Хотя Японию и называют то Англией, то Францией азиатского Востока, но столица ее, Токио, вовсе не может быть названа азиатским Парижем. Я убежден, что среди всех путешественников, побывавших в столице царства микадо за те сорок лет, в течение которых она открыта доступу иностранцев, вероятно, все, за исключением очень и очень немногих, испытали полное разочарование от этой бывшей резиденции сёгунов. По своей величине и по количеству своих жителей Токио, правда, может сравниться с Парижем; но по своему однообразию это скорее азиатская Филадельфия, по незаконченности – Чикаго, а по своей общей физиономии это, может быть, самый безобразный и бедный город на всем земном шаре.
Всякий иноземец, приезжающий впервые в Токио, представляет себе этот город как средоточие европейских знаний и центр иноземной культуры. До известной степени это и верно; но попробуйте убрать отсюда те двадцать слишком европейских памятников и вилл, выстроенных в последнее десятилетие на берегах Сумидогавы, и знаменитый Токио, эта столица Дальнего Востока, превратится в скверную деревушку. Напрасно будете вы здесь искать блестящих оригинальных построек, как в древних городах Индии, или в столицах Персии, Египта, Сиама, Бирмы, или даже в некоторых китайских городах. Токио даже не может быть назван одним из красивейших и интересных городов в своей собственной стране. А что касается местоположения его и окрестностей, то я считаю Нагасаки гораздо живописнее, а прежнюю столицу Японии – Киото – гораздо интереснее. В Киото японские дворцы гораздо роскошнее, в Никко – храмы красивее, в Нагое – улицы красивее, в Осаке – жизнь и промышленность подвижнее. В Токио только жителей больше и населенность плотнее, чем в других японских городах, притом это самый известный и наиболее посещаемый город, ввиду того что он служит местопребыванием императора и является правительственным и административным центром. Своим расположением и постройками Токио производит очень неблагоприятное впечатление. Это уже не японский город и, вместе с тем, еще не европейский; он переживает теперь очень невыгодное для себя переходное время; когда это время пройдет, то эта древняя, чисто японская столица сёгунов превратится в самый обыкновенный город, вроде Миннеаполиса или Омахи, или вроде какого-нибудь другого города американского Запада. Во всяком случае это превращение произойдет только с внешней стороны, так как, по счастью, у японцев достаточно здравого ума, чтобы противостоять, и с успехом, европейскому влиянию. И только именно это столкновение двух совершенно различных культур и делает в настоящее время Токио таким интересным и достойным внимания. Какая из этих двух культур одержит верх – теперь еще ничего нельзя сказать. Давление сверху здесь очень сильно; правительство действует всеми имеющимися в его распоряжении значительными средствами; аристократия и капиталисты страны действуют заодно с ним, частью – из умного расчета, частью – по симпатии и убеждению. Но на внутреннюю жизнь народа они, к счастью, еще не имеют значительного влияния; японцы, в общем, как в провинции, так и в столице, где касается обычаев и костюмов, остались такими же, какими были и до европомании правительства. Токио – это единственный город в царстве микадо, где можно видеть японскую жизнь в европейской рамке не только в настоящее время, но еще многие годы. Токио находится у устья реки Сумидогавы, широкой мелководной бухты Йеддо, но ее болотистые берега не допускают к нему больших морских пароходов. Морская гавань Токио – это лежащая в нескольких километрах к югу Йокогама, с которой его соединяет построенная по европейскому образцу железная дорога. От Сумидогавы идет широкий канал к холмистой части города, где расположилось целое море домов, причем канал этот образует собою два концентрических круга или кольца.
Токийский университет
Во внутреннем кольце находятся дворцы и сады императорской резиденции, а во внешнем – городские кварталы с главными правительственными учреждениями, посольства, дворцы и виллы сановников и туземной аристократии. Наконец, за пределами этого круга, соединенного с Сумидогавой и морем каналами, тянутся большие убогие деревни, постепенно слившиеся друг с другом и превратившиеся постепенно в предместья Токио.
