Разговор с полковником случился недолгий и довольно скомканный, и это несмотря на все старания. Видимо, действительно весь смысл скрывался в размерах и значимости отряда, который приводил с собой тот или иной командир, включая и штатные воинские формирования. А может, тому виной всеобщий пофигизм, разлитый в воздухе этого штаба.

— Эрнесто де ла Барра? — полковник Моралес поднял голову от бумаг, когда я вошёл.

— Да, сеньор полковник, к вашим услугам.

— Я смотрю, вы уже не раз побывали в джунглях, судя по вашему виду, дон Барра. Вижу, что живы, и это радует меня. Я думал, что всё могло кончиться довольно быстро, но вы выжили, значит, успешно прошли проверку джунглями.

Он говорил это с такой циничной прямотой, что я только пожал плечами. Что тут ответить? Он прав — джунгли проверяют всех. И далеко не все выдерживают.

— Я ходил к указанной вами деревне. Два раза.

— Да, мне что-то докладывали о том. Я так понял, неудачно?

— В первый раз я потерял половину своего отряда, но спас вторую половину и вывел её из джунглей. Сейчас они поправляют здоровье и набирают новых парней для войны.

Полковник откинулся на спинку стула, и в его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения.

— Весьма похвально. Весьма. А вы храбрый юноша, де ла Барра. Сколько вам лет?

— Восемнадцать. И недалёк тот день, когда исполнится девятнадцать.

— Да, в двадцать лет я уже был лейтенантом, — он усмехнулся, и в этой усмешке читалось снисхождение. — Но у вас всё впереди. Пусть вы пока лишь командир небольшого отряда асьендадос.

Я промолчал, проглотив второе завуалированное оскорбление, и сделал вид, что слишком туп, чтобы понимать подобные намёки начальства. Да и пёс с ним, с этим полковником. Мне просто нужен опыт и время на его приобретение. А подобный цинизм и оскорбления я как-нибудь переживу и вспомню при удобном случае.

— Пойду по вашим стопам, сеньор полковник, — сказал я с самым невинным видом. — У меня для того, чтобы вас догнать по возрасту и званию, есть ещё целых два года.

Моралес прищурился, но усмешка не сползла с его лица. Он понял, что я не так прост, но решил не заострять на этом внимания.

— Ну-ну. Так что там с деревней?

— Я был там, когда второй раз пошёл в джунгли, и разведал все пути. Захватить её сложно. Очень густая растительность, много пересечённой местности, имеются ручьи и остатки заброшенного древнего города майя с одной стороны, и труднопроходимая местность с другой. Штурм возможен, лишь если полностью окружить её небольшим, но хорошо вооружённым отрядом.

Полковник слушал, покусывая кончик пера. Когда я закончил, он кивнул, но без особого интереса.

— Ясно. Я так и предполагал. Генерал Паломино собирает силы в мощный кулак, чтобы повести решительное наступление, но пока у нас нет численного преимущества в людях и оружии, это невозможно. Индейцам поставляют оружие из Британского Гондураса местные креолы. Вот если перекрыть эти поставки, тогда мы смогли бы воевать на равных. А пока Порфирио Диасу не до Юкатана и юкатеков.

Он помолчал, затем махнул рукой в сторону двери.

— Сражайся, де ла Барра, и воинское счастье тебя найдёт. О том, что узнал, расскажи в канцелярии капитану Домингосу. Он выделит тебе писаря, который запишет все подробности. Нам нужна любая информация. А пока жди общего выступления или вновь шагай в джунгли. Можешь воевать там с контрабандистами или индейцами сколько влезет. Все трофеи твои.

— Я понял, сеньор полковник. А довольствие будет? У меня закончились деньги, выданные вами на содержание отряда.

— Денег нет, — Моралес развёл руками, — обещают выплатить всё сразу перед наступлением. Так что, верь и надейся.

— Но на что мне содержать отряд и кормить моих людей?

— Так ты сам сказал, что половина твоего отряда погибла в джунглях?

— Да, но я помог их семьям и собираюсь набрать новых.

Полковник вздохнул, и в его голосе прозвучала усталость.

— Ничем не могу помочь. Всё, что есть в войсковой кассе, уже давно роздано штатным формированиям. А вольным отрядам положено добывать себе на пропитание войной и трофеями. Так что, де ла Барра, ищи их в джунглях. Удачи!

