«Nikko wo minai utschi wa, Kekko to yu na!» («Кто не видал Никко, тот не может судить о прекрасном!»)

Этой поговоркой, известной всем жителям царства микадо, японцы как бы объясняют великолепие своего самого знаменитого, больше всего посещаемого паломниками города. Что касается природы, то японцам можно верить на слово, так как нет другого народа даже в Европе, который был бы так чуток к внешним красотам и так понимал бы ту природу, среди которой он живет. Это, по-моему, самая лучшая черта характера японцев, и это одинаково относится к обитателям всей страны.

Можно подумать, что большинство маленьких городов и деревень, так красиво расположенных у подножия лесистых горя, у шумящих рек и источников или среди красивых ландшафтов, построено именно тут не для практических целей, а из-за красоты местоположения, как, например, мы устраиваем наши летние убежища. B японских садах, на плантациях и полях – всюду видно, что японцы посвящают им много труда и заботы, и в этом отношении они напоминают только Голландию.

Японский архипелаг так усеян горами, что только двенадцатая часть империи годна для какой-нибудь культуры, но и эта двенадцатая часть похожа на сад. Даже в лесистых горах главного острова заметна любовь японцев к природе, особенно в горном округе Никко, который находится в ста километрах к северу от Токио и тянется на одинаковом расстоянии от обоих морских берегов.

Среди дремучих лесов, шумящих рек и бушующих водопадов, у пустынных темно-синих озер и высоких вулканов с давних пор стояли посвященные разным богам храмы, куда стремились на богомолье набожные японцы. Это романтическое место очаровывало впечатлительный народ. Большая часть японских народных сказок и преданий начинается следующими словами: «Однажды в горах священного Никко…» Действительно, когда я сам бродил по этим единственным по своей красоте горным местам, то мне казалось, что их населяют сказочные духи и феи. И так как я начитался всяких сказок, то мне казалось, что те немногие путники, которые попадались навстречу, – гномы, а хорошенькие девочки, собирающие в лесу ягоды и хворост, – феи из другого мира, каких встречали во время своего странствования Гензель и Гретель. Этому способствовало своеобразие окружающей природы.

Напрасно старался я припомнить какую-нибудь страну, которая могла бы сравниться с этой. Я перебирал в своей памяти Шварцвальд, Зальцкаммергут с его озерами, но Никко, да и вообще вся Япония – совсем в другом роде, и мне по временам казалось, что я нахожусь на другой планете. Нигде не чувствовал я себя более удаленными от европейской культуры и более одиноким и удовлетворенным, как в этих тенистых, безмолвных лесах с их огромными фантастическими соснами и криптомериями, упирающимися в небо, и странными лиственницами, а между тем я находился на расстоянии всего нескольких минут ходьбы от европейских гостиниц. Над этим клочком земли витают какие-то особые чары, с чем не может не согласиться всякий чуткий и впечатлительный человек, побывавший в Никко.

Эта выдающаяся по своим красотам провинция, нужно полагать, совершенно очаровала великого сёгуна из рода Токугава, тайкуна Иэяси, потому что когда этот великий человек, этот Юлий Цезарь Японского архипелага, умирал (в семнадцатом веке), то приказал похоронить себя именно в Никко.

Его преемники воздвигли ему здесь великолепную гробницу, а императорский дом, которому Иэяси оказал такие огромные услуги, почтил память умершего государственного человека, героя и объединителя империи, тем, что причислил его к лику богов и дал ему название высочества первого разряда, света Востока, благородного воплощения Будды.

Это было в 1617 г., и с тех пор Никко сделалось самой знаменитой и самой священной целью паломничества для японцев. А храмы, построенные в честь Иэяси, к которым приезжают император, князья и весь народ уже много поколений подряд, представляют собою лучшие произведения японского искусства, достигшего во времена Иэяси своего расцвета. Таким образом, этот японский Цезарь возбуждал удивление, и после своей смерти он дал возможность старинным японским мастерам и художникам проявить себя в полном блеске, и благодаря ему мы еще и теперь можем любоваться всем тем, что было создано в блестящую эпоху японской культуры.

Эти храмы служат памятниками не только Иэяси, но и тем художникам, которые их строили.

