Наш отряд из четырнадцати человек, включая и меня, с неимоверным трудом продирался сквозь джунгли. За несколько дней мы забрались в такие дебри, где, казалось, сама земля пыталась нас поглотить. Я всерьёз опасался, что половина моих людей, да и я сам, станем жертвами не столько индейских пуль и стрел, сколько нападения хищников, ядовитых насекомых или змей. Каждый шаг давался с боем: лианы цеплялись за одежду, корни норовили вывернуть лодыжку, а над головой то и дело пролетали какие-то твари, издавая жуткие крики.

И всё же нам пока везло. Может, нас защищал Кукулькан, может, всё дело в банальной удаче и осторожности. Осторожности я научился давно, ещё на разминировании в прошлой жизни, а вот остальных приходилось постоянно одёргивать, чтобы они не встряли в неприятности. Педро, шагавший следом, то и дело сплёвывал сквозь зубы, ругая эту проклятую сельву, а молчаливый Кан Эк, как всегда, вёл нас вперёд, не обращая внимания на усталость. Пончо же, как мой верный телохранитель, шагал рядом со мной, что-то постоянно бормоча себе под нос, но так тихо, что я не разбирал слов.

Дорога оказалась долгой и тяжёлой, в какой-то момент мы приблизились вплотную к побережью, продираясь сквозь мангровые заросли по самому их краю. Это оказался совершенно иной мир, не похожий на привычные джунгли. Здесь мы не чувствовали твёрдой почвы под ногами. Вместо неё вокруг простиралась кишащая органикой жижа, вязкая, как патока, которая хлюпала под сапогами, норовя стянуть их с ног и засосать на глубину. Каждый шаг требовал невероятных усилий: нога уходила в грязь по щиколотку, а то и по колено, и вытаскивать её приходилось с глухим чавкающим звуком.

Наверное, это грязь больше всего напоминала грязь озера Сиваш, вот только здесь не имелось ни много соли, ни песка, да и воздух не являлся целебным. Зато здесь хватало мелких ракообразных, рыб, ядовитых насекомых, птиц, жрущих всё это великолепие и живущих на верхушках мангровых деревьев, и, конечно же, хуже всего здесь переносилась просто невообразимая влажность. Не хотелось бы здесь сдохнуть, сожрут плоть быстро, но вот сам факт душу не грел. Поганое местечко…

Вокруг, куда ни глянь, возвышались на причудливых, переплетённых надводных корнях красные мангры. Их ветви сплетались в непроходимый шатёр, пропускающий лишь редкие, дрожащие лучи тропического солнца, которые превращали воду в чёрное зеркало с плавающими на поверхности опавшими листьями и гниющими остатками.

Воздух, тяжёлый и влажный, был пропитан сладковатым запахом гниения и соли; его буквально можно было резать ножом. В этом влажном мареве кружились тучи москитов, и каждый вдох приносил с собой не только запах смерти, но и риск подхватить лихорадку. Прихваченная с собой текила мало помогала от них, а репеллентов ещё не производили, поэтому иногда мы почти умывались собственной кровью.

Мы пробирались по самому краю мангров, стараясь не углубляться в их сердце, где вода достигала пояса, а корни переплетались в непроходимые чащобы. Иногда нам встречались островки твёрдой земли в виде крошечных клочков суши, где можно было передохнуть, перевести дух и вылить воду из сапог, у кого они имелись. Но такие пристанища оказались редкостью, и мы двигались дальше, чувствуя, как силы тают с каждым часом.

— Кан Эк, сколько ещё? — спросил я, вытирая обильный пот с лица.

— До сенотов? — переспросил он, не оборачиваясь. — Два дня, если так идти. Может, больше.

— А если быстрее?

— Нельзя быстрее, Юм-Балам. Здесь каждый шаг, как битва. Если упадёшь в эту жижу, не выберешься.

Я оглянулся на своих людей. Они шли молча, сосредоточенно, но по их лицам я видел, что они на пределе. Педро, который иногда отпускал шутки даже в самых трудных ситуациях, теперь только матерился и с ненавистью смотрел по сторонам. Даже Кан Эк, привыкший к сельве, двигался медленнее обычного, то и дело проверяя, не отстал ли кто.