— Я понял, сеньор полковник. Разрешите идти?

— Иди. Воюй.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри закипает злость. Но что толку? Вольным отрядам здесь рады только как пушечному мясу. Ни денег, ни поддержки, ни нормального отношения. Только джунгли, пули и обещания, которые никогда не исполняются.

Я отыскал адъютанта и спросил, где находится капитан Домингос. Мне указали на закуток, где за столом, заваленным бумагами, сидел невысокий офицер в помятом мундире. Я доложил о приказе полковника. Капитан махнул какому-то писарю в традиционном сомбреро, указал на меня и велел записать мои показания. Сам же, потеряв ко мне всякий интерес, вышел.

Писарь оказался молодым парнем с едва загорелым лицом и длинными пальцами, привыкшими держать перо. Он смотрел на меня с любопытством, но молча раскрыл толстую тетрадь и приготовился писать. Я продиктовал ему всё, что узнал о деревне индейцев: расположение, укрепления, примерное число воинов, пути подхода. Говорил я больше часа, и парень старательно выводил слова, иногда поднимая на меня глаза.

Когда мы закончили, я вышел на улицу. Солнце уже клонилось к закату, и Вальядолид тонул в багровом свете. Где-то играла музыка, слышались пьяные крики, пахло какой-то гадостью. А я стоял посреди этой суеты и думал, что мне делать дальше.

Денег, получается, как бы нет. Людей почти нет, но будут с асьенды. Полковник послал меня в джунгли добывать трофеи, как будто они растут на деревьях. Впрочем, у меня есть и другие дела. Журналист в Мериде, золото в рюкзаке Кан Эка, и Пабло, который знал, где искать журналиста. Это мой шанс, и я знаю, где я ещё найду людей, преданных лично мне. Думаю, что Кан Эк их найдёт в нужном для меня количестве и обработает в таком же ключе. Главное — многое обещать и кое-что давать.

Я направился обратно к своим, чувствуя, как в груди разгорается холодная, спокойная решимость. Кажется, всё только начинается, и в этой войне я стану играть по своим правилам.

— Завтра выезжаем в Мериду, — объявил я Кан Эку и Пабло. — Навестим моего нового друга. Как там его зовут, Пабло?

— Фрэнк Лесли, — ответил метис, и в голосе его прозвучала неуверенность.

— Да, только по пути я заеду в асьенду, пользуясь случаем, заодно и людей своих проведаю, и наберу новых, чтобы отправить сюда. Пончо! — я повернулся к индейцу, который сидел в углу, прислушиваясь к разговору. — Ты тоже едешь со мной. Тебе надо поправить своё здоровье, и у тебя будет особое задание в асьенде.

Пончо кивнул, не задавая лишних вопросов. Он уже знал, что если я что-то задумал, то спорить бесполезно.

Следующее утро застало нас в пути. Дорога до асьенды Чоколь заняла весь день. Я не торопился, и потому мы переночевали в придорожной такуэрос, захудалом местечке, где пахло перегаром и жареной фасолью, но крыша над головой и тёплая лепёшка сейчас казались важнее любого комфорта.

К асьенде мы добрались около полудня следующего дня. Солнце стояло в зените, заливая белые стены главного дома слепящим светом. Я придержал коня у ворот, оглядывая знакомые очертания, и с удовлетворением отметил, что меня явно не ждали. Более того, кто-то, возможно, даже успел меня похоронить.

Во дворе уже суетились. Первым меня заметил Себастьян Чак, он выскочил из конюшни, оправляя рубаху, и замер на месте, вытаращив глаза.

— Себастьян! — крикнул я, спрыгивая с лошади. — Видать, ты не рад моему приезду? Как идут дела в моё отсутствие? Не разорили ли вы ещё мою асьенду и не пошли ли по миру мои пеоны за месяц, пока я отсутствовал?

Себастьян опомнился, расплылся в той самой хитрой улыбке, которую я так хорошо знал, и бросился ко мне.

— Сеньор! Живой! А мы уж думали… — Он осекся, поймав мой взгляд, и тут же затараторил. — Всё в порядке, сеньор! Пеоны работают, урожай собираем, Рико делами заправляет, падре Лукас службы ведёт, дон Херардо всё по митральезе убивается…

Из дверей главного дома уже выходили остальные. Падре Лукас — коренастый, с густой седой бородой, перекрестился, увидев меня, и зашептал благодарственную молитву. Старый артиллерист дон Херардо, кряхтя, спустился с крыльца, опираясь на трость, и молча кивнул, в его глазах читалось уважение. А следом появился Рико, помощник управляющего, а теперь, по сути, сам управляющий, хотя без прав, без бумаг, только на честном слове и моём, так сказать, доверии.

