— Альберто, я знаю тебя уже без малого тридцать лет, и ты до сих пор поражаешь меня своей половинчатостью! — Падре Антонио не повышал голоса, но каждое слово падало в тишину кельи, как свинцовая гирька. Лампа на столе отбрасывала дрожащие тени на каменные стены, и лик Богоматери на старом образе то всплывал из полумрака, то снова тонул в нём.

— Неужели ты думаешь, что если помогать твоему племяннику по чуть-чуть, то он достигнет невиданных высот и поможет справиться тебе с конкурентами?

Дон Альберто сидел напротив, опустив голову. Он мял в руках край сюртука, и на лбу его выступила испарина, не столько от духоты, сколько от тяжести разговора.

— Падре, я не всесилен, — ответил он глухо, — и вы сами видите, что Эрнесто ещё слишком молод. По этой причине ему не хотят помогать даже мои ближайшие соратники. Они прислали ему в отряд каких-то полубандитов, которые все погибли в джунглях. Никто из них не вернулся, и в этом они обвиняют моего же племянника, хотя я знаю их десятника Гомеса. Тот ещё каналья. Я бы его сам пристрелил, если воля на то была.

— Так воля твоя и свершилась, — падре Антонио усмехнулся, и в этой усмешке сквозила не то насмешка, не то одобрение. — Благодаря твоему же племяннику, Альберто. А ты делай выводы. Делай, пока не поздно. Не за горами усиление противостояния между крупными землевладельцами. Твой племянник слишком мелок для них, а вот ты, Альберто, очень лакомая цель. Боюсь, что ты не удержишься у власти в течение трёх лет. Тебя сместят. Что ты тогда станешь делать? Выращивать скот и сизаль?

— Да, почему бы и нет? — дон Альберто поднял голову, и в его глазах мелькнул вызов.

— Это твоё дело, Альберто, чем тебе заниматься в отставке, — падре Антонио поднялся, прошёлся по келье, заложив руки за спину. Сутана его мягко зашуршала по каменным плитам. — Но боюсь, что американцы прочно вцепились в нашу землю и уже не отстанут. Им нужен сизаль для своей промышленности. Много сизаля. Сейчас местные асьендадос продают его по пять центов за фунт, а скупщики — за девять. Но Эванс не зря суёт сюда свой длинный и тощий нос. Он чует, что здесь пахнет большими деньгами, и это чую и я.

Настоятель остановился у окна, за которым сгущались сумерки. Голос его стал тише, но в нём появилась та особенная, исповедальная интонация, которую дон Альберто слышал не часто.

— Да простит меня Хесус Кристо, — продолжал падре, — я сам сын крупного землевладельца и с юных лет впитал это чутьё. Но сам факт… Мы пока мало производим сизаля, отдавая предпочтение скоту, кукурузе, овощам и какао. Но неизвестно, что ждет дальше, и твой Эрнесто это понимает. Я вижу по его глазам. Вижу.

— Да, Эрнесто меня до сих пор удивляет, — признал дон Альберто, и в его голосе впервые прозвучала нотка гордости. — Но я не хочу делать на него ставку. Его жизнь может оборваться в любой момент.

— Ну и сделай так, чтобы она не оборвалась, Альберто! — Падре Антонио резко обернулся, и в его глазах блеснул тот самый огонь. — Не жди, что всё само рассосётся!

— А что я могу сделать? — дон Альберто развёл руками. — Он опять убил очередного убийцу, выудил у него какой-то компромат на Эванса, и вновь скрылся в этих грёбаных джунглях.

— Не ругайся в стенах божьего дома, — одёрнул его падре. — А то будешь отслуживать мессу каждый день.

— Простите, падре! — дон Альберто виновато опустил голову. — Забылся. Кстати, я узнал, что Эрнесто допросил того самого журналиста, Фрэнка Лесли. Выведал у него многое, а потом отпустил. Журналист уехал в Кампече и, кажется, связался с Эвансом.

Падре Антонио поднял бровь, и в его глазах мелькнул интерес.

— Вот как? И откуда у тебя такие сведения?

— Есть у меня люди в его окружении, — дон Альберто позволил себе лёгкую усмешку. — Они и доложили. Не всё, конечно, но основное.