Я жалел, что у нас нет лодки, хотя и лодка здесь бы не помогла, так как уровень воды оказался слишком мелкий, а корни и ветки превратили бы плавание в кошмар. Оставалось только идти, переставляя ноги, продираться сквозь лианы и уворачиваться от низко свисающих сучьев, на которых в любой момент могла оказаться ядовитая змея или мохнатый паук.

К вечеру мы нашли небольшое возвышение, илистое, поросшее редкой травой, но достаточно твёрдое, чтобы разбить лагерь. Люди падали на землю, не в силах говорить. Я приказал разжечь костёр, но Кан Эк покачал головой.

— Нельзя, Юм-Балам. В манграх костёр видно далеко. Лучше сухой паёк и холодная вода.

Я не стал спорить. Мы поели молча, сидя в темноте, и я выставил караульных. Ночь в манграх оказалась ещё страшнее, чем день. Всё вокруг шуршало, вздыхало, хлюпало. Где-то в глубине раздавались крики, похожие на человеческие, но Кан Эк сказал, что это ночные птицы. Я ему верил, но всё равно спал с револьвером в руке.

На рассвете мы двинулись дальше. До трёх сенотов оставалось ещё больше суток пути, но я чувствовал, что мы на правильном пути. Где-то там, впереди, скрывались контрабандисты с оружием. И мы их обязательно найдём, су… карамба!

Последние сутки до этих проклятых всеми белыми людьми трёх сенотов больше напоминали хождение по минному полю посреди простреливаемого со всех сторон участка местности. Каждый шаг мог стать последним, и не от пули, а от укуса какой-нибудь твари, притаившейся в корнях мангра.

Пару человек всё же укусили: у одного распухла рука до самого плеча, другой хромал, зажимая окровавленную лодыжку. Их пришлось буквально волочить на себе, не забывая при этом посматривать по сторонам. Пончо, сам едва державшийся на ногах, взвалил на плечо винтовку раненого и тащил её как бревно, чертыхаясь сквозь зубы. Я тоже забрал у одного из них груз, прибавил к своему и понёс на плечах, то и дело поминая карамбу, но идя вперёд с железной уверенностью человека, пережившего в своей жизни и не такие испытания.

Благо дорога, выбранная Кан Эком, оказалась настолько малопосещаемой, что мы на ней так никого и не встретили. Впрочем, я уже начал сомневаться, что этот путь вообще являлся хотя бы тропой. Скорее, это звериный переход, которым пользовались разве что кабаны-пекари да ягуары, да и те, наверное, обходили эти гиблые места стороной.

Воздух здесь стоял такой, что, казалось, можно его зачерпнуть ложкой. Вокруг, куда ни глянь, возвышались на причудливых, переплетённых надводных корнях красные мангры. Здесь всё дышало лихорадкой, Боже упаси её здесь подхватить! Каждый раз, когда эта мысль приходила мне в голову, я прикладывался к деревянной фляге с текилой, настоянной на коре хинного дерева, и не ради опьянения, а ради здоровья, гм. В этой вязкой, как патока, жиже, то и дело что-то всплескивало, шуршало и вздыхало, словно сам лес переваривал нас, ещё живых.

Везде сновали крохотные и довольно большие крабы, резали стволы деревьев чёрные устрицы, готовые порезать и всё, что касалось их, в том числе и наши тела. Я сам распорол об одну из них рукав своей парусиновой куртки, долго ругался, но толку-то⁈

Наше оружие стало покрываться ржавчиной, несмотря на все предосторожности. Я больше, чем уверен, что, если не моё трепетное отношение к винтовкам и револьверам, их бы давно уже никто не чистил. А так, каждый вечер, на коротких привалах, люди, собравшись в круг, мазали стволы маслом и тщательно протирали, убирая на время движения в парусиновые чехлы, которые я специально выдал каждому из всех, кто шёл со мной. Без этих чехлов оружие превратилось бы в груду проржавевшего железа всего лишь за пару дней, особенно, если его не смазывать обильно маслом.

Но всё когда-то кончается. Закончились и проклятые мангровые болота, оставив нам в качестве воспоминаний распухшие от укусов москитов лица, запревшие от повышенной влажности ноги и расползающуюся прямо на нас одежду. Мы вышли на твёрдую землю, и это было похоже на возвращение из преисподней. Люди падали на траву, не в силах идти дальше. Я не торопил. Мы заслужили отдых.