Японцы выстроили себе деревни и дома в далеких долинах, находящихся в центре цепи окружающих прежнее Эддо гор; эти последние остались неприкосновенными при новых постройках и не лишились и до сих пор своего украшения – прекрасных лесов. Они образуют парки и рощицы при храмах и составляют гордость и украшение Токио. Если бы старый Ходзё Удзицуна, устроивший здесь крепость в 1524 г. на болотистой земле, среди маленьких разбросанных деревушек, вернулся снова к жизни, как удивился бы он, если бы увидел на месте своей крепости один из самых значительных городов земного шара; еще больше удивился бы он тому, что на том самом месте, где стоял его дом, живет сам микадо. Власть и имущество рода Ходзё уничтожены были первым сёгуном Иэясу, превратившим в 1598 году маленькую крепость Эддо в свою резиденцию. Но даже и это обстоятельство еще не так сильно способствовало бы быстрому росту и расцвету Эддо, если бы сёгуны не заставили своих князей-феодалов проводить часть года в непосредственной близости с ними. Не особенно ладящие друг с другом и слишком слабые, для того чтобы устоять против власти сёгуна из богатого рода Токугава, эти даймё принуждены были выстроить вокруг укрепленной резиденции сёгуна дома для себя и для своей челяди; и таким образом в кольце между первым и вторым каналом образовалось Иашики из трехсот с лишним даймё. Каждый из этих даймё приезжал сюда ежегодно со свитой иногда в несколько тысяч самураев (воинов); ехали они по главному шоссе Японии, по Токайдо, в Эддо. Впереди этого блестящего поезда шел герольд и, размахивая веером, кричал народу: «Шита-ни-ору!» («На колени!») По прибытии в резиденцию сёгуна даймё, вместе со своими семействами и войском, селились в Иашики: если же они, по повелению сёгуна, отправлялись на войну, то семьи свои они должны были оставлять сёгуну в качестве заложников.
Это соединение всей знати страны в Эддо делало этот город все богаче и многолюднее, и когда наконец после кровопролитной борьбы власть сёгуна была сломана, и Эддо, переименованное в Токио, превратилось в столицу страны и резиденцию императора, оно достигло еще большого развития, хотя еще далеко не дошло до своего апогея. Но все это произошло за счет живописных красот старого Эддо, от которого в настоящее время осталось очень мало следов: достаточно было пройти двум десяткам лет, чтобы стереть все это с лица земли.
Здание юридического факультета в Токио
Когда из Йокогамы приезжаешь теперь после часового пути по железной дороге в Токио, то попадаешь на самый людный, вполне европейский вокзал, вроде лейпцигского, с тою только разницею, что тут, вместо запряженных лошадьми экипажей, стоят, в ожидании седоков, рикши, ручные тележки, в которые запрягаются японские кули. Но даже и эти рикши до некоторой степени европеизированы. Кули носят синие куртки, плотно-облегающие панталоны и круглые шляпы, а на рикшах номера, как на наших экипажах: швейцар (portier), в европейской ливрее, несет багаж. Вы катите по широким улицам мимо магазинов с европейскими вывесками и европейскими же товарами и наконец подъезжаете к окруженной садом гостинице «Imperial» – по-японски Тайкёку Хотеру; эта гостиница могла бы находиться в Висбадене или Трувиле, и там она считалась бы одним из элегантнейших караван-сараев. Даже прежние хорошенькие маленькие «nesans», прислуживающие везде в настоящих японских гостиницах, принесены в жертву культуре, и вместо них явились лакеи. Вы спите в совершенно европейской комнате с электрическим освещением, обедаете в великолепном зале, вам подают европейские блюда, и за весь пансион вы платите, со всеми накладными расходами, от двенадцати до семнадцати германских марок в сутки. Из окон этого отеля, самого элегантного не только в Токио, но и во всей Японии, вы видите немногим более, чем в гостинице «Аудитория» в Чикаго; пред вашими глазами расстилаются большие незастроенные равнины с разбросанными кое-где трех- или четырехэтажными дворцами, пустынные улицы без всяких построек и длинные ряды телеграфных столбов с натянутыми на них сотнями проволок. Я сам сосчитал на некоторых из них до пятисот штук. Даже при первом осмотре города, предметами которого служит обыкновенно императорский дворец и здание посольства, вы напрасно будете искать все то, что носит чисто японский характер.