— Понятно, — падре Антонио задумался. — А ты сам с ним говорил? Он рассказывал тебе этот случай?

— Он не был у меня, — дон Альберто покачал головой, — не заехал почему-то.

— Гм, зато он посетил монастырь, и по его наводке я принял меры к адвокату Ганадо. И хоть результата это особого не принесло, но первый заброс сделан. Будет и второй, и третий, пока рыбка не запутается в сетях.

Дон Альберто поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление, а вслед за ним понимание.

— Да, — тихо сказал он, — апостол Пётр многому научил церковь. Он был рыбаком. И Господь призвал его быть ловцом людей. Терпеливым, настойчивым, умеющим ждать и снова забрасывать сети, даже если они возвращаются пустыми. А когда нужно, то и покаяться, если ошибся. Пётр трижды отрекался, но был прощён. И вы, падре, боитесь ошибиться. Боитесь бездействовать.

— Не богохульствуй, Альберто! — громко и резко сказал падре Антонио, и его голос эхом отразился от каменных стен кельи.

— Я не богохульствую, — дон Альберто выдержал его взгляд, хотя в голосе чувствовалась дрожь. — Я говорю, как есть, падре. Ты сам учил меня, что страх — это отсутствие веры. А я вижу, что ты боишься. Боишься за Эрнесто, боишься за церковь, боишься, что всё пойдёт не так, как ты задумал.

— Будешь так вести себя, Альберто, — падре Антонио поднялся из кресла, и его сутана заметалась по полу, — отлучу от церкви. И не поможет тебе тогда никто. Ни твои связи, ни твои деньги, ни сам Эрнесто. Не забывайся, с кем говоришь.

Дон Альберто опустил голову.

— Виноват, падре, виноват.

Настоятель стоял над ним, и в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то вёл первых миссионеров через эти земли. Дон Альберто опустил голову, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Виноват, падре, виноват, — прошептал он.

— То-то, — падре Антонио смягчился, откинулся в кресле, и некоторое время молча перебирал янтарные чётки. Потом заговорил снова, но уже спокойнее, как учитель, который объясняет ученику прописные истины. — А теперь слушай. Нужно искать единомышленников. Искать и привлекать на свою сторону. Эрнесто нужны люди. Он станет проводником нашей воли и воли Господа. Его мечом и гневом.

— А ему мы скажем об этом? — осторожно спросил дон Альберто.

— Ему⁈ — падре Антонио задумался, глядя на образ Богоматери, висевший в углу. — Эрнесто мы не станем пока об этом говорить. У него есть то, чего нет у многих. Не только удача. У него есть вера. Не в Бога даже — вера в себя. И это сильнее, чем любая молитва. Пусть думает, что всё идёт по воле Божьей.

— Вы так думаете, падре? — дон Альберто поднял глаза, и в них читалась надежда, смешанная с тревогой.

— Я знаю, — ответил настоятель, и в голосе его прозвучала та уверенность, которая не оставляла места сомнениям. — Я видел таких. Они либо погибают молодыми, либо меняют мир. Посмотрим, к какому типу относится твой племянник.

Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в темноту за окном.

— А пока… пока начнем готовиться. Война не закончится завтра, и не закончится послезавтра. Но когда она закончится, мы должны оказаться там, где будут приниматься решения. Не на обочине, Альберто, а у власти, или рядом с ней.

Дон Альберто кивнул, поднялся и, поклонившись, направился к выходу. У двери он обернулся.

— А если Эрнесто не захочет стать мечом? Если он выберет свой путь?

Падре Антонио усмехнулся, невесело, но и без горечи.

— Тогда, Альберто, мы ошибёмся в нём, и станем искать другого. Но я в это не верю. Ступай с Богом!

За окном окончательно стемнело. В монастырском дворе заухала сова, и её крик эхом разнёсся под сводами галерей. Дон Альберто поднялся, собираясь уходить, но падре Антонио жестом остановил его.

— Погоди. Ещё одно. Передай Эрнесто, чтобы был осторожен. Ганадо — это только вершина айсберга. У Эванса есть друзья и в Мехико. Я кое-что разузнал. Если он привлечёт их, то твоему племяннику придётся туго.

— Что вы предлагаете?

