Благодаря Японско-китайской войне Европа начала уделять Восточной Азии очень большое внимание. Неоднократно говорили и писали о тех опасностях, какие грозят европейской промышленности со стороны соперничающей с нею промышленности азиатских стран и преимущественно со стороны Японии, которая за последние десятилетия стала вполне самостоятельной в этом отношении и даже успешно выступает со своими произведениями не только на азиатских рынках, но и на европейских.

Где же главный центр молодой и уже могущественной промышленности этой далекой страны? В отдельных городах и областях вся Япония превращается постепенно в небольшую восточноазиатскую Вестфалию? Поездивши по Японии, вы скоро будете достаточно осведомлены об этом.

Когда вы ездите по Европе, то можете узнать близость городов по пропитанному дымом воздуху, по куполам церквей, по высоким трубам и большим фабричными постройкам; в Японии же вы только тогда видите город, когда вы в него совсем въехали. Сады и высокие деревья скрывают от взоров низенькие и одноэтажные домики, и воздух в этих городах так же прозрачен и чист, а небо такое же голубое, как в деревнях. Японцы берут для отопления только древесный уголь, а для этого не нужны трубы, которые, к счастью, совершенно неизвестны городам Южной Японии.

Поэтому путешественника очень удивляет, когда на своем пути вдоль восточного берега, между Йокогамой и Кобе (на расстоянии часового пути до Кобе), он видит на восток густые облака дыма, точно от большого пожара. Подъехав ближе, он видит в далекой равнине множество обширных фабрик, красные многоэтажные дома с множеством окон и высоко вздымающимися трубами – зрелище, которое он привык видеть в Вестфалии и Саксонии, но которое здесь кажется ему странным. Затем он подъезжает к прокопченной дымом, темной и оживленной станции, и кондуктор объявляет, что поезд прибыл в Осаку.

Осака – это японский Бирмингем; это молодая гордость молодой же японской промышленности и главный фабричный пункт Восточной Азии. Вместе с этим Осака – второй в стране город, по своей величине, по числу жителей и богатству уступающий место только Токио.

Перед вокзалом, среди тысячи деловых людей, теснятся сотни курума с запряженными в них кули.

Я сажусь в одну из курума, говорю своему вознице: «Иядия “Джиютай”!» – и через десять минут быстрой езды по искривленным улицам Осаки я уже нахожусь в единственной полуевропейской гостинице этого города.

Отель «Джиютай» и примыкающие к нему другие постройки находятся на узком и длинном острове, покрытом красивыми садами. Этот остров находится посреди реки Иодогавы, ширина которой здесь такая же, как ширина Рейна близ Кельна.

Остров Никоносима соединяется с городом широким мостом, постоянно запруженным народом; по реке ходят взад и вперед бесчисленные пароходы, грузовые барки и сампаны; берега густо застроены живописными, многоэтажными домами, фасады которых стоят в воде на сваях и в каждом этаже которых находится обращенная к реке веранда, украшенная цветами, фонарями и флагами. В домах, на верандах, на мосту и на реке – везде кипит жизнь. Всюду, куда ни взглянешь, масса людей, и все исключительно японцы, очевидно, еще не тронутые европейской культурой.

За несколько дней моего пребывания в Осаке я не встретил ни одного европейца. В прежние годы, когда японцы еще только устраивали свои фабрики, тут было много европейских мастеров, приглашенных японцами в качестве руководителей. Но когда их миссия была окончена, т. е. когда японцы изучили европейское искусство, то европейские мастера были уволены. Теперь же все эти большие фабрики, появившиеся в этом старинном японском городе в течение последних двух десятилетий, находятся почти исключительно в японских руках; эти фабрики построены на японские деньги, все нужные европейские или азиатские сырые материалы обрабатываются исключительно японцами посредством японских же машин и в готовом виде поставляются на рынок при посредстве японских торговых фирм, страхуются от всякого рода несчастий в японских страховых обществах и, наконец, японскими же пароходами развозятся по разным портам не только своей страны, но и Китая, Индии, Австралии и даже Европы.

В последнее время одно большое японское общество пароходства «Ниппон-Юзен-Кайша», установило правильные пароходные сообщения: одно – через Тихий океан в Америку и другое – через Суэцкий канал в Европу, так что большое количество осакских изделий проникает в Европу, не давая ни гроша заработка самим европейцам.

Но где же, однако, все фабрики этого так быстро выросшего японского Бирмингема?

