Когда мы двое, т. е. я и Иосиф Шиттенгельм из Вены, добрались до высот крутого ущелья Отомето, то нашим глазам открылась во всем своем величии цель нашего путешествия – высокая Фудзияма.

Резко выделяются ее коричневые отвесные склоны и снеговые вершины на ясном, голубом небе Японии, как это изображено на миллионах рисунков, но как в действительности нечасто бывает летом. Обыкновенно вершина Фудзиямы скрывается в густых облаках, и очень многие путешественники, пробывшие в царстве микадо даже несколько недель, совсем не могли видеть этой священной горы.

Когда я был еще маленьким мальчиком, то я, помню, видел изображение вулканического конуса на бумажном японском веере; позже я видел его на фарфоровых вазах, на тарелках, в смешных японских книжках с картинками. Я видел там золотые изображения Фудзиямы на бронзовых и серебряных сосудах – словом, на всех тех бесчисленных вещицах, которыми японцы запружают наши рынки.

Действительно, Фудзи считается символом японцев, чем-то вроде божества, олицетворением Коноханасакуя-химэ, т. е. той принцессы, которая бутоны деревьев превращает в цветы.

Мог ли я тогда предполагать, что мне придется наяву увидеть эту красивейшую из гор и что завтра я буду на ее вершине!

Собственно говоря, это совершенно бессмысленное предприятие, бесцельная, трудная и утомительная забава.

Японцы совершают подъем на Фудзияму для искупления своих грехов, поэтому летом здесь можно видеть несколько тысяч пилигримов, идущих сюда изо всех мест страны. В Японии, особенно среди сельского населения, существуют паломнические общества, члены которых ежегодно вносят определенную сумму; эти общества дают своим членам возможность совершать каждый год паломничество в Фудзизан. Наша христианская религия не требует восхождения на горы как искупления грехов. Но меня подзадорило то, что десять лет тому назад я был на вершине Попокатепетля, высочайшей горы Северной Америки; почему же мне теперь не взобраться на высочайшую гору Восточной Азии?

Наши кули быстрыми шагами пронесли нас среди действительно райских мест вниз к Готембе, подножию Фудзи.

Мы сидели в переносных стульях, которые очень удобны, пока находятся в спокойном состоянии. Но, как только длинные шесты из эластичного бамбука поднимутся на плечи носильщиков и эти последние идут скорым шагом, начинается беспощадная тряска. На каждом шагу нас то высоко подбрасывает вверх, то так безжалостно швыряет вниз на жесткое сиденье, что мы были совершенно разбиты и измучены, когда прибыли в Готембу, одну из деревушек, лежащую у Токайдо.

Мы пообедали в чайном доме, где нам прислуживали две миловидные незан, разочли своих кули и после непродолжительного отдыха снова пустились в путь по направлению к Субашпри.

Мой спутник ни за что не хотел воспользоваться переносным креслом. С другой стороны, нас не особенно прельщала перспектива подняться пешком по твердой лаве на протяжении целых шести километров, особенно если принять во внимание предстоящий нам подъем на гору; мы решили нанять единственный нашедшийся в Готембе экипаж – какой-то жалкий ящик, запряженный заморенной клячей. Но оказалось, что мы, что называется, попали из огня да в полымя, потому что дорога от Готембы до Субашпри оказалась самой ужасной, которую я когда-либо испытал; вся она была в глубоких рытвинах и состояла из обломков камней и глыб лавы, так что за время этого путешествия нас еще больше растрясло, чем прежде в носилках.

Субашпри – одна из самых интересных деревень Японии.

Был как раз сезон паломничества, и в многочисленных отелях и чайных домах, из которых состоит это местечко, было, наверное, тысячи две паломников. В то время как мы отдыхали на террасе чайного дома Ионеяма, мимо нас проходили группы паломников в шесть, восемь, двадцать и тридцать человек: старых и молодых, бедных и богатых, но все исключительно мужчины – ни одной женщины среди них, так как женщинам запрещено всходить на эту гору. Все они были одеты совершенно одинаково: в белые куртки, белые же обтянутые панталоны, белые носки с соломенными сандалиями на ногах и с огромными соломенными шляпами на головах; у каждого была на плечах для предохранения от дождя, солнца и холода плетеная соломенная циновка величиною в квадратный метр; ночью она служила им подстилкой. В правой руке у каждого паломника был длинный посох вроде наших альпенштоков, а в левой – колокольчик, в который паломники беспрестанно звонили.

