Япония, со своими тремя тысячами восемьюстами пятьюдесятью (3850) островами и островками, несомненно, самая вулканическая страна на всем земном пиаре. Здесь и теперь еще действует целый ряд вулканов, и к нам ежегодно доходят известия о страшных опустошениях, произведенных извержениями вулканов или землетрясениями. Но хотя вулканы производят много бед, зато вытекающие из их жерл минеральные источники приносят исцеление страждущему человечеству. Япония очень богата источниками, содержащими в себе железо, серу, мышьяк, соль и соду, и вокруг этих источников образовались курорты, куда японцы ездят лечиться уже много веков подряд.

Известнейшие из местных источников – Унцен вблизи Нагасаки, Кузатяу и Юмото вблизи старинного японского города храмов – Никко, Мияношита, самое фешенебельное и любимое европейцами место в округе священной горы Фудзиямы, и, наконец, Икао, находящийся среди гор острова Ниппона.

Икао раскинулся в стороне от главного тракта странствующих европейских туристов, поэтому он мало посещается ими и еще не испорчен ищущими развлечений англичанами и американцами. К этим благословенным горячим источниками еще не проложена ни обыкновенная шоссейная проезжая дорога, ни перенесенная сюда, вместе с культурой далекого европейского Запада, железная дорога, и всякий желающий познакомиться с неподдельным, оживленным, интересным и богатыми развлечениями курортом должен побывать в Икао – этом японском Карлсбаде.

После всего, что я пережил в Стране утреннего покоя, Корее, откуда я незадолго перед этими вернулся, я мог себе позволить небольшую поездку для отдыха. И я решили избрать местом для него Икао.

Дорога к находящейся близ Икао железнодорожной станции Таказаки (близ города того же названия) – одна из самых приятных. Вся местность к северу от столицы, которою вы мчитесь в течение трех часов в удобных вагонах, похожа на чудный сад. Каждый клочок земли обработан трудолюбивыми японцами; везде виднеются маленькие поля, фруктовые сады, тенистые рощи, бамбуковые плетни; дороги и тропинки расчищены так тщательно, что можно подумать, будто хозяева всего этого края – богатые люди, занимающиеся земледелием и садоводством только для развлечения. При этом в этой идеальной картине все так гармонирует, точно какой-нибудь садовник-декоратор, вроде Пюклера Мюскау, нарочно устроил здесь холмы и засадил их большими деревьями, точно они распределили все оттенки зелени и насадили в одном месте кустарники бамбука, в другом – высокие темные криптомерии и оригинальной формы сосны нарочно для распределения цветов и для декорации, но никак не для каких-либо практических целей. Самые большие деревья растут на небольших холмах, возвышающихся там и сям на поверхности, богато орошенной реками и источниками; из их зеленой чащи кое-где виднеются небольшие храмы и пагоды, к которым ведут сплошные аллеи. Перед некоторыми храмами стоят по несколько десятков странно приподнятых ворот, окрашенных в светло-красную краску. Фоном этих прелестных ландшафтов служат лесистые цепи гор в три, четыре и пять рядов, словно театральные кулисы: позади них возвышаются кое-где конусы вулканов, поднимающиеся к голубому небу на высоту двух или трех тысяч метров.

Исполнитель на сямисэне

Таказаки, хорошенький, оживленный городок, очень гармонирует с окружающей его обстановкой и представлял собою при моем приближении центр богатой красками картины.

Был праздничный день, и поэтому на улицах по всем направлениями виднелись триумфальные арки из ветвей и цветов; гирлянды цветов тянулись от одного дома к другому; к этому еще присоединялись разноцветные фонари, а над крышами развевались целые леса японских флагов (белого и красного цвета). Каждая фура, каждая рикша, даже вагоны конки, пересекающей Таказаки, – все было увешано фонарями. На улицах кишмя кишели пестро одетые люди, точно бабочки в огромном цветнике. Как ни были они увлечены весельем и развлечением, все же присутствие европейца возбудило их внимание, и вскоре я был окружен любопытными девочками и мальчиками. Они удивленно, но доверчиво смотрели на меня, ощупывали мое платье и перчатки и громко рассмеялись, когда я попытался на японском языке разузнать у них некоторые подробности предстоявшей мне дальнейшей поездки по конке, которая идет от Таказаки в горы, на расстояние двадцати пяти километров, до Сибукавы и устроена так же, как наши европейские конки: такие же вагоны, кучера и кондукторы в таких же мундирах; но обращаются с лошадьми они гораздо лучше, чем их европейские коллеги; они стараются не переполнять вагонов публикой и каждые полчаса останавливаются, чтобы полить лошадям водой рот и живот.