— Сеньор! — воскликнул он, и в голосе его прозвучало такое облегчение, что я невольно усмехнулся.

— Все живы, все здоровы, — подвёл я итог, оглядывая собравшихся. — Это хорошо. А теперь, Себастьян, докладывай подробно. Что у нас с людьми? Сколько новых набрал? Готов ли отряд к отправке?

Себастьян переступил с ноги на ногу, и его лицо приняло довольно странное для него выражение.

— Сеньор, людей… пока немного. После того, как мы вернулись с ранеными и с вестью о многих погибших, не все хотят идти на войну. Но я нашёл… кое-кого. Пятнадцать человек. Мы с Херардо обучили их обращаться с оружием и дисциплине.

— Пятнадцать? — переспросил я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Я говорил, что нужно не меньше двадцати.

— Знаю, сеньор, — Себастьян не стал опускать голову, чувствуя свою правоту. — Но после того, как Диего Гомес сбежал и пропал в джунглях, а вы едва не погибли, люди боятся. Говорили, что вы всегда лезете в самое пекло и неминуемо погибните.

— А теперь? — я посмотрел на него в упор.

— Теперь, — Себастьян поднял глаза, и в них зажглась та самая хитрая искра, — теперь, когда вы вернулись, сеньор, они станут идти в очередь. Говорят, что вы из джунглей вышли живым, второй раз подряд и…

Я перебил его жестом.

— Третий раз я выхожу из джунглей, но это к моим вопросам к тебе не относится. Все раненые выжили?

— Да, сеньор. Педро⁈ Педро, покажись!

Из толпы собравшегося народа вышел Педро, с которым мы сражались в предпоследний раз в джунглях и которого я отправил подлечиться в асьенду вместе с Чаком.

— Сеньор, — начал он, — Слава Хесусу Кристо, все живы и почти здоровы. Все идут на поправку и благословляют вас.

— Хорошая новость, поправляйтесь и обучайте новых бойцов, они понадобятся мне в следующем месяце. Даю вам всем ещё два месяца, чтобы подлечится и обучить новых бойцов. Я их заберу, когда приеду в асьенду в следующий раз. А пока меня ждут новые дела.

— Сеньор, — спросил падре Лукас, подходя ближе. — Вы разве не останетесь?

— У меня другие дела, падре, — ответил я. — В Мериду надо съездить. С одним журналистом встретиться. Он должен мне кое-что объяснить. Переночую и утром поеду дальше.

Взгляды собравшихся скрестились на мне. В каждом из них читалось что-то своё: у падре Лукаса — тревога, у дона Херардо — любопытство, у Себастьяна — предвкушение, у Рико — облегчение, что хозяин вернулся, но вновь уезжает. А Пончо, стоявший чуть поодаль, молчал, и только в его глазах горел тот самый огонь преданности, который я так ценил.

— Пончо! — окликнул я его. — Ты остаёшься здесь поправлять своё здоровье. Поможешь с набором и обучением новых людей. Себастьян поедет со мной в Мериду.

— Но, сеньор… — начал было Себастьян.

— Не спорь, — оборвал я. — Ты мне нужен там. Ты знаешь город, знаешь людей. А здесь есть кому управлять.

Пончо кивнул на мои слова, и в этом кивке чувствовалась та самая собачья преданность, о которой говорил Кукулькан. Он не задавал вопросов, а просто выполнял приказы.

— Тогда отдыхайте, — сказал я, отпуская всех. — Завтра на рассвете выезжаем. В Мериду. Навестим одного мистера.

Утром, едва рассвело, наш маленький отряд направился в путь. Впереди ехал Пабло, за ним Кан Эк, после я, а сзади плёлся на своей лошади чем-то недовольный Себастьян.

— Сеньор, а почему вы не взяли с собой больше людей? — спросил он, поравнявшись со мной.

— Потому что, Себастьян, я еду не воевать, а ловить и допрашивать.

— Это как с тем полковником?