— Кан Эк, — позвал я индейца, который, казалось, вообще не чувствовал усталости, если не приглядываться к нему. — Где эти три сенота?

— Близко, Юм-Балам, — ответил он, указывая рукой в сторону, где лес становился реже, а между стволами угадывались просветы, — за тем холмом. Если идти без остановки, через полдня или даже меньше мы окажемся на месте.

Я оглядел отряд. Четырнадцать человек, из них двое укушенных, но на ногах. Все измотаны до предела, но глаза горят мрачной решимостью, не у всех, правда, но куда им теперь деваться? Дорогу назад знает только Кан Эк и я, я плохо, он хорошо, без нас им не вернуться обратно, а остаться здесь навсегда никто не захочет. Я невольно улыбнулся своим мыслям, чем вызвал удивление у своих солдат.

Пусть себе думают, что я даже в такой ситуации могу радоваться, или наоборот, что я сумасшедший, и то, и другое будет только работать на мой авторитет. В одном случае, на авторитет правильный, а в другом — на мрачный, ну да пусть терпят, их жизнь теперь полностью в моих руках, и я несу за них ответственность. И я выведу их отсюда, обязательно выведу, что бы они там себе не думали…

— Отдыхаем полчаса, — скомандовал я. — Проверить оружие, перекусить, напиться, но не текилы. Потом выступаем. Идём тихо, как тени. Если там кто-то есть, мы должны услышать их раньше, чем они нас.

Люди зашевелились, доставая фляги и еду. Я отошёл в сторону и принялся рассматривать холм, за которым, по словам Кан Эка, находились недалеко три сенота. Место глухое, поросшее густым кустарником. Идеальное для засады и для тайника.

— Кан, — позвал я снова, — ты уверен, что контрабандисты пойдут именно сюда?

— Других мест нет, — ответил он. — Здесь вода, здесь можно спрятать товар, а в случае опасности сразу уйти в мангры. И отсюда рукой подать до границы с Белизом. Там их уже будут ждать.

Я кивнул. Логика в этом есть.

Полчаса пролетели незаметно. Мы поднялись и двинулись к сенотам, стараясь ступать как можно тише. Винтовки у всех наготове, револьверы на взводе. Впереди шёл Кан Эк, за ним я, потом остальные. Раненых поставили в середину, чтобы они не отстали.

Холм оказался невысоким, но крутым. Мы взобрались на него и замерли. Внизу, в небольшой ложбине, виднелись три тёмных провала: те самые сеноты. Вода в них казалась почти чёрной, непроглядной, а вокруг ни души.

— Так, оставайтесь пока здесь и занимайте оборону, — скомандовал я. — Педро, ты за старшего. Кан Эк и Пончо, за мной, — и мы начали спускаться к сенотам.

Пологий склон, по которому мы спускались к одному из сенотов, оказался влажным и скользким, словно язык гигантского ящера. Тропический лес вокруг буйствовал с особой, первобытной силой. Толстые корни древних деревьев, похожие на спрутов, впивались в камень и уходили в темноту, а их кроны сплетались в непроницаемый шатер наверху, пропуская лишь редкие дрожащие лучи солнца. Крики невидимых обезьян-ревунов и пронзительные трели попугаев ара разрывали тишину, создавая ощущение, что за нами наблюдает сам древний лес.

Мы спустились и замерли у самого края первого из сенотов. Огромный провал уходил вниз на добрых двадцать метров, обрываясь отвесными стенами из пористого известняка. На дне, в глубокой чаше, покоилась вода, совершенно неподвижная, черная и бездонная, как остывшая лава. Она выглядела абсолютно непрозрачной, и этот вязкий мрак, скрывавший глубины, внушал настоящий мистический ужас. Дальше виднелся ещё один, почти таких же размеров, а за ним следующий, к которому мы так и не подошли.

За ними, покрытая сверху до самой земли густой растительностью, замерла наполовину разрушенная небольшая пирамида, рассмотреть которую издалека было весьма трудно. А вот сеноты лежали, как на ладони, храня свои мрачные тайны.

Здесь, в этом святилище, индейцы майя когда-то приносили жертвы своему богу дождя, бросая в черную воду золотые украшения и юных дев. С тех пор прошли столетия, но казалось, что сама тишина, повисшая над этим местом, пропитана кровью и древними тайнами.