Паломники были на всех верандах, открытых со всех сторон домов; одни отдыхали, другие играли, курили или бесцеремонно совершали свой туалет. На покрытом циновками полу нашего чайного дома одна группа принялась ужинать. Японцы, мужчины и женщины, среди которых были совсем молодыя девушки, уселись в кружок на икры и ловко управлялись палочками, кладя в рот рис и от времени до времени беря из стоящей посредине большой миски кусочек рыбы или какой-нибудь зелени.

Хитрый хозяин, должно быть, хотел заработать у нас за ночлег, так как он сильно отговаривал нас подняться на Фудзи еще сегодня вечером: и погода, дескать, испортится, и лошадей больше нет, чтобы довезти нас через равнины лавы и обломки камней к Умагайши, последней станции священной горы, доступной верховым. Но когда мы все-таки настояли на своем и когда мне удалось даже достать пару верховых лошадей, то он натравил на нас полицию. У нас потребовали для осмотра наши паспорта, но так как они выданы были правительством в Токио и были совсем в порядке, то стражи закона оставили нас в покое и даже разогнали окруживших нас ребятишек, разглядывавших нас во все глаза.

Около семи часов вечера мы уже сидели на скверно оседланных клячах и скакали по живописной деревенской дороге по направлению к огромной и темной массе вулкана, величественно возвышавшегося перед нами. Вся деревня кипела жизнью, точно во время ярмарки: перед домами тянулись длинные ряды лотков, где разложены были для продажи лакомства, освежительные напитки, маленькие вещицы на память о Фудзи и проч.; на каждом доме развевались флаги и полотенца, которые берут все паломники с собою и на которых ставят клейма различных мест, где им пришлось быть, на память о своем паломничестве. Посреди широкой улицы шумно протекает полноводный ручей по направлению к Сакагаве, а на его берегах выставлена была масса маленьких гидравлических колес и механических игрушек, отчасти – для детской забавы, отчасти – для того чтобы этими двигающимися аппаратами разгонять мух в лотках с фруктами и сластями.

Огненно-красное солнце закатилось, и на небе засиял бледный месяц, освещая нам дорогу, ведущую вверх по пустынным грудам обломков и сплошным пространствам лавы. После двухчасового пути мы въехали в темный лес с высокими деревьями, где должны были крепко держаться за поводья лошадей и где кули освещали нам дорогу факелами, чтобы мы не могли наткнуться на торчащие всюду пни и корни.

Мой спутник очень сердился на меня за мою безумную выдумку подняться на Фудзи ночью, вместо того чтобы сделать это днем, как другие люди, так как мы рисковали в темноте сломать себе шеи и ноги. Но я знал, что мы сейчас опять выйдем из темного леса на дорогу, освещенную лунным светом; притом же было гораздо лучше карабкаться теперь, чем при палящих лучах солнца.

Я намеревался подняться как можно выше, провести остаток ночи в какой-нибудь сторожке и на следующее утро подняться до самой вершины вулкана. При здешней непостоянной погоде всегда можно было ожидать, что гора вдруг окутается густыми облаками, и тогда все наше путешествие было бы бесцельным.

Вскоре мы увидели среди темного леса огни и услышали звон колокольчиков пилигримов. Мы достигли уже Умагайши, жалкого чайного домика с примыкающим к нему навесом, под которым отдыхали на деревянных нарах около полусотни паломников, возвращающихся с Фудзи. Все эти фигуры, одетые в белое, лежащие в разных позах, казались во мраке леса, при мерцании сосновых лучин, какими-то привидениями. Они почти не обратили на нас никакого внимания, когда мы подъехали и, выпив чаю, отправились дальше.

Но наши кули запротестовали.

«Умагайши» в переводе значит «оставить лошадей», т. е. это было место, где паломники слезали с лошадей и продолжали подъем на гору пешком.

