую записную книжку и карандаш, которые предусмотрительно купил в магазине.

— Жду, когда ты перестанешь ломаться, как девица перед первым сексом, и начнёшь рассказывать. Знаешь, что такое секс, кстати? Гм, вижу, что не знаешь, что это слово обозначает. Ладно, проехали.

Я поднялся, вынул из внутреннего кармана пузырёк и поставил его рядом с бутылкой текилы. Лесли проводил их взглядом, и я увидел, как в его глазах мелькнул страх. Он начинал понимать, что шутки кончились.

— В общем, сейчас мы с Кан Эком станем тебя пытать в лучших традициях культуры майя, — продолжил я, откупоривая бутылку. — Кан, закрой дверь, чтобы клиент не сбежал и не так слышны были его крики.

Кан Эк шагнул к двери и одним движением задвинул второй засов. Деревянная балка тяжело легла в железные пазы, отсекая последнюю надежду на бегство. Журналист дёрнулся, но я уже стоял рядом, и он остался на месте, только побелел ещё больше.

— Слушай, — заговорил он быстро, и голос его сорвался на фальцет, — мы можем договориться. Я заплачу, сколько скажешь. Эванс дал мне деньги, я отдам всё…

— Мне не нужны твои деньги, — перебил я, возвращаясь к столу, и наливая текилу в стакан. — Мне нужна информация, и ты её дашь. Добром или злом, мне без разницы.

Я открыл пузырёк, и в комнате распространился резкий травяной запах, сладковатый и тревожный. Лесли скривился.

— Что это? — спросил он, и в голосе его прозвучал неподдельный ужас.

— Напиток богов, — ответил я, добавляя несколько капель мутной жидкости в стакан. — Шаманы майя используют его, чтобы открывать рты тем, кто не хочет говорить. После него ты расскажешь всё сам, и даже не заметишь этого. Правда, если переборщить с дозой, можно не проснуться. Но я постараюсь не переборщить.

Я взял стакан и двинулся к нему.

В этот момент Лесли решился на отчаянный шаг. Он бросился на меня, желая сбить с ног и завладеть моим револьвером. Я ожидал его попытку и почти успел, но не совсем удачно. Журналист явно брал уроки бокса, он ударил меня прямым в голову. Удар пришёлся вскользь, я успел уклониться, но всё равно в голове зашумело. Стакан выпал из руки и разбился вдребезги, текила растеклась по полу, смешиваясь с пылью.

Стрелять было нельзя, в тесной комнате пуля могла рикошетом задеть кого угодно, да и шум привлёк бы ненужное внимание. Поэтому мы сошлись в рукопашной. Я с ходу врезал ему коленом в живот, он согнулся, но тут же выпрямился и попытался ударить меня головой в лицо. Я ушёл в сторону, и здесь на помощь пришёл Кан Эк. Индеец ударил согнувшегося от боли журналиста по голове какой-то деревяшкой, которую успел схватить в углу. Тот обмяк и свалился на землю, как куль с мукой.

— Переворачивай его кверху лицом, — скомандовал я, потирая ушибленную голову. — Я сейчас приготовлю новую порцию.

Кан Эк кивнул и занялся делом. Он ловко перевернул журналиста на спину, проверил пульс, потом задрал ему веки, зрачки были нормальными, не расширенными, значит, жив. Я взял пузырёк, покрутил его в пальцах, затем поднял лежащую на столе бутылку текилы, в ней ещё оставалось до половины. Схватив её, плеснул жидкости в новый стакан, который имелся у меня в запасе, и добавил на глаз сок толоаче. Рука не дрогнула, я знал, сколько примерно нужно.

— Держи его, Кан. Я вливаю зелье.

Кан Эк раскрыл журналисту рот, зажал нос, и я осторожно влил мутную жидкость. Лесли дёрнулся, закашлялся, но проглотил. Да и куда бы он делся, я держал его крепко, а сознание к журналисту ещё полностью не вернулось, и надеюсь, что и не вернётся в ближайшее время. Для верности я плеснул остатки текилы в пустой стакан и вновь залил их в рот американцу. Тот снова закашлялся, но видимо привычное алкогольное пойло не вызвало у него стойкое отторжение, и он его проглотил. Я отошёл к столу, сел, положив руки на револьверы.

— Теперь ждём, — сказал я, глядя на распростёртое тело. — Скоро он заговорит.

Кан Эк присел в углу, скрестив ноги, и уставился на журналиста немигающим взглядом. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Лесли.

Я смотрел на него и думал о том, что будет дальше. Три пути, которые я обдумывал последние дни, снова встали передо мной. Первый — оставить всё как есть, делая вид, что я ничего не знаю, и потихоньку гадить соседу, подстраивая нападения индейцев. Второй — отправить к Эвансу предложение о сотрудничестве и стать его представителем здесь через связи дяди и падре Антонио. Третий — ехать и решать вопрос кардинально, а затем оспаривать отжатые территории в суде.

Для третьего варианта нужны деньги, время, люди и связи. Денег у меня пока немного, а много я получу, если смогу с выгодой продать найденные сокровища, что в Мериде сделать нереально, нужно ехать в Мехико или в ту же Америку.

Время, как бы есть на подготовку, только придётся помотаться между отрядом, который бросать надолго нельзя, между асьендой, и всеми этими поездками по делам. Связи, что у меня уже есть, пока слишком слабые и весьма неоднозначные. Тому же падре Антонио обо всём не расскажешь. Тут думать надо, что можно говорить, а что нельзя. Католическая церковь — весьма непростой субъект, это тебе не православная, с её простотой.

Я посмотрел на Лесли. Он застонал, заворочался. Зелье начинало действовать.

— Так, — сказал я, поднимаясь и подходя к нему. — Пора будить нашего гостя. Кан, помоги ему сесть.

Индеец подхватил журналиста под мышки и усадил на стул. Голова Лесли безвольно свесилась на грудь, но глаза уже открылись — мутные, с расширенными зрачками.

— Сеньор Лесли, — позвал я, наклоняясь к его лицу. — Слышите меня?

— Да… — голос его звучал глухо, словно издалека.

— Расскажите мне о мистере Эвансе. Всё, что знаете.

Он поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде не было ничего: ни страха, ни наглости, ни желания обмануть. Только тупая, тягучая покорность.

— Эванс… — начал он, и слова потекли медленно, но без остановки. — Он из Нью-Йорка… банкир… скупает земли на Юкатане… хенекен…

Я сел напротив и приготовился слушать, и не просто слушать, а ещё и записывать. Взявшись за карандаш и блокнот, я начал бегло писать по-русски, наиболее привычно для меня. Кан Эк замер у двери, не сводя глаз с журналиста. Время потянулось медленно, но я не торопился. Наконец-то я узнаю всё, что хотел. И тогда решу, что делать дальше.