— Нет, полковник был наш человек, мексиканец, потому получил шанс и умер в бою. А этот — американец, да к тому же журналист вонючего пера, и скорее всего репортёр жареных новостей. С такими нужно держать ухо востро.

Я окликнул Кан Эка, который ехал чуть впереди.

— Кан Эк, а ты знаешь способы, что развяжут язык любому человеку?

— Огонь, вода и острое железо развяжут язык любому, Юм-Балам, — ответил индеец, не оборачиваясь.

— А ты что думаешь, Себастьян? — спросил я, глядя на своего недовольного спутника.

— Думаю, что соглашусь с этим индейцем, — Себастьян почесал затылок. — Но это может оказаться слишком грубо. Мы оставим следы. И он журналист, тем более, американец. Если об этом узнают власти, нам не поздоровится.

— Ну, властям надо ещё узнать об этом, но в целом ты, конечно, прав, Себастьян, — я повернулся к Кан Эку. — А скажи, не знаешь ли ты каких-нибудь снадобий, что могут разговорить человека без его желания?

Кан Эк немного задумался и ехал некоторое время погружённый в воспоминания. Я покосился на Пабло, который держался впереди, и дал знак Себастьяну поменяться местами с проводником. Когда это произошло, я повторил свой вопрос уже вблизи, придержав коня.

Кан Эк приблизил свою лошадь, которой управлял не очень ловко, и, поравнявшись со мной, негромко сказал.

— Есть одно средство, Юм-Балам. Его используют наши шаманы. Это настойка толоаче, она изготавливается из одного растения, что растёт повсюду. Оно очень ядовитое, поэтому делают её только шаманы и используют в ритуальных танцах. Если добавить его в воду, оно вызывает опьянение, а если в текилу, то от человека можно услышать всё, что он знает.

— Никогда не слышал о таком. Отличная новость! У тебя есть эта настойка? — обрадовался я.

— Нет, Юм-Балам, но я знаю это растение и умею делать настойку. Это несложно. Нам нужно только посетить ближайший сенот, найти алтарь алюксов и поискать вокруг. Оно всегда растёт где-то рядом с водой и даёт много сока. Но нам много и не надо, если нужно будет допрашивать.

— Да, много точно не надо. А ты сможешь рассчитать порцию, чтобы не отравить журналиста насмерть?

— Смогу, — Кан Эк помолчал и добавил. — Но ты можешь спросить об этом напрямую Кукулькана.

— Гм, возможно. Ладно. На пути нам должен повстречаться сенот, и не один. Как только остановимся на отдых, найди это растение и сделай из него вытяжку. Пузырёк у меня есть в походной аптечке, как и текила.

— Я сделаю, Юм-Балам.

— Хорошо. Ничего не говори об этом Пабло.

— Слушаюсь.

Как только Кан Эк отъехал, я невольно потёр шею, где едва заметный шрам от укуса неизвестного животного тускло белел на загорелой коже. В глаза он никому не бросался, но, если присмотреться, можно было разглядеть чёткий профиль Пернатого Змея, каким его любили изображать майя — с расправленными крыльями и раздвоенным языком, застывшим в вечном движении.

Палец сам собой провёл по этому рисунку, и на миг мне показалось, что под кожей что-то шевельнулось: то ли мышца, то ли что-то иное, неведомое, оставленное мне в дар или в наказание. Я отдёрнул руку. Не время предаваться ненужным размышлениям.

Дорога тянулась бесконечной лентой, уходя в утреннюю дымку. Редкие рощи какао-деревьев и сухого леса по бокам поредели, уступив место полям хенекена, чьи колючие ряды уходили к самому горизонту. Солнце поднималось всё выше, и воздух наполнялся той особенной тяжёлой духотой, какая бывает на Юкатане перед сезоном дождей. Даже ветер, что с утра освежал лицо, теперь стих, и от земли поднималось влажное марево, заставляя лошадей то и дело отфыркиваться.

— Кан Эк, — окликнул я проводника, — ты говорил про сенот. Вон в том лесном массиве он есть, я проезжал здесь в прошлый раз и видел его.

Индеец прищурился, оглядывая местность. Его глаза скользили по полям, вокруг участка, на который я указал, потом по изгибам невысоких холмов, и в этом взгляде читалось то древнее знание, которое не купишь ни за какие деньги.

— Да, я чувствую воду. Старые деревья всегда растут у воды. Сейба тянется корнями к сеноту, а её ветви — к небу. Так наши предки говорили.