Внутренние двери в храме Иемитсу в Никко

С большим сожалением покинул я Никко и уселся в Утсуномийе в поезд – в этот прозаический поезд железной дороги, который должен был в знойный августовский день везти меня и целую толпу европейских туристов в горы. Я сожалел о покинутой местности, которая была гораздо величественнее и красивее, чем эти сверкающие на солнце рельсы, которые имеют для европейца ту особенность, что, где бы они ни находились, всегда кажется, что они ведут в Европу. Рельсы – это поистине разрушители всего первобытного и своеобразного; они, как ланцет, врезываются в чужую культуру, и в образовавшиеся раны вторгается будничная европейская жизнь.

Рядом с железнодорожным полотном, то ближе, то дальше, пролегает старинная японская дорога, ведущая к гробнице Иэяси, и во всю ее долину, т. е. на расстоянии двадцати пяти километров, она была усажена роскошными тенистыми криптомериями. Эти остроконечные деревья высятся над поверхностью земли, как огромные башни: возбудить удивление может уже одно такое дерево, а их тут несколько тысяч; все они посажены много веков тому назад одним пилигримом, который был слишком беден, чтобы поставить в память национального святого фонарь, как это в обычае в Японии. Его жертва оказалась, однако, лучше всех фонарей, вместе взятых. К счастью, железная дорога не доходит до самого Никко, лежащего на высоте 700 метров над уровнем моря и остаток пути приходится проезжать в удобных двухколесных рикшах. Все время приходится ехать в них между двумя рядами гигантских деревьев, которые тянутся на всем протяжении дороги в Никко и своими соединившимися вверху вершинами образуют как бы свод готического собора.

Под именем Никко известен весь горный округ, вплоть до выдохшегося вулкана Нантай-сан (Нантай-яма), высочайшей горы этой части Японии. У подножия этого вулкана находится обрамленное лесом живописное озеро Чузенджи, и из него вытекает, образуя на своем пути многочисленные водопады, шумная Даягава. В ее живописной долине расположились две деревни – Хадзи-Идзи и Иримадзи, а между ними в чаще огромных криптомерий находятся великолепные гробницы сёгунов. В Хадзи-Идзи имеется только одна улица в два километра длиною, и когда я быстро промчался по ней, то мне показалось, что здесь каждый дом представляет собою или отель, или лавку редкостей, или чайный дом. Здесь ежегодно бывают десятки тысяч паломников, чтобы поклониться праху Иэяси и двинуться затем в дальнейший путь по направлению к Тшуценджи, а оттуда взобраться на Нантай-сан.

В верхней части этой растянувшейся в одну линию деревни, которая, благодаря большому количеству лавок и сильному оживлению, имеет очень живописный вид, находится большой отель «Кинайя», устроенный совершенно по-европейски, где я встретил около ста европейцев. Когда я спустился вечером к табльдоту, то освещенная столовая с элегантно одетыми дамами и мужчинами в строго выдержанных вечерних туалетах представляла собою зрелище, достойное, правда, любого европейского курорта, показавшееся донельзя странным здесь, в сердце старой Японии.

Высокое положение этого места в горах, чудные леса, прохлада и свежесть, которая бывает здесь летом (или должна была бы быть; в продолжение моего пятидневного пребывания здесь я не чувствовал ее совсем), сделали из Никко нечто вроде восточноазиатской Швейцарии. Японцы ездят сюда для поклонения праху Иэяси, а живущие в Восточной Азии европейцы бегут сюда от невыносимой жары из Токио, Кобе, Шанхая, Гонконга, даже из Сингапура и Бангкока. Иностранные дипломаты, живущие в Токио, также спасаются здесь от летнего зноя, и на всех свободных площадках между священными башнями старой Японии раздается шум от игры в крокет и лаун-теннис, нарушающий молитвенное настроение паломников. Лаун-тенниса тут никто не может избежать.

Ужасным мучением является в Никко бесчисленное множество комаров и черных жуков, которых притягивает в комнаты отеля электрический свет ламп (о, святой Иэяси!). Чтобы распугать их, зажигают большие костры с подветренной стороны отеля и в огонь бросают сырые листья, так что воздух временами пропитывается удушливым запахом и дымом. Но комары и жуки влетают в отель с другого хода.

На следующее утро я прежде всего отправился в рощу из огромных криптомерий, где находились храм, посвященный Иэяси, и его гробница.