Я не знаю, кто в ком во время нашего переезда по конке возбуждал большее удивление: я – в японцах или они – во мне. Лошадки так медленно двигались вперед, что мы имели достаточно досуга наблюдать друг за другом. Я полагаю, что мои наблюдения были интереснее. Был вечер, и жара была невыносимая, так что японцы и японки без всякого стеснения сидели, в буквальном смысле этого слова, в костюмах Адама и Евы. В некоторых дворах, мимо которых мы проезжали, вся семья купалась в узких деревянных чанах или же нагишом разгуливала по двору, чтобы обсохнуть на свежем воздухе. Чем позднее становилось, тем яснее я мог видеть все то, что делалось в домашнем обиходе всех домиков, мимо которых мы проезжали. После купающихся семей я видел, как другие семьи ужинали, кушая неизбежный рис при помощи палочек; некоторые расстилали на высоком полу своих квартир соломенные циновки и тонкие матрацы на ночь; наконец, попадались и спящие семьи: мужчины, женщины, дети – все вместе, совершенно голые, отделенные от внешнего мира только большой сеткой, прикрепленной к потолку.

К десяти часам вечера вагон конно-железной дороги, нанятый мною для себя и моих спутников-европейцев, прибыл в Сибукаву – небольшую и очень бедную деревушку. Среди жителей ее поднялось волнение. Они вскочили с своих постелей в более чем легких костюмах, чтобы узнать, в чем дело, так как хозяин чайного дома, находящегося против станции, очень хотел, чтобы мы у него переночевали. Он говорил, что дорога в Икао слишком плоха, чтобы ехать по ней в темноте, а между тем у него имеются прекрасные постели и хорошенькие молодые незан, которые услаждали бы наш сон. Но я настоял на том, чтобы ехать дальше; на улице светила луна, а маленькие незан нисколько не привлекали нас. После долгих переговоров мы сторговались за сравнительно высокую цену поехать дальше в рикшах.

Впереди каждой из них шли по четыре здоровых, мускулистых кули, и мы двинулись в гору по направлению к Икао. Несколько бумажных фонарей в руках кули скудно освещали эту действительно скверную, кочковатую дорогу. После двухчасовой езды наши кули, кряхтя и стеная, карабкались на последний откос по направлению к конечному пункту нашей поездки, признаками которого являлось пока множество тускло светящихся фонарей как раз среди дороги. Когда мы подъехали к ним, то я увидел, что их несли несколько десятков человек, почтительно повалившихся нам в ноги, как того требовал японский обычай; тут же были хозяин гостиницы, несколько кули, хорошенькие прислужницы, – словом, весь персонал гостиницы Мурумацу. Мы заказали себе комнаты, так как в прекрасном путеводителе Мюррея по Японии (удивительно, что тут нет еще Бедекера!) эта гостиница рекомендуется как вполне европейская.

Гостиница находилась совсем близко: это было первое европейское здание знаменитого купального курорта. В темноте можно было только рассмотреть, что оно было вышиной в два этажа и что внизу находились столовая и биллиардная. Но когда хорошенькие незан повели нас по лестнице в верхний этаж, то оказалось, что этот европейский отель, в сущности, совершенно японский дом, потому что вместо отдельных спален весь этаж представлял собою одну большую комнату, покрытую тонкими циновками, из которой посредством бумажных ширм можно было составить отдельные спальни. Две из этих ширм, затянутые тонкой, прозрачной бумагой, были сдвинуты, и я очутился в своей спальне. Все, что здесь было европейского, это кровать, умывальник и стул: больше внутри ширмы, т. е. в моей комнате, никакой мебели не было.

Хорошенькая незан усердно прислуживала мне и очень неохотно удалилась отсюда. После ее ухода я сдвинул ширмы и очутился один. С одной стороны, бумага отделяла меня, должно быть, от спящей женщины, насколько я мог судить по дыханию, а с другой, по-видимому, от спящего мужчины: его выдавал громкий храп. Хорошо испытанного против этого в Европе средства – швырянья сапог в стену – нельзя было здесь применить, потому что они могли прорвать бумагу и упасть храпящему на голову. Поэтому я прибег к более деликатному способу, т. е. начал свистеть, и это помогло. Но еще в продолжении целого часа я не мог успокоиться, потому что малейший шорох, производимый при раздеванье моими спутниками, доносился ко мне даже из самых дальних углов. На следующее утро меня разбудили маленькие горничные, бесцеремонно раздвинувшие мои ширмы и, беспрестанно улыбаясь и кланяясь, под всяким предлогом вертелись тут; они проводили меня в купальный павильон, выходивший на улицу и почти совсем открытый. Замков, задвижек, занавесок, купальных костюмов в японских купальных курортах не полагается, и кто хочет купаться, должен безропотно выносить общество посторонних людей.