— Пока ничего. Пусть воюет. Пусть добывает славу. А мы… мы подготовим почву. Когда он вернётся, он должен быть готов к большой игре. Не только с индейцами. С теми, кто сидит в президентском дворце тоже, но это уже совсем другая история.

Дон Альберто перекрестился, поклонился и вышел, дверь за ним закрылась, и стало тихо. Падре Антонио остался один, глядя на образ Богоматери, он долго ещё перебирал чётки, шевеля губами в беззвучной молитве. Война только начиналась. И в этой войне каждому отводилась своя роль. Его роль — ждать и наставлять. Роль Эрнесто — сражаться. А роль дона Альберто — не мешать и вовремя подать руку помощи, даже тогда, когда в этом нет нужды. Тишина в келье сгущалась, и только где-то в глубине монастыря слышалось ровное пение монахов, творящих вечернюю молитву.

* * *

Мистер Эванс сел в поезд, идущий до Веракруса, и самим этим фактом оказался сильно недоволен. С какой стати он должен опять ехать в этот город, а не сразу в Кампече? Но сеть железных дорог Мексики оказалась весьма своеобразной: она соединяла всю страну рваными отрезками, требовавшими частых пересадок, потому что её линии связывали конкретные города, а не Мехико со всеми провинциями в единой железнодорожной сети. Приходилось петлять, терять время, дышать угольной пылью и слушать монотонный стук колёс.

Вагон первого класса, в котором ехал Эванс, был обит потёртым бархатом, а окна покрывал налёт копоти, сквозь который едва пробивался мексиканский свет. В углу дремал толстый коммерсант в белом льняном костюме, на другом конце купе двое военных о чём-то переговаривались вполголоса. Эванс то и дело поглядывал на часы, цепь от которых свисала с жилета, и думал о том, что время — это единственный ресурс, который нельзя купить.

Доехав до Веракруса, он с гримасой отвращения на лице пересел в другой поезд. Перрон вокзала тонул в привычной духоте, воздух пах солью и гниющими водорослями, а на крышах зданий по-прежнему сидели грифы-индейки, чёрные, неподвижные, похожие на неживых стервятников. Эванс поёжился, хотя жара стояла невыносимая.

Он отправил телеграмму своему помощнику в Кампече, чтобы тот готовился к встрече, и наконец двинулся дальше. В самом Веракрусе его терпеливо ожидали два охранника, вызванные из США на всякий случай. Крупные, молчаливые парни в штатском, с револьверами под мышками и с лицами, не выражавшими никаких эмоций. Теперь они ехали втроём — Эванс в купе первого класса, охранники во втором, на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы при необходимости прийти на помощь.

Кампече встретил его не только специфическим климатом, очень влажным, тяжёлым, как одеяло, наброшенное на плечи, но и фигурами двух отчаянно страждущих встречи с ним. У выхода с вокзала, среди толпы носильщиков и торговцев, топтались Фрэнк Лесли и адвокат Педро Ганадо. Оба выглядели так, будто не спали несколько ночей: Лесли осунувшийся, с красными глазами, Ганадо нервно перебирающий бумаги в портфеле.

Эванс кивнул охранникам, чтобы те держались позади, и подошёл к ним.

— Не здесь, — сказал он коротко, — в гостинице, через час.

Лесли открыл было рот, чтобы возразить, но, поймав взгляд банкира, осекся. Ганадо подобострастно закивал, прижимая портфель к груди.

Они разместились в лучшей гостинице Кампече — «Отель дель Мар», с видом на море. Эванс снял целый этаж, поставил охранников у дверей и только после этого пригласил обоих в свой номер.

— Докладывайте, — сказал он, усаживаясь в кресло и доставая сигару. — Что с де ла Барра? Что с землёй? И почему я до сих пор не получил то, за что заплатил?

Лесли и Ганадо переглянулись. Журналист взял слово первым, но голос его звучал неуверенно.

— Мистер Эванс, ситуация сложнее, чем мы предполагали. Де ла Барра… он не просто землевладелец. У него есть поддержка, эээ, и он очень хорошо воюет. Моя попытка… не удалась. Он жив.

— Я знаю, что он жив, — отрезал Эванс. — Иначе я не сидел бы здесь с вами. Что ещё?

Ганадо решился заговорить, но голос его дрожал.

