Полковник Диего Моралес задумался над коротким письмом, адресованным падре Антонио. Текст касался одного интересного юноши-идальго, который пропал в джунглях почти три месяца назад, выполняя деликатное задание, порученное его отряду.
Полковник вздохнул. Жаль терять столь перспективного юношу, которого не грех было представить к первому офицерскому званию. Но прошёл месяц, потом второй, вот уже заканчивается третий, а от него нет никаких вестей. Никто из его отряда не вернулся и, скорее всего, уже не вернётся.
Десять его людей, оставшихся в Вальядолиде с митральезой, истратив последние деньги, начали буйствовать, требуя оплаты. Их прикомандировали к одному из батальонов, в составе которого они поучаствовали в небольшой стычке с индейцами, в результате чего потеряли двоих ранеными. После этого полковник решил их не трогать, подождать ещё пару месяцев, а затем уже окончательно решить их будущее, предварительно экспроприировав митральезу. Жаль идальго, но что поделаешь.
Полковник отложил перо, откинулся на спинку кресла и потёр усталые глаза. За окном штаба сгущались сумерки, и Вальядолид погружался в привычную вечернюю суету: где-то лаяли собаки, слышались пьяные выкрики солдат, звенели гитары. А он сидел в душном кабинете и думал о юноше, которого, вероятно, уже сожрали джунгли.
— Жаль, — повторил он вслух, словно проверяя слово на вкус. — Действительно жаль.
Он вспомнил их последнюю встречу: молодой, с цепким взглядом, не по годам серьёзный. Такие или погибают молодыми, или доживают до седин в больших чинах. Но джунгли не щадят ни молодых, ни старых. Там каждый куст может стать могилой, а каждая тень смертью. А он ведь предупреждал его…
Полковник развернул письмо, перечитал его ещё раз. Короткие строки, написанные сухим канцелярским языком, не передавали всей глубины потери. Просто констатация факта: отряд пропал, командир не вернулся, снаряжение утеряно. Но для падре Антонио эти строки значили больше, чем для любого другого. Ведь старый настоятель возлагал на этого юношу большие надежды.
— Надежды, — усмехнулся Моралес. — Все мы на что-то надеемся.
Он свернул письмо, запечатал сургучом и поставил печать. Завтра же рано утром гонец отправится в Мериду. А пока можно забыть об этом деле, как забывают о многих других, не принёсших результата.
Однако когда он вышел на крыльцо штаба и вдохнул вечерний воздух, напоённый ароматами цветущих деревьев и пыли, мысль о пропавшем идальго не отпускала. Где-то там, в глубине сельвы, может, ещё тлеют костры его отряда. А может, уже ничего и не тлеет, м-да…
— Чёртова война, — пробормотал полковник и зашагал в сторону гостиницы, где его ждал ужин и бутылка текилы.
Война есть война, и на ней всегда есть место потерям.
Альберто Вальдеромаро совсем закрутился в делах провинции и на время забыл о собственном племяннике. Вестей от него не поступало довольно долго и, думая, что парень воюет и ему не до писем, Вальдеромаро не тревожился, пока не пошёл четвёртый месяц отсутствия вестей от идальго. За это время вокруг асьенды Чоколь стали нарастать противоречивые события, причём не только вокруг неё, а тут и приглашение к падре Антонио подоспело.
Вот и сидел сейчас в своём кабинете сеньор Вальдеромаро, перебирая бумаги, но мысли его при этом витали очень далеко от лежащих перед ним документов. Дон Вальдеромаро не хотел признаваться себе, что с племянником что-то случилось, но тревога уже закралась в душу. Четыре месяца — слишком долго для глубокой разведки, даже той, которая выпала на долю его племянника.
Дон Альберто отложил отчёт о поставках сизаля, подошёл к окну и задумался. Мерида утопала в вечерней прохладе, где-то вдалеке слышался колокольный звон, призывая верующих к благодарственной молитве, но этот мирный пейзаж не успокаивал, а лишь подчёркивал напряжение, которое нарастало вокруг асьенды Чоколь.
Сначала пошли слухи, что пеоны начали роптать: мол, хозяин бросил их, землю отдал в аренду, а сам пропал. Потом вновь появились люди Эванса, пошла возня с документами, вновь оказался подан иск в суд о признании долгов и отчуждении земель асьенды Чоколь в пользу мистера Эванса. Дело пошло на следующий круг, и итог его пока не представлялся понятным.