— Сворачиваем.

Мы съехали с дороги и углубились в заросли. Сначала между стволами можно было проехать верхом, но чем дальше, тем гуще становилась растительность. Лианы цеплялись за одежду, ветки хлестали по лицу, и вскоре пришлось спешиться. Кан Эк шёл впереди, раздвигая кусты, я следовал за ним, ведя лошадь в поводу. Себастьян чертыхался, Пабло молчал, то и дело оглядываясь на темнеющую позади стену сухого леса.

Через четверть часа заросли расступились, открывая небольшую, поросшую мхом воронку. Сенот оказался неглубоким, но вода в нём казалась почти чёрной, отражая лишь редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь листву. Где-то в глубине, на отвесных стенах поблёскивали сталактиты, а у самой воды, на каменных выступах, виднелись следы древних подношений — истлевшие ленты, кусочки обсидиана, обломки глиняных сосудов, которые время превратило в труху.

— Много лет сюда никто не приходил, — тихо сказал Кан Эк, опускаясь на колени у края. — Смотри, Барра-Юм, алюксы всё ещё здесь.

Я посмотрел туда, куда он указывал. В расщелине между камней лежала маленькая глиняная фигурка-ягуар, вылепленная грубо, но с тем особым шармом, который майя умели придавать даже самым простым вещам. Рядом лежали несколько зёрен маиса и обломок обсидианового ножа.

— Сделаем подношение? — спросил я.

— Потом, — Кан Эк уже поднялся и двинулся вдоль берега, вглядываясь в растения у воды. — Сначала дело.

Он двигался медленно, внимательно, иногда останавливался, наклонялся, касался листьев, нюхал цветы. Себастьян привязал лошадей и сел в тени, Пабло привалился к дереву, закрыв глаза. Я же стоял неподвижно, глядя, как Кан Эк делает своё дело.

— Вот, — наконец сказал он, опускаясь на колени у корней старого дерева. — Толоаче.

Я подошёл ближе. Среди папоротников и лиан пробивался куст с крупными белыми цветами, похожими на трубы. Они уже начали увядать, но в самом центре несколько бутонов ещё держались плотно закрытыми, словно хранили какую-то тайну.

— Красивое, — заметил я, — и опасное.

— Всё красивое опасно, Юм-Балам, — Кан Эк осторожно, словно боясь повредить, вырвал растение с корнем, потом отделил стебли, листья и несколько цветков. — Женщины красивые, а сердце разбивают. Змеи красивые, а яд смертоносный. Так и здесь, но если знать, как взять — оно служит.

Пальцы его двигались быстро, уверенно. Видимо он делал это не в первый раз, и я видел в его движениях ту же сосредоточенность, что у лекаря или кузнеца, знающего свою работу до мелочей.

— Нужен сок, — пояснил он, выжимая из стеблей в подставленную ладонь мутноватую жидкость. — Свежий. Сушёное действует слабее, да и яд не так хорошо выходит.

Я достал из аптечки маленький стеклянный пузырёк, который нёс для лекарств, и протянул ему. Кан Эк осторожно перелил в него сок, процедив сквозь чистую тряпицу, оторванную от моего платка. Жидкость имела бледно-жёлтый, почти прозрачный цвет, но запах от неё шёл резкий, травяной, с чем-то сладковатым и тревожным.

— Этого хватит? — спросил я, глядя на пузырёк.

— Хватит, Юм-Балам, — ответил индеец, закупоривая его и протягивая мне. — Несколько капель в текилу, и человек скажет всё. Если добавить больше, то он уснёт. Если слишком много, уснёт и больше не проснётся.

— А для нашего журналиста сколько?

— Четыре капли. Потом ещё две, если понадобится. Не больше. — Кан Эк помолчал и добавил. — Если дать больше, сердце может остановиться. Это растение не любит, когда им злоупотребляют.

Я спрятал пузырёк за пазуху, рядом с флягой с текилой, и мы вернулись к лошадям. Кан Эк оглянулся на сенот, что-то прошептал на своём языке и перекрестился по-своему, по-индейски, касаясь пальцами лба, губ и груди, а потом бросил в воду несколько зёрен маиса, которые достал из-за пазухи.

— Алюксам, — пояснил он, заметив мой взгляд. — За то, что не прогнали нас. И за то, что дали растение. Они любят подношения, а ещё любят, когда их благодарят.