— Сеньор Эванс, я сделал всё возможное. Земли, которые вы хотели, оформлены через подставных лиц, но асьенда Чоколь остаётся камнем преткновения. Молодой де ла Барра отказывается её продавать. Более того, он активизировал производство сизаля и, кажется, собирается расширяться.

— Собирается расширяться? — Эванс усмехнулся, выпуская струю дыма. — Это он зря. Я привык получать своё.

Он замолчал, и в тишине номера слышалось только тяжёлое дыхание журналиста и адвоката.

— Вы оба остаётесь здесь, — сказал наконец банкир. — Лесли, вы станете писать статьи о «зверствах» местных землевладельцев, о «тирании» асьендадос, о необходимости навести порядок на Юкатане. Ганадо, вы подготовите новый иск в суд. Я хочу, чтобы земли де ла Барра были арестованы до окончания процесса. Найдёте причину, пусть это будут налоги, долги, что угодно. Деньги не проблема.

— Но, сеньор, — заикнулся было Ганадо, — это может вызвать недовольство у местной элиты⁈

— Пусть вызывает, — перебил Эванс. — У меня теперь есть друзья в Мехико. Генерал Хуан де ла Вега и банкир Карлос Обрегон будут рады помочь. За свою долю, разумеется. Где сейчас идальго?

— В джунглях на войне, — тут же отозвался журналист.

— Понятно, ну, тем хуже для него.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Завтра я еду в Мериду. Лесли, вы поедете со мной. Ганадо, остаётесь здесь и готовите документы. Через неделю я хочу видеть иск в суде. Всё, свободны.

Они вышли, а Эванс подошёл к окну и взглянул на закатное море. Красное солнце уходило за горизонт, и в его лучах Кампече казался почти красивым. Почти.

— Ну, что же, идальго, посмотрим, надолго ли тебя хватит, — хмыкнул банкир и отвернулся от окна.

* * *

Обитель Санта-Клары пряталась в глубине старой Мериды, за толстыми стенами, выкрашенными в тёплый охряный цвет. Вход в неё представлял собой массивные дубовые двери с коваными петлями и располагался сбоку, как и в большинстве подобных монастырей, обрамлённый невысокой каменной аркой, выщербленной самим временем.

Внутренний дворик, куда попал Ганадо, оказался неожиданно светлым и ухоженным. В центре его журчал небольшой фонтан, окружённый пышными кустами роз, чей сладкий аромат, смешиваясь с запахом ладана и влажного камня, создавал почти осязаемую атмосферу покоя, которая резко контрастировала с хаосом внешнего мира. Вокруг, под сводчатыми аркадами, тянулись кельи и служебные помещения.

Служанка, молодая индианка в скромном сером платье, беззвучно провела его через весь этот оазис тишины в здание самой обители. Провела по длинному, сумрачному коридору с высокими потолками, где воздух казался весь пропитан вековой прохладой. Здесь не чувствовалось той торжественной роскоши, как в главных соборах Мериды, но зато имелась какая-то особая, строгая основательность: стены, сложенные из массивных каменных блоков, глубокие оконные ниши, где прятались густые тени, и полированный каменный пол, на который сквозь высокие, узкие окна падали косые лучи вечернего солнца.

В конце коридора их ждала приёмная комната настоятельницы. Ею оказалась небольшая, скупо обставленная комната с голыми белыми стенами. Всё убранство составляли лишь большой деревянный стол, два стула с высокими спинками да старый, почерневший от времени распятый Христос на стене.

У окна, за столом, стояла настоятельница, почтенная донья Луиза, женщина уже немолодая, лет шестидесяти, но с прямой, как копьё, спиной и властным, тяжёлым взглядом. Она не обернулась на звук шагов, продолжая смотреть куда-то вдаль, в монастырский сад, который виднелся из окна.

Одетая в обычное облачение монахини ордена Святой Клары, она являла собой саму строгость и аскетичность. Грубая шерстяная туника цвета небеленого льна, перехваченная в талии простым кожаным поясом, на груди — распятие из тёмного дерева на верёвочной цепочке. Поверх туники накинут чёрный плащ-каппа, ниспадавший до самого пола тяжёлыми, строгими складками. Голову её покрывал белоснежный апостольник, туго облегавший подбородок и шею, и обрамлявший лицо безупречно белой тканью.