Кроме того, адвокат мистера Эванса начал выведывать, кто сейчас управляет имением. А недавно и вовсе случилась стычка: неизвестные попытались угнать скот, но охрана, оставленная Эрнесто, легко отбила все притязания. И вот теперь поступило приглашение от падре Антонио, а старый настоятель не любил беспокоить по пустякам.
Дон Альберто вздохнул, взял со стола тяжёлую трость и направился к выходу. Экипаж уже ждал у крыльца. «В монастырь Сан-Франциско», — бросил он кучеру и всю дорогу думал о том, что скажет падре. Возможно, у того есть новости об Эрнесто, или он хочет обсудить странные события вокруг асьенды. В любом случае разговор предстоял нелёгкий.
Монастырские ворота открылись перед ним без лишних вопросов. Брат Хуан, молчаливый служка в грубой коричневой рясе, провёл дона Альберто по прохладной галерее, где в нишах мерцали глиняные лампады, а из сада доносился запах влажной земли и увядающих гардений. В келье настоятеля пахло воском, старым деревом и ладаном, тем особенным, густым ароматом, который въедается в камень на десятилетия.
Падре Антонио сидел в резном кресле у узкого стрельчатого окна. За его спиной сгущались меридские сумерки, и последние лучи солнца золотили верхушку колокольни. Он перебирал янтарные чётки, каждая бусина которых была выточена из окаменевшей смолы, привезённой из Веракруса ещё в давние годы. Увидев дона Альберто, настоятель кивнул и указал на стул с высокой спинкой, обтянутый потёртой кожей.
— Садись, Альберто, — сказал он глуховатым, но спокойным голосом. — Разговор будет долгим.
— Вы что-то узнали об Эрнесто? — спросил дон Альберто, опускаясь на стул и не скрывая тревоги. За окном кричали вечерние птицы, где-то на площади заиграла шарманка, нагнетая привычный шум Мериды, который сегодня казался особенно назойливым.
— И да, и нет, — ответил падре, и его пальцы на мгновение замерли. — Вестей от него нет, но я получил письмо от полковника Моралеса. Он пишет, что Эрнесто пропал в джунглях, и вот уже четвёртый месяц от него нет никаких вестей. Боюсь, что он погиб.
— Надеюсь, что нет, — дон Альберто провёл ладонью по уставшему лицу. — Малыш Эрнесто стал слишком жёстким и умелым типом, чтобы так просто сдаться судьбе. Я не верю, что он погиб, нужно подождать. Может, он попал в плен к индейцам или, наоборот, скрывается от них в джунглях, заблудился, или рыщет в поисках поживы. Он стал другим и так просто не сдастся.
— Может быть, — кивнул падре, продолжая в глубокой задумчивости перебирать чётки. Масляная лампа на столе бросала жёлтые блики на его хмурое лицо, на потемневшее распятие в углу, на грубые известняковые стены, помнившие ещё первых францисканцев. — Что думаешь насчёт его асьенды?
— Трудно что-то сказать определённо, — дон Альберто поднялся, прошёлся по келье, остановился у окна. Внизу, во дворе, монахи уже зажигали вечерние свечи. — Но я уже знаю, что у мистера Эванса появились очень влиятельные друзья в Мехико, и с этим трудно что-то поделать. Мы не сможем защитить юношу, если американец подключит весь чиновничий аппарат. Они сожрут имение и даже не подавятся.
— Возможно, — падре Антонио подался вперёд, и его тень выросла на стене. — Но и на них можно найти укорот. Это наша земля. Начнут с асьенды Чоколь, а закончат церковными землями, коих и так осталось немного, и это окажется только начало. Что стоит разорить мелких землевладельцев и отнять у них земли? А после мелких начнётся черёд и крупных.
— Падре, вы утрируете, — дон Альберто покачал головой, но голос его не звучал достаточно уверенно.