— Вот они, — прошептал Кан Эк, и его голос эхом разнесся над безмолвной водой, отражаясь от каменных стен, — три сенота. Место, где смыкаются миры. Нам нельзя задерживаться здесь надолго. Это место не любит живых.

Три карстовых провала зияли в известняковой плите земли, как три огромных раскрытых рта, уходящих в самое сердце полуострова. Сеноты, или dzonot, как называли их майя, что значит «пещера с водой», являлись для них не просто источниками пресной воды. Они считались священными вратами в подземный мир, в Шибальбу, где, по преданиям, бродят боги и души умерших.

Мы молча отошли от края и начали занимать позиции. Время тянулось медленно. Солнце клонилось к закату, окрашивая листву в багряные тона. Внизу, у кромки воды, никто не появлялся. До позднего вечера ложбина оставалась пустой. Лишь тени становились длиннее, да крики обезьян постепенно стихали, уступая место вечерней тишине.

Мы двинулись вдоль края сенотов, обшаривая окрестности. Я внимательно осматривал каждый куст, каждую расщелину в камнях, каждую тропинку, что вела к воде. Хотелось найти хоть какой-то след, хоть намёк на то, что контрабандисты бывали здесь раньше или скоро должны появиться. Но тщетно.

Кан Эк бесшумно скользил между стволами, то и дело останавливаясь, прислушиваясь, вглядываясь в темноту. Но и он не находил ничего.

— Пусто, Юм-Балам, — наконец сказал он, когда мы вернулись к месту, где остальные уже разжигали костёр. — Следов нет. Свежих, по крайней мере. Может, они передумали? Может, нас ждут в другом месте?

— Пусто, — вслед за ним прошептал Пончо, и в его голосе послышалось разочарование.

— Пока пусто, — ответил я, — но это не значит, что они не придут. Занимаем позиции. Ждём. И нужно разведать всё здесь, но не сейчас, чуть позже, когда поймём, что нас никто не опередил. Идём обратно.

Поднявшись на холм, мы рассредоточились по его склонам, замаскировавшись в кустах и за камнями. Я лёг за большим валуном, откуда просматривалась вся ложбина. Солнце клонилось к закату, и тени становились длиннее. Время тянулось медленно.

— Кан, — тихо спросил я, когда прошло не меньше часа, — они точно придут?

— Точно, Юм-Балам, — так же тихо ответил он. — Чует моё сердце, но когда, не знаю.

— Ладно, поднимаемся обратно на холм и разбиваем лагерь, — распорядился я. — Ищем удобную площадку для ночлега, как говорится: «На бога надейся, а сам не плошай».

Ночь опустилась на джунгли быстро, как это всегда бывает в тропиках. Костёр развели небольшой, почти не дающий дыма, чтобы не привлекать внимания. Люди поели сухого пайка и начали устраиваться на ночлег. Я сел у костра, прислонившись спиной к камню, и долго смотрел на огонь. Мысли путались. Что, если контрабандисты действительно прошли другой дорогой? Что, если они уже успели пройти? Что, если мы зря мучились в этих проклятых манграх?

— Не спится, Юм-Балам? — тихо спросил Кан Эк, подсаживаясь рядом.

— Не спится, — признался я. — Думаю. Всё ли правильно мы делаем?

— Всё правильно, — ответил он без тени сомнения. — Просто они задерживаются. Может, погода помешала. Может, засаду почуяли. Но они придут. Я знаю.

Я хотел спросить, откуда у него такая уверенность, но не стал. Кан Эк редко ошибался.

— Ладно, — сказал я, вставая. — Ложись спать. Моя очередь дежурить.

— Нет, Юм-Балам, — он покачал головой. — Ты командир. Тебе нужны силы. Я подежурю.

Я не стал спорить. Укрылся пончо и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но всё же пришёл, тяжёлый и без сновидений.

Разбудил меня Кан Эк на рассвете.

— Юм-Балам, — прошептал он, тряся меня за плечо. — Там! Идут!

Я мгновенно вскочил, схватил винчестер. В сером предрассветном свете я увидел внизу, у первого сенота, несколько фигур. Они двигались осторожно, держа в руках оружие, больше никого мы не увидели. Караван это или нет, я не знал, как не знал этого и Кан Эк.