Но я слышал, что лошади могли еще пройти отсюда расстояние по крайней мере в два километра, а так как нам хотелось сберечь силы, то я взял из рук у кули факел и погнал свою лошадь вперед. Мой спутник последовал за мной, и, хотя нам пришлось проехать несколько опасных мест, все же мы, быть может, первые приехали верхом к станции Тшуджикиба.

Здесь мы оставили лошадей, распорядившись, чтобы на следующий день к вечеру их опять привели сюда. Мы прошли через ворота одного храма и купили у старого священника альпенштоки, а наши кули накупили целую кучу соломенных сандалий – пар двадцать. Я думал, что они исполняют поручение кого-либо из сторожей, живущих в будках на горе, и не прекословил им.

Сначала все шло хорошо, и мы подвигались вперед довольно успешно. Лес перемежался болотами и лужайками, и только когда мы достигли вышины в две тысячи метров, то деревья стали заметно тоньше, сосны сделались маленькими и искривленными, и, наконец, нам стали попадаться только местами суковатые лиственницы-карлики и колючие кустарники, рвавшие наше платье. Но луна продолжала светить. Несмотря на то что на Фудзияму приходят многие тысячи паломников ежегодно, здесь, после первых двух тысяч метров, нет никакой дороги, и мы карабкались частью по твердым базальтовым или покрытым лавою скалам, а частью шли вброд по вулканическому пеплу или песку, где утопали на каждом шагу. Японцы верить, что этот песок, сдвигаемый в долину паломниками, ночью опять переносится сверхъестественной силой на гору. Но мы этого, конечно, не заметили.

Для облегчения подъема в различных местах горы устроены шалаши. Со стороны Субашпри их целых десять штук на расстоянии одного километра и на высоте трехсот метров друг от друга.

Вскоре после того как мы прошли по уединенной дороге мимо первого шалаша, стало гораздо холоднее: облака окутали над нами отвесы гор и заслонили от нас луну: ветер усилился и, наконец, превратился в такой ураган, что мы с трудом добрались до второго шалаша. Если бы не наши кули, то мы прошли бы мимо, не заметив его, так как он устроен на площадке, высеченной в лаве, со стенами из глыб той же лавы; стволы деревьев, с наваленными на них обломками скал, составляют крышу, и в единственном отверстии, служащем одновременно окном и дверью, были столбы и рамы. На стук нам открыли дверь, и мы очутились в низенькой комнате с дощатым полом, среди которого на каменной плите скалы потухал костер.

При свете коптящей керосиновой лампы мы увидели, что над очагом висел большой котел. Вокруг очага несколько десятков паломников лежали на соломенных циновках, между тем как другие сидели у теплой золы, чтобы согреться. Когда мы вошли, навстречу нам поднялся хозяин гостиницы «Четырех ветров» и начал молча устраивать для нас ночлег в углу, потому что при этой страшной буре, свистящей в щели нашего приюта, нечего было и думать о дальнейшем путешествии.

Он достал несколько тонких стеганых шерстяных одеял, разостлал их на полу и перед сном подал нам котелок с горячим чаем. Мы завернулись в плащи и при той усталости, которую мы чувствовали, мы моментально уснули бы мертвым сном, если бы… да, если бы!

Япония – царство блох. И даже в таких фешенебельных отелях, как европейский отель в Мияношите, они беспощадно мучают усталого путника. Но в японских гостиницах и чайных домах эти насекомые являются настоящим бичом. Поэтому мне так хотелось избежать ночлега в Субашире, но, к несчастию, это мне не удалось. Никакая температура для них не слишком холодна, ни одна гора не слишком высока, ни одно расстояние не велико, и ни один человек не является для них священной особой.