— Возможно, Альберто, возможно, — старый настоятель откинулся в кресле, и чётки тихо звякнули о подлокотник. — Но я многое повидал в этой жизни и знаю, как мыслят подобные дельцы. Даже то, как он взялся за Эрнесто и его землю, показывает, насколько важно для него не уступить и прогнуть де ла Барра. У него не получилось в первый раз, он повторил попытку, она не увенчалась успехом, он сделал третью, она также провалилась, и всё равно он продолжает упорствовать в своём стремлении всё переделать под себя и захватить чужую землю, не считаясь с финансовыми потерями. А потерял он уже достаточно, поверь мне. И тем не менее…
— Да, это так, — дон Альберто вздохнул, и его взгляд упал на старый образ Богоматери, висевший в углу. — Но я всё равно считаю, что рано или поздно он отступится, и все документы на асьенду у Эрнесто в порядке. Она охраняется хорошо, её есть кому охранять. Кроме того, я сейчас подозреваю, что Эрнесто сделал это не просто так. Он оформил почти всю свою землю в краткосрочную аренду пеонам, и я не удивлюсь, если из краткосрочной она может превратиться в долгосрочную. И тогда сеньору Эвансу придётся судиться не только с хозяином асьенды, но и с его многочисленными арендаторами, а это чревато…
— Возможно, — падре Антонио поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на темнеющее небо, где уже загорались первые звёзды. — А возможно, зная, кто его прикрывает, Эванс наплюёт на них. В любом случае, без Эрнесто мы ничего не решим, а он пропал в джунглях и, боюсь, что пропал навсегда.
— Он вернётся, падре, вот увидите! — дон Альберто произнёс это с такой убеждённостью, что на миг даже старый настоятель поверил.
— Что же, Альберто, — падре Антонио повернулся к нему, и в тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из того же известняка, что и стены монастыря, — нам остаётся только верить и молиться за него.
— А что говорит адвокат Педро Ганадо? — спросил дон Альберто, не сводя глаз с настоятеля. — От него есть какие-то сведения или он отказался помогать вам, падре?
— Нет, не отказался, — падре Антонио сцепил пальцы, и чётки тихо звякнули. — И кое-что проясняется, но пока только лишь подтверждает то, что мы и без него знаем. Больше ничего.
— Жаль, очень жаль, — дон Альберто провёл ладонью по подбородку, где седина уже основательно смешалась с тёмными волосами. — А прижать его никак нельзя?
— Нет, — жёстко ответил отец Антонио, и в его голосе прозвучала та сталь, которая не раз заставляла умолкать самых говорливых его оппонентов. — Альберто, не лезь не в свои дела. Ты узнал достаточно для того, чтобы подготовиться самому и подготовить нынешнего губернатора. Тебе я могу сказать только одно: не вступай в прямое противостояние. Прикидывайся дураком и саботируй любые распоряжения. Отдавай путаные указания, требуй многие фунты самых разных бумаг, придирайся ко всему. Назначь специального чиновника из земельного комитета, чтобы он саботировал и запутывал все эти судебные и земельные тяжбы. Пусть будет много, очень много бумаг. Столько, чтобы мистер Эванс утонул в них и больше не смог сделать ни шага вперёд. Пока я не вижу никакого другого выхода.
Дон Альберто слушал внимательно, и по мере того, как падре говорил, на его лице проступало понимание. Падре предлагал старую, проверенную тактику: завалить противника ворохом бюрократических препонов, чтобы он завяз в них, как муха в говн… патоке. Эванс — американец, он привык к быстроте и эффективности, и к тому, что деньги открывают любые двери. Но во всей Мексике, как и на Юкатане, бюрократия оказывалась сильнее денег. Особенно если умело ею управлять.
— Я понял, падре, — произнёс дон Альберто, и в его голосе уже не чувствовалось прежней растерянности. — Так и сделаю. С завтрашнего же дня займусь этим. У меня есть один чиновник, старый крючкотвор, который тридцать лет сидит в земельном комитете и знает все лазейки. Он любит деньги, но ещё больше любит запутывать дела. Я дам ему свободу действий.
— Хорошо, — падре Антонио кивнул и впервые за весь разговор позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Только смотри, чтобы он не запутал нас самих.
— Не запутает, — заверил дон Альберто. — Я буду рядом.
За окном окончательно стемнело, и в глубине монастырского сада заухала сова, верная примета того, что ночь на Юкатане вступает в свои права. Воздух стал свежее, и из сада потянуло влажной прохладой, смешанной с ароматом ночного жасмина.
Дон Альберто перекрестился, низко поклонился настоятелю и вышел. Тяжёлая дубовая дверь бесшумно закрылась за ним, и в келье снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых часов на стене.
Падре Антонио ещё долго сидел у окна, глядя на звёзды и перебирая чётки. Мысли его текли тяжело, как ртуть, и все они были об одном: о мальчишке, который где-то там, в зелёном аду, боролся за свою жизнь, а возможно и за их общее будущее. Настоятель поднял глаза к небу, где над крышами Мериды загорались одна за другой далёкие звёзды, и прошептал.
— Господи, сохрани его. И дай нам сил не ошибиться.