В столовой все-таки были тарелки и стаканы, ножи и вилки, столы и стулья для сиденья; отсюда и явилось название «европейского отеля». Тут даже имелась налицо книга для записи гостей, и в ней я прочел, что за последние три года в отеле было три немца.

С веранды нашего дома, находящегося на самом выступе горы на высоте почти девятисот метров над уровнем моря, открывается восхитительный вид; перед моими глазами развертываются настоящие швейцарские виды; недостает только снеговых вершин, чтобы дополнить воспоминание об этой альпийской стране. Налево тянется лесистое ущелье вплоть до самой равнины, а на противоположном плато виднеется великолепный японский дворец, похожий на императорский дворец в Токио или на дворец сёгуна в Никко или Киото, окруженный роскошными садами. Современная Япония создала в последние два десятилетия людей с еще большими средствами, чем ранее в эпоху феодального режима, и сказочный дворец в Икао принадлежит председателю правления самого крупного туземного общества пароходства «Ниппон-Юзен-Кайша».

Само Икао, начиная с отеля Мурумацу, к которому примыкают десятки других, спускается по склону ущелья круто вниз, и поэтому главная улица местечка представляет собою лестницу длиною в километр, по сторонам которой находятся деревянные домики в несколько этажей. Каждый дом – отель, а при каждом отеле – купальня или чайный дом. Чтобы видеть все Икао насквозь, мне вовсе не нужно уходить с моей террасы, потому что во всех этажах окружающих меня домов раздвинуты ширмы, открыты двери и веранды, так что мне насквозь видна вся внутренность домов. Жители их с любопытством поглядывают на европейца, но это, однако, не мешает им заниматься своими обычными делами.

Одетые и раздетые они или играют на сямисэне, едят, пьют, работают, читают, причесываются, или занимаются более интимным делом – и притом без всякого стеснения, точно я для них не человек, а комнатная собачка или канарейка. Я с удовольствием перевел бы сюда каким-нибудь волшебством чопорную старую деву из Германии, чтобы она пожила в японском отеле и проделала курс лечения в каком-нибудь японском купальном курорте. Она беспрестанно падала бы здесь в обморок. Это же самое, впрочем, случилось бы и с нашими купальными комиссарами и похвальной полицией нравов, если бы они сопровождали меня во время моей первой прогулки вверх и вниз по Икао.

Игральные карты

Старинные многоэтажные дома со множеством веранд, вышек, лестниц, выступов с красивыми цветами, фонарями и флагами на фронтонах и с пестрыми базарами внизу, на улице, где продаются разные мелочи, очень красиво выделяются и даже имеют отдаленное сходство с потемневшими от непогоды коричневыми швейцарскими шале в бернском Оберланде. Но что за жизнь, что за дела на улицах, в садах и купальнях! Наши изображения первых людей рисуют их гораздо более одетыми, чем здешние мужчины и женщины в банях и вне их. На них нет ни единого лоскутка величиною в почтовую марку!

Вода, содержащая в себе большое количество серы и железа, имеет температуру в 45° Цельсия, бьет из источника и посредством целой сети бамбуковых труб проведена в отдельные бассейны, расположенные позади домов и под ними. С большой лестницы, составляющей улицу, к каждому дому проложен проход к принадлежащей ему купальне, и в этом бассейне, открытом со всех сторон, в течение целого дня забавляется целое общество купающихся, состоящее из стариков, мужчин, старух и молодых девушек. По японским правилам этого курорта приезжими принимаются несколько раз в день горячие ванны, и многие из купальщиков не трудятся даже одеваться в промежутках между ними. После ванны японцы усаживаются на находящиеся перед домами скамейки или же прямо на землю, совершенно голые, покуривая трубки, разглядывая прохожих, играя в карты или домино. Затем они опять лезут в ванну, и через две недели курс лечения окончен. Дамы принимают в ванне посетителей, вежливо раскланиваются друг с другом, смеются и балагурят самым непринужденным образом, точно у карлсбадского Шлоссбрунена.