С чисто республиканским равноправием и братством блохи присасываются ко всему, что живет и имеет мясо, кожу и кровь. Не знаю, были ли эти дьявольские создания предуведомлены о нашем прибытии, или они нас почуяли, но, через пять минут после того как мы улеглись, началось невыносимое кусание, зуд и щекотанье; напрасны были бы наши усилия вступить в борьбу с легионом этих мучителей. Если бы они хоть медленнее двигались! После двадцатичасового пути по железной дороге, в коляске., верхом, пешком; после тряски в носилках и после того как наши пальцы окоченели от холода, мы уже не обладали той ловкостью, которая нужна для охоты за этими насекомыми. Но мы все-таки не хотели дешево продать свою кровь. Я знал, что мне предстоит неравная борьба с этими кровожадными тварями, и поэтому запасся маслом «Penny Royal». Мы и раньше натерли им тело, но это ни к чему не привело, поэтому мы вылили все содержимое бутылок на свое белье; это, наконец, помогло, и мы крепко уснули от усталости. Однако, когда мы проснулись в четыре часа утра, чтобы продолжать путь, то наши тела оказались усеянными красными точками. Это блохи растатуировали нас во время нашего сна.

Буря и дождь все еще не унялись, так что мы решили пробыть еще два часа в этом приюте. Но погода не прояснилась ни в шесть, ни в восемь, ни в десять часов утра.

Настало обеденное время, и мы стали уже бояться, что с нами будет то же, что было с другими, которым пришлось два-три дня прожить в шалаше среди этой пустыни из лавы, питаться рисом и скверным чаем; но тут погода прояснилась. Ветер дул с такой силой, что мы насилу держались на ногах, и мой спутник выразил даже намерение непременно вернуться назад. Но мы так далеко зашли, что надо было подниматься дальше.

Итак, вперед! Мы подвигались с трудом и медленно, но все же подвигались. Мы дошли до третьего, четвертого, пятого шалаша, потом до шестого, седьмого и восьмого. Мой спутник совсем выбился из сил. Я уступил ему своих проводников, они обвязали его поясом и стали тянуть вверх, трое других подталкивали его сзади, и таким образом он следовал за мной, останавливаясь возле каждого шалаша, чтобы подкрепиться глотком взятого с собою коньяка.

Священная гора Фудзияма

Во всех этих пещерах мы находили утомленных паломников, множество блох, высокие цены, но очень мало пищи и напитков – больше всего риса, сушеной рыбы и макарон, висевших длинными нитями по стенам вместе с синими и красными полотенцами, оставленными на память набожными паломниками. Стены, столбы, даже потолки задрапированы были этими оригинальными визитными карточками; многие оставили полосы бумаги с написанными на них именами, и среди последних я видел немало английских и американских имен.

Чем выше поднимались мы, тем чаще попадались нам снежные поляны в ущельях конусообразного купола вулкана; снег не исчезает здесь в течение круглого года. Между ущельями тянутся крупные выступы твердой лавы; одним таким выступом мы воспользовались для подъема вверх. Благодаря резкой перемене температуры масса лавы дала в нескольких местах трещины, которые послужили опорой нашим ногам, когда мы карабкались вверх.

Достигнув шестого шалаша, мы миновали холодный, густой слой тумана, окутывавшего гору, и перед нашими глазами ясно вырисовался конус вершины, казавшейся нам такой близкой, что мы думали, что достигнем ее через полчаса.

Однако мы карабкались еще три часа кряду, и, чем выше мы поднимались, тем выше казалась нам гора. Справа от нас, т. е. на южной стороне горы, между двумя выступами из лавы, виднелась огромная отлогость с обломками и рыхлой золой на таком большом протяжении, какого я никогда не видел. Она тянется с самой вершины горы на расстоянии многих верст вниз до леса, окаймляющего Фудзи на высоте полутора тысяч метров, и на этой отлогости виднелось несколько десятков паломников, которые спускались бегом, опираясь на свои альпенштоки и погружаясь в мусор на каждом шагу.

Наконец, в пятом часу вечера мы очутились у подножия огромной лестницы, ступеньки которой высечены в ровной массе круто спускающейся лавы, чтобы сделать возможным подъем на вершину. С большим трудом, точно наши ноги налиты были свинцом, поднялись мы, со ступеньки на ступеньку, вверх и, совершенно выбившись из сил, к шести часам вечера достигли краев кратера.

На узком плато, между внешним краем горы и кратером, диаметр которого равен почти одной версте, стоят несколько домиков, построенных из лавы, где живут священники и хозяева харчевен, в которых продаются съестные припасы и разные сувениры с священной горы.

Один из этих домиков превращен в храм; и у его входа мы уселись отдохнуть и выпить остатки имеющегося у нас кокосового вина.