Ответа не последовало. Только сова ухнула в саду в последний раз и замолкла, и ночь окончательно поглотила монастырь.
Мистер Эванс недолго пробыл на Юкатане. Он не смог найти молодого идальго и лично встретиться с ним: тот уехал обратно на войну и вскоре исчез в джунглях. Ждать, когда он вернётся или, наоборот, не вернётся, Эванс не собирался. Его присутствия требовали более важные дела. Отдав указания своим людям, он отправился в ближайший от столицы Юкатана порт Прогрессо, чтобы оттуда отплыть попутным пароходом прямиком в Нью-Йорк.
Все указания адвокату Педро Ганадо он озвучил, нанятым здесь же людям тоже. Даже не счёл нужным встретиться с губернатором: при хорошем раскладе тот долго в своём кресле не усидит, так что, незачем и тратить своё драгоценное время.
Оставался ещё нерешенным вопрос о том, что делать с провалившим задание журналистом Фрэнком Лесли. Учитывая, что первые две попытки предпринимались гораздо более серьёзными людьми, мистер Эванс решил не наказывать бестолкового Лесли слишком строго, а оставить его здесь в качестве постоянного наблюдателя для контроля. Заодно станет мониторить всё, что касается Эрнесто де ла Барра, когда тот появится. Главное — вовремя узнать о его смерти, чтобы форсировать отъём асьенды Чоколь. Дальнейшее уже останется делом техники.
Пусть мучается здесь на минимальной зарплате и работает на него, как проклятый, отрабатывая свой провал. А дальше посмотрим. Окажется полезен — получит больший оклад, если же нет — Эванс вышвырнет его на обочину жизни нищим и никому не нужным.
Закончив размышлять над судьбами чуждых ему людей, Эванс закурил сигару и задумчиво посмотрел на воды Атлантического океана. С шумом выдохнул густой ароматный дым, наблюдая, как ветер уносит его в сторону мексиканского берега. Всё же он своего добьётся, причём в этом году. Надо всего лишь немного подождать, а ждать он умеет.
Пароход мягко покачивался у причала, и где-то в трюме уже стучали паровые машины, готовясь к отплытию. Эванс докурил, бросил окурок за борт и направился к трапу. У входа в каюту первого класса его встретил стюард, почтительно поклонился и принял пальто.
— Когда отходим? — спросил Эванс.
— Через полчаса, сэр.
Банкир кивнул, вошёл в каюту и опустился в мягкое кожаное кресло у иллюминатора. Всё идёт по плану. Де ла Барра лишь временная помеха, рано или поздно джунгли его поглотят. А если нет, то когда он вернётся в обескровленную асьенду, его уже будут ждать судебные приставы и новый иск, подготовленный Ганадо.
Эванс усмехнулся и закрыл глаза. Пароход глухо загудел, и через несколько минут берег Юкатана начал медленно удаляться, тая в вечерней дымке. Вместе с ним исчезали и тревоги, связанные с этим проклятым полуостровом. В Нью-Йорке его ждали более привычные и предсказуемые битвы с конкурентами, с биржевыми индексами, в общем, с теми, кто не умел считать деньги. А здесь, в этой мексиканской дыре, пусть местные разбираются сами. Главное, что рычаги давления уже нажаты, и механизм запущен.
— До скорого, сеньор де ла Барра, — прошептал Эванс, глядя на исчезающую береговую линию. — Посмотрим, как ты выкрутишься на этот раз, сучий потрох… — и, пододвинув к себе коробку с сигарами, Эванс взял из неё самую тонкую, отчекрыжил кончик ручной секирой и, запалив толстую серную спичку из новомодного коробка, поджёг сигару.
С трудом раскурив и пустив к потолку густой клуб дыма, он вновь заглянул в иллюминатор, за которым покачивалась серо-зелёная волна, взбивавшая о борт парохода белую пену, тут же сползавшую вниз по его стенке.
Да, определённо у него получится, и он станет крупнейшем землевладельцем на Юкатане, а если нет, то просто станет монополистом, скупая сизаль чуть ли не прямо с его плантаций. Только так делаются большие деньги, только так…
Океан мерно шумел за бортом, и где-то далеко позади остались джунгли, сеноты, индейцы и молодой идальго, который даже не подозревал, что битва за его землю только начинается.
«Ты всего лишь пешка в большой игре серьёзных дельцов с Уолт-стрит, приятель, и твоя судьба давно решена другими», — мелькнула последняя мысль о далёком идальго, после чего мистер Эванс резко переключился на другие, гораздо более приятные воспоминания.