Вокруг всей широкой реки и внутри города нет ни одной фабрики, и кто ожидает увидеть здесь телеги для перевозки тяжестей или повозки, машины, рельсовые пути, набережные с элеваторами, на которых работают прокопченные рабочие, словом, все то, что можно встретить в любом европейском фабричном городе, тот будет приятно разочарован.

Река, бесчисленные каналы, улицы внутренней части города до самой крепости – все представляет собою чисто японскую картину прежних времен, и можно сказать, что ни Токио, ни Киото, ни какой-либо другой город Японии, посещаемый иностранцами, не сохранился таким.

Токио переделывается правительством, выражаясь фигурально, на европейский лад, точно так же и Йокогама, Кобе, Хиого, отчасти Киото и Нагасаки. Но зато Осака покорила европейскую культуру японскою, она усвоила из нее все, ей необходимое, но все усвоенное приноровила к японскому характеру; и по наружному виду своих улиц, домов и людей, живущих в них, она осталась, очевидно, с намеренной настойчивостью, совершенно японским городом прежних времен.

Японцы во время путешествия по Токайдо

За все время моего путешествия по Японии я не видел ни одного города, где нравы жителей остались бы такими неприкосновенными и где было бы столько жизни, как в Осаке.

В этом отношении это самый интересный и достойный внимания город во всей Японии. Казалось бы, что все европейские мастерства, развивавшиеся здесь с такой быстротой, должны были отразиться на жизни, костюмах и на всем характере жителей. Но, между тем, как раз наоборот. Все японское нигде не сохранилось в такой неприкосновенности, как здесь. Нигде не остались так верны старым предрассудкам, идолопоклонству и процессиям, как здесь, в Осаке: празднование мацури не сохранило такого колорита, как в Осаке; осакские гейши славятся как самые красивые и самые талантливые, и нигде в другом месте не сохранились в такой неприкосновенности старояпонские танцы, песни и музыка.

Город расположен на обоих берегах широкой реки Иодогавы, вытекающей из озера Бива, и с давних времен считается гаванью прежней столицы Японии, Киото, с которым она соединена ныне железной дорогой и пароходным сообщением по Иодогаве.

В настоящее время Осака не может считаться портовым городом, потому что она почти на три километра удалена от тинистого устья реки в глубокую бухту, так что морским пароходам здесь невозможно пристать.

Против Осаки, в западной части бухты, которая не шире пятнадцати километров, расположились города-близнецы, Хиого и Кобе, и они, с своей стороны, представляют собой осакский порт; все ее произведения нагружаются здесь на пароходы и, как в дореволюционное время Киото создал гавань Осаку, так в новейшие времена Осака создала и довела до расцвета гавань Кобе.

Кобе – совсем европейский город, с улицами, домами, консульствами, театрами, концертными залами и клубами еще более на европейский лад, чем Йокогама, которую она в скором времени совсем перещеголяет; но зато Осака осталась совсем японским городом.

Это, впрочем, бросается в глаза с первого же взгляда, стоит только прокатиться в рикше по улицам этого прелестного города. Он распланирован по-американски, в виде шахматной доски: широкие, прямолинейные улицы пересекаются под прямыми углами и, в свою очередь, прорезываются такими же прямыми каналами, через которые перекинуты горбатые деревянные мосты. Тут как будто смешались два города вместе, причем один из них состоит из каналов, соединяющихся почти тремя с половиною тысячами мостов.

Какой же из этих двух городов интереснее? Днем, конечно, – город, находящийся на суше, с его кипучей жизнью и движением, с бесчисленными магазинами, которые тянутся в некоторых улицах на расстоянии целых верст один возле другого, точно каждая из 162 000 семей города имеет свой собственный магазин.

В июле 1896 г. в городскую черту Осаки были включены 28 городов и деревень, так что благодаря этому население ее увеличилось на 125 000 человек. Таким образом, общее число жителей в нем равняется 752 000 человек, т. е. на 300 000 человек больше, чем в Бирмингеме.

Везде, вверх и вниз по улицам, мелькают широко открытые магазины, так что, гуляя по улице, можно видеть не только выставленный товар, но и все, что делается внутри.

Осака – не только рынок, но и фабричный город; тут фабрикуются не только европейские изделия, но также и изделия японских фабрик.