Благотворное влияние кокосового вина я испытал на себе еще в американских Кордильерах и с тех пор всегда беру его с собой, когда поднимаюсь в горы.

Своего спутника я никак не мог уговорить прогуляться вокруг кратера или пройти к его подошве, находящейся на глубине тысячи метров. Так как мы не собирались тут ночевать, то должны были немедленно двинуться в обратный путь. И поэтому я один поспешил по суживавшемуся кверху краю кратера к павильону, стоящему на самом высоком месте его, и оттуда заглянул в наполненное парами, дымящееся жерло, стены которого состояли из потрескавшихся глыб лавы, фантастически нагроможденных одна на другую. Из многих трещин и расселин со свистом струится горячий пар – признак того, что высочайший вулкан Восточной Азии только дремлет.

А что если он как раз теперь проснется от своего двухсотлетнего сна? Зрелище было бы, без сомнения, грандиозное, но я не особенно радовался бы этому. Одна мысль об этом приводила меня в ужас.

Мой проводник отговаривал меня спускаться в кратер, потому что пора было пуститься в обратный путь.

Мы попросили священников храма выжечь на наших альпенштоках изображение вершины Фудзи, еще раз оглядели все окружающее, посмотрели вниз, где облака закрывали от наших взоров вид моря и места, лежащие у наших ног, и пустились в путь.

Когда мы достигли подножия крутой лестницы, то проводники настояли на том, чтобы сверх башмаков мы надели соломенные сандалии, а мне они вручили еще три пары, так как я обыкновенно шел впереди нашего каравана. Вместо того чтобы спуститься по той дороге, по которой мы поднялись, мы повернули направо по необозримой отлогости с мусором; ноги тонули до щиколоток в рыхлом, остром песке, выброшенном кратером в большом количестве в прежние времена, и наши башмаки, наверное, были бы изрезаны в первые полчаса, если бы поверх них не были надеты соломенные сандалии. Вот причина, почему наши проводники запаслись двумя дюжинами сандалий.

Во время нашего спуска мы меняли их несколько раз, потому что каждые полчаса они висели на наших ногах в виде лоскутьев. Вся отлогость была усеяна изорванными сандалиями, так что из них одних можно было бы составить маленькую Фудзияму, ведь на священную гору взбираются ежегодно, быть может, тридцать тысяч паломников, которым бывает нужно по крайней мере полтораста тысяч пар сандалий; и это тянется уже много столетий!

Быстро прошли мы отлогость. Чтобы подняться на вершину, нам понадобилось десять часов, а спустились мы, опять к краю леса, то бегом, то прыгая, то скользя вниз в рыхлой золе, меньше чем через три часа.

Между тем стало совершенно темно, и мы должны были пробираться лесом при свете факелов опять к Умагайши; в десять часов вечера мы были уже там. Лошади были готовы, но мы все-таки остались на часок прилечь среди усталых японских паломников, чтобы набраться сил для дальнейшего путешествия. Ведь уже целых сорок часов мы были в пути!

С удовольствием остались бы мы здесь ночевать, но одна мысль о блохах погнала нас дальние. Лучше проездить всю ночь верхом, чем подвергнуться нападению этих кровожадных насекомых.

Моего спутника подняли еле живого на лошадь, но, как только он очутился в седле, он пришел в себя, и мы весело направились в Субашири. Там я также не решился остановиться отдохнуть, потому что мой бедный спутник не в состоянии был бы снова усесться на лошадь. Поэтому мы проехали деревню по мертвой и тихой дороге и, наконец, в четыре часа утра счастливо добрались до Готембы как раз вовремя, так что поспели на ранний поезд, уходящий в Коцу, а оттуда мы опять поехали к своим, в Мияиошиту, куда прибыли в 9 часов утра.

Нам очень обрадовались, так как беспокоились, не захватит ли нас тайфун, свирепствовавший здесь, пока мы были на Фудзияме, и уничтоживший массу кораблей, разрушивший несколько деревень и вообще натворивший массу бед в стране.

Правда, вверху, на вершине высочайшей горы Восточной Азии, мы избежали тайфуна, но я все-таки согласился бы лучше попасть в тайфун, чем подняться еще раз на Фудзияму.