Через полноводную, шумливую Даягаву переброшено два моста. Один, из красного лакированного дерева, заперт и открывается только для самого микадо, когда он приезжает к здешнему храму, а другой открыт для простых смертных. По другую сторону Даягавы тянется аллея из криптомерий вплоть до самого плато, на котором находится храм. Лучшего места для своей гробницы Иэяси не мог бы найти даже здесь.

Оба берега Даягавы представляют собою настоящий швейцарский ландшафт с величественными, смело вздымающимися горами, растянувшимися густыми лесами, зелеными лужайками и журчащими ручьями; сквозь огромные стволы криптомерий виднеется верхняя часть долины с идиллической деревней Иримадзи и несколькими европейскими постройками, среди которых выделяется большой отель «Никко»; ближе к дороге храмов, среди огромного сада, возвышается царский дворец, где обыкновенно живет летом японский наследный принц, а невдалеке отсюда сквозь зелень деревьев сверкает пятиэтажная пагода из красного лакированного дерева. Еще дальше вверху стоят два несколько скромных здания, где живет местное духовенство, а на противоположной стороне находятся окруженные стенами храмы.

Все здания, ворота, часовни, пагоды для жертвоприношений, раки, находящиеся здесь в нескольких дворах перед храмом-гробницей, не отличаются ни особенной вышиной, ни заметной величиной. Было бы вообще ошибочно предполагать, что в Никко, как и вообще в Японии, можно видеть что-нибудь, похожее на наши церкви или на храмы арабов, персов и индусов. Ни своей архитектурой, ни красотой форм, ни величиной и материалом, из которого построены, они не имеют даже отдаленного сходства с теми и даже представляют собою полную противоположность им. Здешние храмы малы, приземисты, низки, сооружены сплошь из дерева и относительно так же некрасивы, как японские жилые дома, так что их наружный вид очень разочаровывает иностранцев. В Никко это разочарование еще сильнее, так как японцы применяют здесь весьма оригинальные средства для предохранения храмов от пожаров и от влияния непогоды.

Так, каждое отдельное здание окружено здесь огромными проволочными сетками, похожими на наши проволочные колпаки, которыми покрывают масло для защиты от мух. Некоторые храмы окружены забором из выветрившихся досок, так что если смотреть на них снаружи, то они напоминают наши деревенские амбары. Таким образом, невозможно рассмотреть постройку и архитектуру их в целом; только тогда, когда вы подниметесь по невысокой лесенке на окружающую всякий храм веранду и очутитесь, таким образом, между дощатым забором и наружными стенами храма, можно видеть хоть что-нибудь; но и тогда производит впечатление лишь старательное сплачиванье (фуговка) деревянных рам, красивая, красная, белая или золотая лакировка, которою он покрыт, но цельности впечатления все-таки нет.

Главную заботу японцы отдают внутреннему убранству тесных помещений, где сосредоточено много искусства и богатства, и если бы они не были так темны, то можно было бы рассмотреть чудеса, которые могли бы соперничать с лучшими сокровищами искусства в Европе. Описать их нельзя никаким пером, и ни один художник не изобразит их кистью. Единственно, с чем можно сравнить помещения храмов с их прелестной позолотой, резьбой и живописью, – это с нашими византийскими постройками, с капеллами в соборе Св. Марка в Венеции или с королевской капеллой в Палермо, и можно, пожалуй, отдать предпочтение японским украшениям.

Храмовые ворота в Никко

До великой революции храм Иэяси был еще больше разукрашен; но, после того как скромная религия синто сделалась опять господствующей в стране и вытеснила любящий пышность буддизм, отсюда удалили массу ценных мелочей, священных даров, изображений идолов – словом, всю живописную выставку буддизма; теперь здесь можно любоваться только стенными украшениями храмов, потолками и прекрасными воротами, соединяющими отдельные дворы храмов. Лучшими воротами, по справедливости, считаются Ио-мей-мон из белого лака с золотыми украшениями и с чудным резным потолком. Тут видно (как и во многом другом), какого искусства достигли японцы в архитектуре.