И лишь одна деталь, резко контрастирующая с этой суровой простотой, говорила о её высоком сане: на груди, поверх плаща, на широкой синей ленте висел массивный золотой медальон-пектораль, инкрустированный крупными, тускло мерцающими камнями. Его тяжёлая, холодная роскошь казалась почти языческой и подчёркивала, что перед ним не просто монахиня, а настоятельница, обладающая реальной властью над душами и судьбами.

Педро Ганадо, удивлённый и почтённый одновременно тем, что его пригласили, сейчас сидел перед ней и решал судьбу своей незаконной дочери, которую очень любил и желал спрятать от этого жестокого мира за высокими стенами древней обители. Девочке исполнилось семь лет, и дальше тянуть с решением её судьбы не представлялось возможным.

Настоятельница жестом пригласила его сесть и заговорила первой. Голос её оказался негромким, но очень чётким и чистым, каким говорят люди, привыкшие, чтобы их слушали с первого раза.

— Итак, сеньор Ганадо, вы хотели бы поместить к нам свою дочь. С какой целью, позвольте узнать?

— Я хотел бы дать ей образование и на время укрыть от жестокого мира, — ответил Ганадо, чувствуя, как под её взглядом его обычная адвокатская самоуверенность куда-то испаряется.

— Что же, это достойное решение настоящего отца. Она ведь вам родная?

— Да, то есть, нет. Не могу лгать перед образом Девы Марии, — Ганадо перекрестился, глядя на распятие в углу. — Это моя родная дочь, но она незаконнорождённая.

— Что же, люди подвластны сиюминутным слабостям, — настоятельница не осудила, не упрекнула, только констатировала факт, — и за грехи отцов всегда расплачиваются дети.

— Прошу вас, донья…

— Не о том вы меня просите, — перебила она, но мягко. — Я принимаю вашу просьбу о девочке. Но у вас, как я слышала, есть и уже довольно взрослая дочь, которую вы родили в законном браке?

Ганадо вздрогнул. Откуда она знает? Впрочем, церковь знает всё.

— Да, есть, — признал он. — Ей исполнилось шестнадцать лет, и я…

— И вы? — настоятельница приподняла бровь, вопросительно глядя на него.

— Тоже хочу решить её судьбу, но с иной целью, — выпалил Ганадо. — Она получила довольно неплохое образование, но я хотел бы на время укрыть её в стенах вашей обители в связи с тяжёлыми обстоятельствами, что могут случиться со мной в последнее время.

— Понимаю вас, — настоятельница кивнула, и золотой медальон на её груди тускло блеснул. — За этими стенами укрывались многие девушки и женщины, спасаясь от различных невзгод и перипетий тяжёлой судьбы родителей, которые, стремясь оградить своё чадо, скрывали его здесь. Кто-то принял монашеский постриг и навсегда оставался в этих стенах, а кто-то покидал их, как только появлялась малейшая возможность. Какую судьбу прочите вы своей законнорождённой дочери?

— Временное укрытие, — поспешно ответил Ганадо. — Может, на пару лет, может, чуть больше, пока не закончатся различные дела вокруг меня.

Настоятельница замолчала. Она подошла к окну, и Ганадо снова увидел её прямой, неподвижный силуэт на фоне угасающего дня. Где-то в саду запела птица, и её пение показалось ему насмешкой.

— Я могу принять обеих ваших дочерей, сеньор Ганадо, — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — Младшую — на воспитание, старшую, чтобы она нашла в нашей обители себе убежище. Они окажутся здесь в полной безопасности. Их накормят, оденут, научат читать, младшую я имею в виду, и молиться. Никто и никогда не узнает, кто их отец, если вы того пожелаете.

Ганадо почувствовал, как гора свалилась с плеч, но облегчение оказалось недолгим.

— Однако, — настоятельница обернулась, и в её глазах, холодных и твёрдых, как обсидиан, Ганадо прочитал нечто большее, чем просто благотворительность, — я должна быть уверена, что моя помощь не окажется напрасной. Святая Клара не примет детей человека, который завтра предаст тех, кто ему доверяет.

— Я… я не понимаю, — пролепетал Ганадо, хотя понимал всё слишком хорошо.