— Буди остальных, — скомандовал я шёпотом, — но тихо. Пусть займут позиции. И помните: стрелять только по моей команде.

Люди зашевелились, бесшумно рассредоточиваясь по склонам холма. Винтовки нацелились на ложбину. Я замер за валуном, наблюдая. Контрабандисты подошли ко второму сеноту, остановились. Я слышал их голоса, но слов не разбирал, да и не понимал я их язык.

— Кан Эк, ты понимаешь, что они говорят? — спросил я шёпотом.

— Нет, я не слышу их, и они говорят на незнакомом для меня языке.

Я кивнул и стал дальше рассматривать людей, что сейчас ходили вокруг сенотов, вполголоса разговаривая друг с другом. Они оказались одеты в непривычную для меня одежду, которую я не видел даже у местных индейцев. На всех были надеты плотные куртки из промасленной парусины, на ногах кожаные закрытые сандалии, на головах сидели широкополые шляпы, сплюснутые сверху, какие носят ковбои в Техасе.

Лица их, смуглые от природы и обветренные от стихии, носили следы многих сезонов, проведённых под открытым небом. У одного, особенно высокого, волосы оказались заплетены в мелкие косички, в ухе блестела медная серьга. Другой, коренастый, с густой чёрной бородой, с негритянскими пухлыми губами и широким, сплюснутым, как у гориллы носом, внешне больше походил на лесоруба, чем на контрабандиста.

Движения их казались неторопливыми, привычными к долгому ожиданию, и выглядели они, не как индейцы. Это оказались креолы из Британского Гондураса, потомки английских лесорубов и африканских рабынь, смесь кровей, которая давала людям смуглую кожу и иногда светлые глаза, а когда и наоборот: чёрные волосы, глаза и довольно светлую кожу.

Некоторые из них являлись потомками не только европейцев и африканцев, а и африканских рабов с местными индейцами, отражая на своих лицах весь спектр имеющихся типажей обоих рас: и чёрной, и жёлтой. Они говорили на своём языке, ломаном наречии, в котором английские слова переплетались с африканскими и испанскими.

— Подождём, — шепнул я.

Люди возле сенотов остановились на отдых и стали активно переговариваться, но, глядя на них, я не думал, что это караван. Да и вообще, мы шли практически наугад, не зная, будет ли идти очередной караван с оружием или нет. Может, он уже прошёл? И тут до меня дошло: люди пришли совсем с другой стороны, не со стороны Британского Гондураса. Хотя разобраться здесь, с какой стороны что находится, это голову можно сломать.

— Кан Эк, эти люди разве пришли со стороны англичан?

Кан Эк задумался, пожевал губами, затем тихо поднялся и стал внимательно осматривать деревья, потом несколько раз глянул на небо, ориентируясь по медленно встающему солнцу, и вновь вернулся обратно.

— Ты прав, Юм-Балам. Они пришли от индейцев, а не от англичан.

— Гм, то-то я и смотрю: они пустые и их мало, да и идут не с той стороны.

Отдав приказ ждать, мы продолжали оставаться на своих местах, ожидая, когда придут либо ещё люди, либо уйдут эти, и мы сможем спуститься и проследить за ними. И, как оказалось, ждали не напрасно.

Примерно часа через три, когда солнце уже основательно поднялось над деревьями, к сенотам подошёл караван. Я насчитал десять человек и два десятка ослов, навьюченных полупустыми мешками и свёрнутой в рулоны парусиной.

Караван остановился. Я напрягся, ожидая, что сейчас начнётся передача оружия, но ничего подобного не произошло. Люди, пришедшие первыми, подошли к погонщикам, перебросились несколькими фразами, и те, даже не развьючивая ослов, пошли дальше. Здесь они только набрали воду, наскоро перекусили, кратковременно отдохнув, и двинулись снова в путь. Ослы шли легко, тюки не оттягивали им спины, так как караван шёл уже налегке. Оружие они успели отдать где-то раньше, до того, как мы начали наблюдение. Мы не успели!

Первая группа, получив, видимо, какие-то указания, тоже собралась и направилась вслед за караваном, только уже в качестве арьергарда, а не авангарда, как раньше. Скорее всего, участок дороги, что вёл до трёх сенотов, являлся более опасным, чем тот, что шёл уже от них. Пустой же караван направлялся к границе с Британским Гондурасом.

— Они пустые, — прошептал Пончо.