Себастьян поднялся, отряхивая штаны.

— Ну что, сеньор, наелись колдовства? Теперь-то поедем?

— Едем, — кивнул я, вскакивая в седло.

Мы выбрались на дорогу, и я снова почувствовал за пазухой пузырёк с мутной жидкостью. Мысли крутились вокруг предстоящей встречи. Журналист не заподозрит ничего, если Пабло предложит ему выпить, главное, чтобы Пабло на это согласился, но думаю, что вопрос продумать можно. Американец считает себя умнее всех этих диких мексиканцев, и наверняка не откажется от хорошей текилы или виски. Особенно, если ему скажут, что дело сделано, и он может праздновать победу.

Перед самой Меридой мы заехали в придорожную такуэрос — довольно захудалое место с плохой крышей и таким же хозяином, где пахло перегаром и жареной фасолью. Но крыша над головой и тёплая лепёшка сейчас оказались важнее любого комфорта, да и искать другую мне просто было лень.

Я велел отдыхать, сам же вышел во двор, глядя на заходящее солнце, которое пробивалось сквозь рваные тучи тонкими багровыми полосами. Завтра мы будем в Мериде. И я встречусь с посредником человека, который хотел моей смерти, или не завтра, а послезавтра, неважно. Важно, что я опять вышел на правильный след, и теперь стоит задуматься, как использовать журналиста по полной программе, потому как он расскажет мне всё, что знает. А потом… потом предстоит разговор с тем, кто стоит за ним. Но это уже совсем другая история.

Я вернулся в общую комнату. Кан Эк сидел в углу, подобрав под себя ноги, и не сводил глаз с Пабло. Себастьян уже храпел на своей лежанке, укрывшись с головой старым одеялом. А сам Пабло, замотанный, бледный, смотрел в потолок, и в глазах его читалась та же смесь страха и надежды, что и раньше.

— Не спится? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Не знаю, сеньор, — подавленно ответил он. — Думаю, о том, что ждет. Если всё получится… если вы не убьёте меня… что я буду делать?

— А ты чего хочешь? — я смотрел на него спокойно, без угрозы.

— Не знаю, — повторил он. — Раньше я хотел денег. Много денег. Купить землю, дом, жениться… А теперь… теперь я не знаю.

— Война меняет людей, Пабло, — я поднялся. — Отдыхай. Завтра всё решится.

Он кивнул и закрыл глаза. Я лёг на свою лежанку, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной. Но сон не шёл. В голове крутились мысли об Эвансе, о журналисте, о том, что я скажу, как стану действовать.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию спящих, и на самой границе сознания снова услышал тот знакомый скрежещущий звук. Кукулькан. Он здесь, рядом, только в моей голове.

— Завтра, — прошептал я одними губами. — Завтра я сделаю первый шаг.

Ответа не последовало. Только тишина и далёкий шум дождя за стенами такуэрос.

Утро встретило нас серым небом, когда мы выехали за ворота придорожной гостиницы, и как только солнце поднялось над горизонтом, вдали показались белые стены Мериды. Город просыпался: лавочники открывали ставни, разносчики выкрикивали цены, индианки в ярких уипилях спешили на рынок. После зелёного ада джунглей этот шум, эти запахи, эта суета казались почти родными.

Я придержал коня, пропуская вперёд Пабло.

— Ты знаешь, где гостиница «Дель Монте»?

— Нет, сеньор, — ответил он, и в голосе его прозвучала неуверенность. Он оглянулся на меня, и в глазах его мелькнула тревога, он боялся, что я сочту это признаком обмана.

— Плохо. Но ничего, я знаю, и проведу тебя туда, — я помолчал, прикидывая, как лучше действовать. — Сейчас мы оставим лошадей в одной из гостиниц, вместе с Себастьяном, и пойдём с тобой. Узнаем, на месте ли журналист. Ну, а дальше по обстоятельствам. Сегодня, я думаю, ничего не получится, так что, договаривайся на завтра встретиться в кафе или в порту, или в парке. В номер к нему не ходи, чтобы тебя не запомнили. Если он захочет куда-то пойти, соглашайся, но не слишком охотно. Торгуйся за увеличение суммы гонорара.