— Вы работаете на американца, сеньор Ганадо, на мистера Эванса, — настоятельница произнесла это как нечто само собой разумеющееся. — Церковь знает о его планах на Юкатане. Знает о его попытках отнять землю у дона Эрнесто де ла Барра. И знает, что вы — один из его главных помощников.

Ганадо побледнел. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым.

— Я… я всего лишь адвокат, — выдавил он. — Я выполняю свою работу.

— Вот и продолжайте её выполнять, — голос настоятельницы стал тише, но ещё более весомым, — но если вы хотите, чтобы ваши дочери оказались в полной безопасности, то начнете помогать церкви. Вы станете нашими глазами и ушами в стане врага. Вы будете передавать, о нет! Разумеется, не мне, я укажу, кому надо рассказывать. Так вот, вы будете передавать всё, что узнаете о планах Эванса, о его сделках, о людях, которые на него работают. Вы сделаете копии всех документов, что хранятся в вашей конторе, и передадите их церкви.

Ганадо открыл было рот, чтобы возразить, но настоятельница подняла руку.

— Не спешите отказываться, сеньор Ганадо. Подумайте о ваших дочерях. Они окажутся здесь, под нашей защитой. Если вы согласитесь, они станут жить в почёте и достатке. Вы будете получать известия о них и сможете навещать их в определённые дни. А если откажетесь… — она сделала паузу, и в тишине комнаты стало слышно, как тикают старые часы на стене, — если откажетесь, я не смогу поручиться за их безопасность. Мир наш жесток, все мы в нём словно слабые огоньки мечущегося по волнам Великого океана кораблика. Вы сами сказали, что у вас возможны тяжёлые обстоятельства, в результате которых вы не сможете защитить свою семью. В мире, где у вас так много врагов. А мы, церковь, всегда сможем, и горе тому, кто попытается это оспорить!

Ганадо сидел, сжавшись в комок. Он знал, что это не пустые угрозы. У церкви в Мериде длинные руки, и она умела ждать, тем более, он знал, что у него есть враги, и не только пресловутый идальго де ла Барра, он уже успел испортить жизнь ещё и очень многим почтенным мужам. Такова плата за работу на американца.

— Что… что от меня требуется? — спросил он наконец, и голос его звучал так, будто он подписывает себе смертный приговор.

— Для начала, сеньор Ганадо, вы расскажете мне всё, что знаете о делах мистера Эванса. О его землях, о его планах, о людях, которые на него работают. Вы передадите человеку, который к вам придёт от меня, копии всех документов, что хранятся в вашей конторе. И вы будете информировать нас о каждом шаге, который мистер Эванс предпримет на Юкатане. Вы станете нашими глазами и ушами.

Настоятельница снова повернулась к окну, давая собеседнику время осознать услышанное.

— И ещё одно, — добавила она, не оборачиваясь, — пожертвование на нужды обители. Пятьсот песо. Считайте это платой за содержание ваших дочерей на всё время их пребывания здесь. Если вдруг с вами что-то случится, что возможно, если ваши опасения не беспочвенны, то церковь возьмёт на себя все расходы на содержание обоих ваших дочерей до их совершеннолетия и принятия ими решения о своей дальнейшей судьбе. Это я вам могу обещать со всей ответственностью!

Ганадо молчал. Мысли его заметались. Эванс, конечно, человек опасный, но церковь ещё опаснее, и он выбрал меньшее из зол.

— Я согласен, — прошептал он.

Настоятельница обернулась, и на её строгом лице впервые за весь разговор мелькнуло подобие улыбки.

— Вот и прекрасно, сеньор Ганадо, — она подошла к столу, взяла серебряный колокольчик и позвонила. — Через три дня к вам придёт наш человек и представится доном Хуаресом, он скажет одну фразу, по которой вы поймёте, что он от нас. Он скажет вам: «Вечная борьба между светом и тьмой». А вы ответите ему: «Всё в руках Божьих!» И помните: от вашего выбора зависит не только ваша судьба, но и судьба ваших дочерей. Ступайте с Богом.

Ганадо встал, шатаясь, поклонился и вышел. В коридоре его снова подхватила безмолвная служанка и вывела во двор, где журчал фонтан, и пахло розами. Но сейчас этот райский уголок казался ему совсем не тем местом, каким он его увидел час назад.