На улице – торговля, а внутри магазинов – мастерские. Эти мастерские, особенно те, в которых делаются японские вещи, остались по-прежнему кустарными. Каждая семья работает в маленькой, низенькой, но открытой с двух сторон доступу свежего воздуха лавочке; семьи работают самостоятельно, а в редких случаях приглашают одного или нескольких подмастерьев со стороны. Тут зачастую можно видеть, как в знойное время года маленькие трудолюбивые японцы работают почти голые, руками, а иногда и ногами. Тут можно видеть, как разрисовываются маленькие веера, как режутся их бамбуковые ребрышки и соединяются вместе. Этот маленький предмет вывозится по всему миру в количестве сотен миллионов, и именно из Осаки, и приносит не один миллион барыша жителям города. Здесь можно видеть, как плетутся нежные, красивые циновки, как красятся посредством индиго заготовленные на фабриках материи, как ткутся прелестные шелковые материи и золотая парча, как изготовляются зонтики из бамбука и бумаги; здесь можно наблюдать выделку маленьких деревянных безделушек, ящичков и шкатулок разных размеров, но совершенно одинаковой формы, так что они легко вкладываются одни в другие; тут же фабрикуются миллионы кукол и разных других игрушек, бронзовых фигурок, чашечек и сотен других годных для продажи вещей, которые выделяются на европейских рынках, нравятся нам и заставляют нас раскошеливаться.

За вышиванием ширм

Целыми часами бродил я по этим кварталам, где господствует кустарная промышленность, и не переставал удивляться ловкости и простым приспособлениям японских ремесленников. Что касается изящества и тонкости работы, то ни одна нация не может соперничать с ними, если они только постараются.

Благодаря огромному сбыту в Европе и Америке фабрикующихся в Осаке безделушек спрос на них так возрос, что кустари завалены заказами и не хватает подростков для подмастерьев; и так как трудоспособность японцев после шестнадцатичасового рабочего дня сильно ослабляется, то за последние годы в производстве стала, к сожалению, замечаться рутина.

Осака – нечто вроде японского Чикаго с его погоней за деньгами. Зарабатывай деньги, но зарабатывай их честным трудом, если же так не можешь, то все-таки зарабатывай…

Только небольшое число художественных производств уцелело от легкомысленного к ним отношения со стороны мастеров – именно фабрикация бронзовых и фарфоровых изделий. В магазинах редкостей в Кобе и Йокогаме часто предлагали мне прелестные вещицы этого рода. Бронза с инкрустированными или выкованными фигурами, орнаментами, с необыкновенно нежной эмалью – все вещи прелестной формы и тончайшего изделия. Или показывали мне прелестные маленькие вазочки, чашки, пепельницы из тончайшего фарфора, разрисованного узорами, изящество, миниатюрность и сочетание цветов которых недостижимы в Европе.

Творцами этих произведений, как мне тогда сказали, были знаменитые фирмы в Осаке. Когда я посетил эти фирмы, чтобы познакомиться на месте с способом производства этих художественных вещиц, то увидел, что они помещаются в скромных деревянных домиках, но у них не было тут же открытой лавки, как у их менее значительных коллег.

На запертых домах, похожих на обыкновенные частные дома, не было ни вывесок, ни каких-либо других обозначений фирмы.

Даже когда меня впустили внутрь, я не заметил там никакой выставленной вещи. Только после долгой беседы и после того как я выпил несколько чашек чаю, открылись сундуки и появились на свет Божий маленькие художественные вещицы, завернутые в бумагу и шерсть. Их церемонно поднесли показать мне, точно это были бриллиантовые украшения. Когда я спросил, где находится мастерская, то мне показали крутую узкую лестницу, ведущую на первый этаж, где на полу сидели двое молодых рабочих и разрисовывали маленькие фарфоровые вазы и чашки. Это-то и была знаменитая фабрика.

В Европе мастер, рисующий так прелестно на фарфоре, наверное, был бы профессором, сидел бы в прекрасной мастерской и получал бы большой оклад. Здесь же эти артисты – скромные молодые люди, работающие по шестнадцати часов в день, сидя почти нагишом на корточках на полу и получающие поденную плату в одну иену (1 рубль). Очень немногие получают больше, а большая часть рабочих, находящих применение своего искусства в мелких мастерских Осаки, получают не больше двадцати – двадцати пяти копеек в день. И таких рабочих мастеров насчитывается в Осаке больше шестидесяти тысяч. Лучшие механики получают здесь по рублю в день, вышивальщики, надзиратели, рисовальщики, резчики по дереву – 50 копеек; фабричные рабочие, средним числом – от двадцати до двадцати пяти копеек в день, поденные рабочие – тридцать пять копеек.