— Вижу, — ответил я. — Значит, оружие уже у индейцев. Напасть бы, но уже бесполезно, поэтому делаем разведку и исчезаем.

Мы замерли, пропуская их вперёд. Караван скрылся в зарослях, и я жестом приказал своим подниматься.

— Идём за ними. Осмотреть всё вокруг, вдруг кто-то запоздал или потерялся. Если кого найдём, то схватить, и чтобы не успел даже пискнуть!

Кан Эк кивнул и бесшумно скользнул вперёд, читая следы. Мы двинулись следом, держась на расстоянии, чтобы не выдать себя.

— Они уходят, — прошептал Пончо.

— Я знаю, — ответил я, — но меня интересует тропа, и мы пойдём за ними.

— Сейчас? — спросил Кан Эк.

— Нет. Подождём, пока отойдут подальше. Нельзя, чтобы они нас заметили.

Мы прождали ещё полчаса, обыскивая всё вокруг, но так никого и не нашли. Зато в ходе обыска я наткнулся на несколько потенциальных мест, где могли быть спрятаны сокровища, но из-за недостатка времени даже не стал на это заморачиваться.

Затем я подал знак, и весь отряд собрался, спустившись с холма, и мы углубились в заросли по следам пустого каравана. Впереди вновь лежали джунгли, болота и новые тайные тропы, о которых никто не знает. Вот их мы и найдём, заодно разведаем всё вокруг. Сдаётся, что в этих местах ещё ни разу не ступала нога белого мексиканца.

Тропа, по которой следовал караван, едва виднелась в чаще, и то только потому, что караван совсем недавно прошёл по ней. Примятая трава, сломанные ветки, свежий навоз ослов. Всё говорило о том, что караван прошёл здесь только что, хотя мы и так об этом знали.

— Они не спешат, — заметил Пончо.

— Им некуда спешить, — ответил я. — Оружие они доставили, назад идут порожняком. Главное для них сейчас — просто не попасться каким-нибудь враждебным индейцам или хищным животным. Мексиканцы сюда не забредали никогда, лишь только индейцы племени ишканхи могли здесь охотиться или путешествовать.

Пончо кивнул и пошёл вперёд.

Мы шли весь день, изредка останавливаясь, чтобы не потерять след. Лес становился всё гуще, воздух чуть суше. Где-то вдалеке слышались крики обезьян-ревунов, шуршали в листве невидимые звери.

К вечеру Кан Эк подал знак остановиться.

— Они остановились на ночлег, Юм-Балам. Чуть впереди, у ручья.

— Тогда и мы остановимся. Завтра продолжим.

Мы разбили лагерь в небольшой ложбине, вдали от тропы. Костёр не разжигали — слишком рискованно. Ели всухомятку, запивая водой с текилой из фляг.

— Кан Эк, — спросил я, когда все устроились, — ты запомнил дорогу?

— Запомнил, Юм-Балам. Теперь я смогу провести сюда отряд в любое время.

— До границы далеко ещё, Кан Эк?

— Нет, она почти рядом.

— Хорошо, я тоже запомнил путь. Завтра мы дойдём до границы, посмотрим, где они переходят, и дальше я стану думать. Нам нужно взять пленного и допросить его.

— Как скажешь, Юм-Балам.

Ночь прошла спокойно. Утром мы продолжили путь. К полудню Кан Эк подал знак остановиться.

— Дальше нельзя, Юм-Балам. Дальше граница. Если подойдём ближе — заметят.

— Хорошо. Тогда весь отряд останется здесь, а ты со мной пойдёшь на разведку.

Кан Эк кивнул, и мы вместе с ним стали подкрадываться к пресловутой границе, которую я в упор нигде не видел. Все те же деревья, и те же заросли, только тропа стала существенно шире, и виднелись проплешины старых вырубок. Видимо здесь когда-то росли большие деревья с ценной древесиной, скорее всего, махагони, то бишь, красное дерево.

В просвете между деревьями виднелась небольшая поляна, а на ней стояло несколько хижин, огороженных частоколом. Вокруг ходили вооружённые люди. Граница. Британский Гондурас. Меня аж смех взял, вот это граница!

— Запомнил место? — спросил я Кан Эка.

— Запомнил, — ответил он.

— Тогда возвращаемся, я должен подумать, что нам делать дальше.