Пабло кивнул, и я заметил, как он сжал поводья сильнее. Его раненая рука лежала на луке седла неподвижно, и он старался не делать лишних движений. Мы свернули с главной улицы и въехали в узкий переулок, где я знал одну недорогую гостиницу — «Ла Эсперанса», с которой имел дело раньше. Здесь не задавали лишних вопросов и брали плату вперёд. Себастьян остался с лошадьми, получив наказ сидеть тихо и не высовываться.

— Смотри за Пабло, — сказал я Кан Эку, отводя его в сторону. — Если он попробует улизнуть… не дай ему уйти далеко.

— Понял, Юм-Балам, — Кан Эк кивнул, взявшись за кобуру, где лежал подаренный мной револьвер. — Я с него и так не спускаю с глаз.

Мы с Пабло двинулись пешком. Я шёл чуть впереди, он за мной, стараясь держаться в тени. Мерида жила своей обычной жизнью: разносчики выкрикивали цены, женщины в ярких платьях торговали фруктами, дети гоняли обручи по мостовой. Никто не обращал на нас внимания, и это было хорошо.

Гостиница «Дель Монте» оказалась в центре, на улице, выходящей к небольшому скверу. Белое двухэтажное здание с коваными решётками на окнах и вывеской, которую я заметил ещё издали. У входа стояли два фикуса в кадках, а на ступенях сидел мальчишка, чистивший обувь какому-то толстому сеньору.

Я остановился в тени арки напротив.

— Вон туда, — кивнул я. — Заходи, спроси сеньора Лесли. Если его нет на месте, то узнай, когда вернётся. Если есть — договорись о встрече на завтра. Скажешь, что дело сделано, что хочешь получить остаток. Но не торопись, пусть он сам назовёт время и место. Соглашайся на всё, только не на встречу в номере. Понял?

— Понял, сеньор, — Пабло сглотнул и, поправив на плече сумку с находящимся внутри одним из моих подарочных револьверов, направился к дверям гостиницы (Да, в последний момент я передумал и решил, что лучше показать револьвер, а не винчестер, тем более, что оба у меня с собою).

Я прижался спиной к стене, чувствуя шершавый камень. Время потянулось медленно. Я перебирал в уме, что скажу журналисту, когда он попадётся мне в руки, как стану задавать вопросы, как буду следить за реакцией. Пузырёк с настойкой надёжно лежал за пазухой, и я то и дело проверял его наличие.

Минут через десять Пабло вышел. Он шёл неторопливо, даже вяло, но я заметил, как его глаза шарили по сторонам, выискивая меня. Я подал знак, и он свернул в переулок.

— Ну?

— На месте, сеньор, — тихо сказал он, оглядываясь, — он в номере. Я спросил у портье, тот позвал его. Когда журналист спустился, мы поговорили в вестибюле. Он очень обрадовался, увидев револьвер. Сказал, что ждал вестей и уже начал волноваться, к тому же, он видел, что я ранен. Это укрепило его в доверии к моим словам. Деньги, говорит, у него при себе.

— Где встреча?

— Завтра в полдень, в кафе «Портал дель Соль», на площади. Сказал, что там тихо и можно спокойно поговорить.

— В полдень, — повторил я, — это хорошо. Днём на площади много народу, не решится на глупости. А номер он не предлагал?

— Нет, сеньор. Сказал, что хочет увидеть подтверждение, а потом уже отдать деньги.

— Ладно, — я хлопнул Пабло по здоровому плечу. — Ты молодец. Теперь возвращаемся. Завтра утром ещё раз всё обговорим.

Мы двинулись обратно. Я шёл, не оглядываясь, и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Журналист здесь и ждал встречи. Пусть думает, что всё идёт по его плану, но планы могут меняться. Жизнь такая вещь, что лучше иметь в виду, что всё изменится в любой момент. Кто-то обязательно предаст или струсит, или сглупит… Расслабляться ой как рано, да и толком я ещё ничего не продумал. Пойду-ка куплю бутылку виски на завтра в угощение.

Над Меридой сгущались сумерки. Колокола собора отбили вечернюю молитву, и их звон разнёсся над крышами, смешиваясь с запахами жареного мяса и дыма. Где-то играла музыка, слышались женские голоса. Город жил своей жизнью, не подозревая о том, что в его тихих переулках решается судьба одного американского журналиста.

Я усмехнулся своим мыслям и ускорил шаг. Завтрашний день обещал стать интересным.