Но еще меньшую плату получают работницы. Больше всего платят вышивальщицам и рисовальщицам; они получают по двадцати копеек в день; за ними следуют надзирательницы и лучшие работницы из других отраслей промышленности, получающие по пятнадцати копеек в день; затем обыкновенные работницы – с платой по десяти копеек в день и, наконец, ученицы, получающие от пяти до пятнадцати копеек в день.

Как мы видим, рабочая плата в Японии составляет четвертую или пятую часть того, что получают рабочие в Европе, и если принять во внимание, что Япония по отношению к Азии – то же, что Англия по отношению к Европе и что она соединена с различными гаванями азиатских стран собственными пароходными путями, что расстояние этих стран от Японии в три или пять раз меньше, чем расстояние между ними и Европой, что составляет большую экономию в перевозке и страховке, если мы примем все это во внимание, то нам станет понятным развитие Японии как промышленной страны и переполнение азиатских рынков японскими изделиями и товарами.

Поразительные успехи японской промышленности нигде так не бросаются в глаза, как в Осаке. Местного населения здесь давно уже не хватает для выполнения всех работ, и поэтому деревенские жители стремятся сюда со всех провинций в поисках за работой, которая в городе все же лучше оплачивается, чем в деревне, как это заметно и в европейских промышленных странах.

В последние годы застроились совершенно новые части города, и жалкие деревянные домишки снимаются раньше, чем их успевают выстроить. Ценность строительных материалов в этом разрастающемся городе возросла до того, что превышает теперь втрое стоимость их в Токио, а соответственно этому возросли и квартирная плата, и шишикин. Всякий квартиронаниматель перед переселением в квартиру обязан внести домовладельцу известную сумму в обеспечение исправного платежа – это и есть шишикин. Если дом сгорел, то шишикин делается целиком собственностью домовладельца; по окончании срока найма квартиры двадцать процентов этой суммы домовладелец получает во всяком случае: надо только удивляться, каким образом японцы при своих ограниченных средствах в состоянии вносить шишикин.

Больше всего мастеров Осаке доставляет западная провинция Хиросима, население которой главным образом состоит из потомков покоренного японцами народа айнов; это мирный, трудолюбивый и нетребовательный народ, который дал из своей среды большой контингент рабочих для японских колоний в Австралии, Новой Каледонии, на Гавайях и т. д. Тысячи бедных молодых девушек в нежном возрасте от восьми до двенадцати лет находят себе работу на фабриках Осаки, и многие фабриканты устроили для этих беспомощных молодых работниц общежития, где они получают стол, ночлег и где они иногда учатся читать и писать. Из своей незначительной поденной платы в шесть копеек они должны платить за свой пансион около четырех с половиной коп. При найме они получают 1 р. 50 к. на обмундировку и плату на проезд в Осаку, но зато их законтрактовывают на три года; остатки их жалованья откладываются в особые сберегательные кассы, и по окончании срока найма им выдается скопившаяся за все время сумма. Первая фабрика, где впервые был введен этот способ вознаграждения, была прядильня Канегафудзи в Токио, где работало больше двух тысяч маленьких девочек.

Эбису, предместье Осаки

Но где же большие фабрики Осаки?

На оживленных улицах этого большого города их не видно. Они помещаются, главным образом, за городом, над грязными, скверно пахнущими каналами; это огромные, совершенно европейские постройки, устроенные по новейшим образцам, где работают самые лучшие европейские машины, многие из которых немецкого происхождения. Две самые большие фабрики принадлежат казне – именно арсенал и монетный двор. По мнению знатоков, эти учреждения нисколько не уступают таковым же в Европе. Австрийский наследник престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд, дает в своем дорожном дневнике такой отзыв о японском арсенале:

«Больше всего поражает то, в какой короткий промежуток времени японцы освоились со всеми касающимися этой промышленности усовершенствованиями. Арсенал снабжен машинами лучших конструкций, так что стволы ружей, являющиеся в сыром виде из плавильных мастерских, бывают совершенно готовы в самом непродолжительном времени. Во многих обширных залах можно видеть производство ядер в большом размере; само собою разумеется, тут нет недостатка в побочных мастерских, как то: мастерских для починки, столярных, каретных и седельных. Японский арсенал получает теперь заказы даже из-за границы; так, например, Португалия заказала здесь себе горные орудия».