На широких благоустроенных улицах стоят газовые фонари, там и сям виднеется европейская вилла, окруженная садами: это жилище какого-нибудь японского принца или иностранного посланника; на перекрестках улиц стоят маленькие, вежливые полицейские в европейских мундирах, часто с очками на носу: люди, снующие по улицам, одеты, по большей части, так же, как мы; экипажи, кареты, военные – все, как в Европе. Мосты, переброшенные через каналы и рвы, могли бы быть и на Шпрее, и когда я немного позже, по одному случаю, явился представляться к микадо во дворец, то я и там увидел несколько комнат, устроенных по-европейски, совсем как во дворце какого-нибудь властелина Старого Света. Вблизи моей гостиницы находился клуб «Рокумей-Кван», устроенный по образцу Ст. – Джеймса или Гросвенор, с биллиардной, читальней и игорной комнатой, в которых маленькие японские франты в парижских костюмах говорили по-французски или играли в вист. Единственное, что напоминает здесь прогуливающемуся по городу европейцу о том, что он ходит по тем самым местам, где прежде властвовали сёгуны и жили даймё, – это циклопические укрепления, окружающие резиденцию императора. Более величественными бастионами едва ли обладает еще какая-нибудь крепость в мире. Эти стены, немного вогнутые, вышиной от тридцати до сорока метров, составлены из таких огромных плит, что нужно только удивляться, как могли эти маленькие человечки нагромоздить их в такой массе без помощи машин или каких-нибудь других новейших вспомогательных средств, распространенных у нас в Европе. Вдоль этих стен тянется ров шириною, а местами и глубиною, от пятидесяти до шестидесяти метров; над ним потрудилась не одна сотня тысяч людей в течение многих лет. Поверхность воды во рвах бывает летом покрыта цветом лотоса, а над ними на валах растут огромные старые пинии самой причудливой формы, с длинными, достигающими земли, ветвями. Во время моего пребывания в Токио я больше всего любил гулять по этим тенистым, живописным валам; редко встречал я там людей, и на улицах – по другую сторону вала – я почти не видел движения, за исключением одного раза, когда в послеобеденное время там происходили пышные похороны умершего английского посланника, которого провожали множество военных.
Первая гимназия в Токио
Неужели это тот самый город, который так картинно описывался тридцать лет тому назад сэром Рутерфордом Олькоком и Лауренсом Олифантом? Токио далеко опередил это описание, и то, что не только тридцать, но даже десять лет тому назад писалось о нем, теперь уже неверно. Где все то, что описывал Олькок следующим образом:
«Через каждые сто шагов мы входим в ворота, которые запираются ночью при первом сигнале о появлении воров или днем во время каких-нибудь беспорядков, в то время как жалкая городская стража помещается вблизи, в отведенном ей помещении: на ее обязанности лежит следить за спокойствием вверенного ей квартала. Как только мы входим в ворота, часовые выскакивают из своих будок; они вооружены длинными шестами, на верхнем конце которых висят железные кольца. Они сильно ударяют этими шестами об землю, так что кольца звенят: это они, по-своему, отдают нам честь».
Нечто подобное случалось мне видеть во время моих путешествий по Китаю и Корее, но в Токио я искал бы этого с таким же успехом, как в Чикаго.
А Олифант, посетивший Токио в шестидесятых годах, пишет: «Каждая улица отделяется от другой воротами, и от одних ворот до других нас провожает толпа любопытных. Как только мы входим в какие-нибудь ворота, их запирают, и вся толпа народа остается позади и продолжает смотреть на нас с любопытством через решетки ворот. Между тем вокруг нас собирается новая толпа, провожающая нас до следующих ворот. Все боковые улицы, примыкающие к главной, отделены перетянутыми поперек канатами, и никто не пробует перескочить через них или пролезть под ними».