Позади храма, где находится постоянно запертая рака Иэяси, возвышается, среди густой и яркой зелени, надгробный памятник герою – стоящая на прочном каменном цоколе бронзовая урна, в которой находятся его смертные останки. Для европейца находящийся в соседнем здании музей, где собраны все сокровища храма, представляет гораздо больше интересного; здесь собраны и выставлены для публики самые ценные образцы японского искусства и, кроме того, платье, оружие, доспехи Иэяси и все предметы, бывшие у него в употреблении; на всех этих вещах находятся изображения трех листьев, т. е. герб рода Токугава. Несколькими неделями раньше я проходил через пустынное ущелье по дороге в Хаконе мимо того места, где когда-то на Иэяси напал неприятель, от которого он спасся каким-то чудом. Здесь же я увидел носилки, в которых он тогда находился, с дырой в стенке, пробитою стрелой; если бы она пролетела на один дюйм дальше, то храмы в Никко никогда не были бы выстроены. Этот музей открыт теперь для публики только благодаря посещению австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда д’Эсте. Раньше эта сокровищница храма была неприступна; ее открыли только в честь эрцгерцога, и с того времени она составляет главную приманку для европейских туристов.

Здесь, как и при всяком синтоистском храме, имеется в одном из дворов открытая эстрада, на которой жрица танцует священные танцы. Она одета в белую мантию и красную юбку (признак непорочности); в одной руке у нее веер, а в другой – палочка с бубенчиками; весь танец заключается в том, что она проходит несколько шагов босыми ногами сначала в одну, а потом в другую сторону, обмахивается веером, несколько раз кланяется и снова опускается на корточки. Несмотря на всю свою несложность, этот танец производит некоторое впечатление, чему способствуют наружность танцовщицы, ее костюм и белое напудренное лицо с сбритыми бровями.

Недалеко от храма Иэяси находятся достойные внимания храмы внука и второго преемника его, сёгуна Иемитсу, где еще сохранилось все великолепие буддийского храма. Японцы и сюда ездят на поклонение и платят жрецам, бросая перед каждой молитвой на пол храма несколько маленьких монет, называемых рин[22]; этой монеты вы не увидите в обращении нигде в Японии; зато пожертвования храму дают, главным образом, этой монетой, которую, очевидно, берегут только для таких случаев.

Дальше вверх по долине реки Даягавы нет уже больше ни храмов и никаких вообще любопытных мест, вплоть до находящегося в шести часах езды, среди центральных горных цепей, озера Чузенджи.

Богатая чудными видами дорога ведет вдоль журчащей Даягавы к лежащему на высоте 1400 метров над уровнем моря горному озеру, над которым вздымается голая, величественная вершина Нантай-сана. На узкой полосе между горой и берегом озера раскинулась японская деревушка Чузенджи, состоящая почти исключительно из гостиниц и чайных домов, построенных наполовину над озером, с террасами, на сваях. Маленькие, вечно улыбающиеся незан заботятся здесь о нуждах приезжих; чудная семга для стола ловится прямо в озере, рис здесь ослепительной белизны, и, кто привык к легким бумажным японским гостиницам, может приятно провести здесь несколько недель; не следует только приезжать сюда в первых числах августа, как мы это сделали, потому что в это время в этом маленьком местечке скопляются десятки тысяч и паломников; вдоль берега озера, на священной земле, обозначенной громадным каменным тори, находятся длинные, одноэтажные казармы, построенные специально для богомольцев, и все места в них были заняты одетыми во все белое людьми, которые еще до восхода солнца ушли, чтобы подняться на священную гору Нантай-сан.

Надгробный факел на гробнице Иэяси

Железные ворота запирают выход на широкую лестницу, ведущую к находящейся на высоте трех тысячи метров вершине, и, кто хочет подняться на нее, должен уплатить четверть иены священникам, живущим в синтоистском храме вблизи ворот. Но так как я незадолго до этого поднимался на вершину высочайшей горы Восточной Азии Фудзиямы, в сравнении с которой Нантай-сан – карлик, то меня уже не прельщало подняться на него. Зато я прошел вдоль живописного тихого озера, мимо уединенных дачных домов немецкого и английского посланников. к маленькому купальному курорту Юмото, где под навесами купается на улицах масса мужчин и женщин всех возрастов, и все вместе.

На что досыта не наглядишься в горном округе Никко, это на удивительную природу, роскошнее которой не увидишь во всей Восточной Азии! Но при этом не мешало бы быть хорошей погоде, а она бывает очень редко в Никко. Тут такие же частые дожди, как в Зальцбурге.