Как арсенал, так и монетный двор ведутся исключительно японцами. Благодаря удивительному таланту в подражании эти маленькие, приветливые и предупредительные японцы во время своих научных поездок в Европу прямым или косвенным путем изучили методы нашего производства и, вернувшись к себе домой, прежде всего постарались устроить такие же учреждения у себя, чтобы не прибегать к европейским рынкам.

То же самое можно сказать и относительно крупных шерстопрядильных фабрик, где скрипят сотни шестерней и делают пряжу из австрийской, индийской и даже египетской шерсти; эта пряжа во всей Восточной Азии, даже в Индии, вытеснила европейские продукты. То же можно сказать и о ткацком деле, пивоварении, кожевенных фабриках, стеклянных и т. п.

Во время моих прогулок по Осаке я наткнулся даже на фабрику европейских зонтиков, стальные прутья для которых получали из Германии, на мыловаренные заводы, на фабрики, изготовлявшие обувь, зубные щетки и даже карманные часы. Хотя часовая фабрика и теперь, много лет спустя, все еще работает в убыток, но пройдет еще немного времени, и она достигнет таких же результатов, как спичечные фабрики, окончательно вытеснившие значительный ввоз этого предмета в Восточную Азию.

Правительство всеми силами поощряет отечественную промышленность и вполне полагается на методы, перенятые у европейцев.

В центре города находится роскошный промышленный музей, подобного которому нет, к сожалению, во многих больших европейских городах. Такой музей, называемый хакуранквей, имеется в каждом японском городе, но из всех, которые мне пришлось видеть, самый полный – в Осаке.

Заплатив за вход незначительную плату в несколько копеек, я вошел в большой нарк с группами деревьев и цветниками, в котором раскинуто было множество построек, совсем как на любой промышленной выставке в Европе, с тою только разницей, что в Осаке она постоянная.

В этих зданиях размещены в систематическом порядке все производства города. Все предметы распределены с большим уменьем; на всякой, даже самой маленькой вещице есть ярлычок, на котором обозначена ее цена, и ее можно сейчас же приобрести и унести с собой.

Вечером парки ярко освещается электричеством, на эстраде играет военная музыка, и тысячи японцев посещают эту выставку, точно и эта выставка, и электрическое освещение, и венский вальс и проч. – нечто туземное, прирожденное, давно знакомое, а не совершенно чужое, только несколько лет тому назад привившееся здесь.

Японцы, вместе со своей промышленностью, усвоили себе и европейское военное искусство и применили его к старой крепости, возвышающейся в восточной части города над полноводной и быстрой Иодогавой.

Великий японский полководец Гидейоши построил ее в 1583 г., и его дворец, находившийся внутри этой сильной крепости, был самым роскошным и дорогими во всей Японии. Первый сёгун из рода Токугава, знаменитый Иэясу, овладел в 1615 г. этими дворцом и крепостью, и с и тех пор они оставались во владении сёгунов до 1858 г. Здесь же был окружен войсками микадо последний сёгун вместе с остатками своего войска, а 22 февраля того же года пала и эта японская Гаэта.

Сёгун бежал на американское военное судно, его приверженцы подожгли этот роскошный, дорогой дворец, и огонь, уничтоживший его, был как бы могилой древнеяпонской феодальной системы, но вместе с тем и колыбелью власти императора в наступившей новой эре.

В настоящее время в этой крепости находятся казармы и квартиры офицеров японской дивизии. Проходя через входные ворота мимо часовых, я с удивлением смотрел на огромные стены, построенные триста лет назад по приказанию Гидейоши. Каменные глыбы длиною в шесть или семь метров и весом больше трехсот тонн, соперничающие по своей многочисленности с каменными колоссами Баальбека и Карнака, лежали нагроможденные одна на другую в виде огромных стен, и, как там, так и здесь, я невольно удивлялся, как могли древние японцы, со своими примитивными средствами и без знания нашей механики, притащить сюда эти глыбы и нагромоздить их одну на другую.

Они, впрочем, вызывают удивление и у самих японцев, которые снабдили их разными названиями. По углам и теперь еще возвышаются на этих стенах своеобразные японские сторожевые будки с несколькими крышами одна над другой, но в остальном и все устроено согласно требованиями современного военного дела.

Везде, где только возможно, японское правительство, очевидно, стремится уничтожить все старое и применить все новое, принесенное с Запада. Но сам народ со своими нравами, религией и костюмом остался прежним.