На берегу Срединного моря (Хиого)
Где же теперь эти ворота, эти канаты, где любопытные толпы народа? Я бродил по самым отдаленным частям города, и никто не обращал на меня никакого внимания.
А где Иашики, эти сотни дворцов даймё, широким кольцом окружавших дворец сёгуна? Они также принесены в жертву новым веяниям. Достаточно было пройти нескольким годам, чтобы их уничтожить и на их месте оставить пустынные равнины, на которых начинают появляться признаки современного Токио. Эта равнина, занимающая площадь в несколько квадратных километров, широким кольцом окаймляет императорские дворцы и во многих отношениях напоминает мне площади в некоторых европейских городах, преимущественно в Вене, образовавшиеся после снятия крепостных валов и гласисов. Кое-где еще попадаются скрытые среди зданий европейского стиля постройки прежних даймё. Один из таких оригинальных дворцов находится позади гостиницы «Империал». По своему внешнему виду он похож на конюшню; и, действительно, сохранившиеся доныне даймёсские дворцы служат теперь лишь казармами и конюшнями для современной японской кавалерии. Но прежние гербы даймё заменены изображениями хризантем, нынешним государственным гербом. Иашики не представляли собою тех замков и укреплений с крепостными стенами, башнями, вышками и балконами, какими владели аристократы и патриции в наших странах, и особенно в Италии и Испании. Японцы заботились об архитектурных украшениях только на своих храмах и пагодах, а их жилые дома всегда отличались простотой и такими же остались до настоящего времени. Они представляют собою приземистые деревянные постройки, без единой капитальной стены, и с прикрепленной к деревянным сваям крышей. Стены состоят из деревянных решеток и бумажных рам. Длинные наружные постройки Иашики служили прежде квартирами двумечникам, т. е. вооруженной страже даймё, и казались сделанными из камня. Но они также сделаны из дерева и только оштукатурены цементом. В своей резиденции даймё имели большие многоэтажные дома, но в столице они жили просто.
Поэтому-то японские части города, лежащие вне обоих колец каналов, имеют вид деревень. Около трехсот тысяч домиков расположились на площади, равной по своей величине Парижу, и образуют запутанную сеть улиц и переулков; только новые кварталы, выстроенные вокруг устья Сумидогавы на отвоеванном у моря болотистом берегу, разбиты на правильные квадраты, на манер американских. Там же находится и квартал иностранцев Текиджи с немногими живущими в нем купцами, множеством миссионеров и церквей. В нынешней свободной «европейской» Японии запрещено было европейцам вплоть до 1898-го жить в столице по своему произволу; только европейцы, бывшие на службе у японского правительства, пользовались преимуществом жить в самом Токио, все же другие должны были жить в Текиджи. У нас в Европе в прежние столетия так поступали с евреями и теперь еще кое-где так же поступают в отношении цыган. И европейские державы спокойно переносили такое отношение желтых, косоглазых монголов к представителям самой гордой расы земного шара.
В однообразной и убогой уличной суматохе Токио заметен последние годы больший порядок. Японские «хаусманы» могут не заботиться об упразднении целых кварталов и об устройстве новых улиц и аллей; им значительно облегчают труд многочисленные опустошительные пожары, случающиеся здесь каждый год и уничтожающие всякий раз тысячи домов. Я сам был свидетелем одного пожара в Токио, после которого тысячи домов обратились в пепел; нельзя, однако, сказать, чтобы это произвело особую сенсацию. Все эти домики из бумаги и дерева горят как спичечные коробки, и как только где-нибудь начинается пожар, то пожарные и не думают тушить его, заботясь только о том, чтобы он не распространился дальше, для чего разрушают все окружающие постройки. «Цветок Эддо – это огонь», – говорит одна старая японская пословица, и, действительно, жители Токио никогда не уверены в целости своих домов. У многих имеются в запасе другие балки и остовы крыши для нового дома на случай беды. II если у японца сгорит дом, то можете быть уверены, что к вечеру другого дня у него уже будет готов новый.