Когда я заходил в какую-нибудь купальню, то все веселое общество бросало на меня любопытные взгляды, но, в общем, их спокойствие не нарушалось ни на йоту; молодые девушки, в довольно сомнительных позах, сидели на ступеньках, растирали себе тело, бросались вплавь или лежали в воде на спине; только некоторые из них, вероятно приезжие из открытых для европейцев портов, складывали свои руки так же, как очаровательная Венера из Капитолия, но это и всё.

Японцы обыкновенно посещают Икао летом – так же, как и мы свои лечебные места; они приезжают сюда не только всей семьей с чадами и домочадцами, но привозят с собой свою постель, белье, посуду и проч. и даже (кому это позволяют средства) гейш для увеселения.

Здешние гостиницы разделяются на три разряда; в перворазрядных гостиницах плата за помещение и полное содержание немного больше 50 копеек в сутки с каждой персоны. Конечно, в японской кухне нет мяса, и поэтому живущие в гостиницах получают утром только рис и немного супа из бобов; к обеду опять рис со свежей или соленой рыбой, при этом еще овощи, коренья, что-нибудь мучное и фрукты; вечером, конечно, опять рис, рыбный суп и т. п. В промежутках – сколько угодно чаю. Цены во второразрядных отелях простираются до 40 копеек в сутки и в третьеразрядных – до двадцати пяти – тридцати копеек за все. В этот же счет идут и ванны; только в первоклассных гостиницах желающие могут, за особую плату, брать отдельные ванны.

Икао богато прекрасными окрестностями для прогулок; лучшие из них – к шумящему источнику Иосава с горячей водой цвета охры, вверх по реке к лечебному источнику Юмото или к идиллическому озеру Гаруна, или же, наконец, к крутому, но богатому видами вулканическому конусу Сомайама.

Туземная улица

Золотушными больными посещается, главным образом, источник Кузатсу, находящийся на расстоянии одного дня езды от Икао. Кузатсу находится в прекрасной горной области Центральной Японии, и в нем горячие, как кипяток, железистые, мышьяковистые и сернистые источники. Даже сами японцы, которые так любят кипятиться в ванне, теряют мужество, когда они стоят у дымящегося бассейна главной купальни Кузатсу – Нетсуною, и нужна установленная правительством дисциплина, чтобы заставить их войти в бассейн.

В книге Мюррея о Японии я нашел следующее описание сцен, происходящих у этого источника:

«На рассвете раздается трубный звук, которым созывается такое количество больных, какое может вместить в себе бассейн. В руках у каждого имеется черпак в виде ложки, и, по команде заведующего купальней, каждый купающийся зачерпывает воду ложкой сто раз подряд и обливает себя ею для избежания прилива крови. Сторожа зорко наблюдают за всеми, потому что бывают случаи обмороков. В продолжение следующего за этим купанья, продолжающегося 3½ – 4 минуты, заведующий и купающиеся поют хоровую песню, чтобы сохранить бодрость духа. По истечении одной минуты заведующий громко объявляет: “Еще две минуты”, – и купающиеся, которым минута, проведенная в горячей воде, показалась вечностью, повторяют хором: “Еще две минуты”; потом объявляется “еще одна минута”, “еще полминуты”, – и всякий раз купающиеся все веселее отвечают тем же. Наконец, заведующий объявляет: “Готово”, и вся толпа красных, кипяченых тел появляется на поверхности воды, и купальщики с такою быстротой выскакивают оттуда, что всякий, видевший, как они медленно и робко лезли в воду, очень удивится этому. Вскоре после этого раздается другой трубный сигнал, и следующая группа больных подвергается той же процедуре».

Обыкновенный курс лечения в Кузатсу требует, чтобы было принято сто двадцать ванн в течение четырех недель, и можно себе легко представить, что эти купанья доставляют гораздо меньше удовольствия, чем ванны в Икао.

В Европе не должны приходить в ужас от того, что здесь открыто купаются в смешанных для обоих полов купальнях. То же самое было и в европейских купальных курортах много десятков лет назад. Когда я наблюдал непринужденное поведение в открытых смешанных купальнях японских городов и лечебных мест, то мне не раз вспоминалась одна большая картина, писанная масляными красками, находящаяся в знаменитом историческом музее в Базеле, на которой изображена купальня в швейцарском Бадене: мужчины, женщины и девушки барахтаются в воде в общем бассейне, такие же голые, как современные японцы, и довольно подозрительно заигрывают друг с другом. А посреди бассейна на большом столе стоят наполненные вином бокалы, и веселое общество пирует во время купанья. Правда, эта картина написана в начале семнадцатого столетия.