Всякий раз, после того как пожар уничтожает несколько улиц или кварталов, на место происшествия являются городские власти и регулируют или расширяют сеть улиц; таким образом, теперь там есть несколько прямых широких улиц, по которым даже проходят уже конки. Самые интересные и оживленные улицы в Токио – это Гиндза и Накадари: они тем интересны, что там тянется магазин за магазином подряд, и все они наполнены всяческими японскими изделиями, редкостями и старинными вещами. У японцев есть обычай, согласно которому известные отрасли торговли помещаются в определенных улицах или округах так же, как у китайцев. В этих торговых и промышленных кварталах дома ничуть не выше и не лучше, чем везде, но японские купцы, проученные пожарами, помещают свои самые ценные товары в каменных домиках с черепичными крышами и железными ставнями.
Физический кабинет Токийского университета
Все это однообразное, густое, бесцветное и убогое море домов в Токио прерывается местами маленькими холмиками с густой растительностью, среди которой прячется небольшой храм, посвященный какому-нибудь божеству. Но главное, что отличает Токио от всех других городов Японии, это два прекрасных парка – Шиба и Хено, с их огромными старыми криптомериями и соснами, с длинными аллеями, усаженными яблонями, с священными рощицами вокруг храмов и с прудами, усеянными цветами лотоса.
Великолепные храмы с множеством неописуемых украшений и с великолепным убранством хранят в себе не только гробницы сёгунов, но также гробницу древнеяпонского искусства. Правда, в Токио имеются теперь высшие школы, госпитали, библиотеки, музеи, арсеналы и фабрики, предмет гордости для японцев, но все это – благоприобретения, усвоенные ими от чужеземцев. Зато их врожденное творчество и результат любви и понимания природы, их искусство, бывшее когда-то в расцвете своих сил, – все это японцы принесли в жертву современной науке, не проронив ни одной слезы сожаления. Всякий, кто прогуливался по рощицам, где стоят храмы, под своеобразными арками мимо длинных рядов каменных и бронзовых фонарей, поставленных когда-то даймё в память сёгунов, и, наконец, всякий посетитель гробниц и посвященных разным богам храмов поневоле испытывает, наряду с восхищением, глубокое сожаление о погибшей великой культуре, которой современный японец не понимает и не сочувствует.
Японский алтарь
Но и в Токио еще есть кое-что из прежней неподдельной Японии, что, надо надеяться, сохранится благодетельным Провидением еще долгое время на радость и удовольствие посетителей из восточных и западных стран: на противоположной стороне великолепного парка Уено, у подножия увенчанного величественными криптомериями холма, расположилось это своеобразное детище выродившихся японских обычаев, именно Ёсивара с ее веселыми домами, посвященными Венере. Сюда же примыкает квартал Асакусы – самой интересной токийской достопримечательности.
Многоэтажная каменная башня, пережившая уже несколько опустошительных землетрясений, представляет собою признак Асакусы. или самого Токио. Вокруг этой башни раскинуты в больших рощах самые величественные храмы города: Хонгваньи – храм, посвященный богине милосердия Каннон, и буддийский храм Сенсодзи. Об эти замечательные здания, с их оригинальными изображениями богов, с надписями, картинами и бесчисленным множеством молящихся, разбилось упорство американских баптистов, методистов, унитариев, пресвитерианцев и многих других миссионеров. Вокруг этих храмов расположились бесчисленное множество магазинов с витринами, чайные дома, театры; все это постоянно оживлено, особенно в дни многочисленных праздников, когда тысячи пышно разодетых японцев с женами, мусмэ и детьми высыпают и принимают участие в народных празднествах, которые, по своему своеобразию и оригинальности, представляют для европейца гораздо больше интереса, чем стереотипные копии европейских университетов, арсеналов, конок, газовых заводов, которыми так хвастают современные японцы перед европейцами.