Если кто был когда-нибудь в Японии летом, то ему станет понятно, почему европейцы стараются, по возможности, скрыться из столицы и портовых городов в высокие и прохладные горы Хонсю – главного острова Японии.

В этой восточноазиатской Швейцарии есть два округа, посещаемые европейцами, не только живущими в Японии, но и всеми другими, живущими в Восточной Азии: первый – Никко, к северу от Токио, и второй – Хаконе, к югу от него.

Японцы прекрасно знают красоту своей отчизны, и при присущей им гордости они стараются показать и себя и свою страну с самой лучшей стороны бледнолицым людям далекого Запада, поэтому они употребили все возможное, чтобы сделать доступными европейцам лучшие горные места Японии.

Европейская предприимчивость, которая проявляется вообще в Азии – на Цейлоне и Яве, в Индии и Китае, в Японии не нашла себе применения. Мосты, железные дороги, улицы, конки, шоссе, гостиницы и купальни по европейскому образцу – все сделано японскими инженерами и на японские деньги; теперь можно прожить в лучшем месте азиатской Швейцарии, особенно Хаконе, с такими же удобствами, как и в Грюнельвальде.

Из Йокогамы, где, несмотря на близость моря, был нестерпимый зной, поезд после нескольких часов езды привез меня в Коцу.

Это маленький и бедный городок, находящийся на берегу моря, вблизи устья каменистой Сакавагавы, и, наверное, он никогда не был бы избран летним местопребыванием европейского путешественника, если бы не был преддверием самого прекрасного горного округа – Хаконе.

Хотя старинная большая дорога Японии, Токайдо, ведет из Коцу прямо в Хаконе, тем не менее, железнодорожный путь проложен не по ней, а несколько в стороне и, огибая Хаконе в виде подковы, только с другой стороны, у Нумадзу, подходит опять к морю.

Вдоль всего Токайдо, где еще тридцать лет тому назад феодальные князья ездили в сопровождении своей живописной свиты, теперь идет конка с скверными вагонами, влекомыми настоящими клячами.

Мы садимся в конку, чтобы доехать до Юмото, к подножию лесистой горы. Мои спутники состоят из деревенских жителей, голых кули, хорошеньких мусмэ в пестрых кимоно и старух с узлами и корзинами.

Все они очень вежливы друг с другом, но по отношению к нам, европейцам, они выражают холодное презрение, а в лучшем случае – равнодушие. В последние годы они встречались со многими англо-американцами – невежами, грубо отвечавшими на их поклоны, громко насмехавшимися над их вежливостью и вообще показавшими себя с самой худшей стороны: ничего поэтому нет удивительного в том, что эти островитяне почувствовали антипатию к туристам с европейского Запада.

В Одаваре, где против станции конной железной дороги вздымаются огромные стены разрушенного феодального замка, конка ненадолго остановилась и затем двинулась дальше над каменистым руслом Хаягавы к Юмото среди тщательно обработанных и обильно орошенных рисовых полей по широкой дамбе.

Тут нас, европейских пассажиров, сразу окружили полуголые кули, предлагая рикши для дальнейшей поездки в горы. Подъехавшие двухколесные тележки выстроились батареями; не успели мы оглянуться, как наш багаж уже был уложен в рикши, и кули не оставили нас в покое, до тех пор пока каждый из нас не нанял рикшу с двумя или тремя кули: один брался за оглобли тележки, становясь между ними, другой впереди него надевал себе на плечи лямки, и в то время как этот живой тандем с криком пускался в путь, третий подталкивал коляску сзади. Таким образом, промчался весь караван из нескольких дюжин рикш через деревню, красиво расположенную на крутом берегу оврага, откуда вытекает полноводная Хаягава, источник прелестного горного озера Хаконе.

Сильные летние дожди незадолго перед этим сорвали мост, так что вместо него устроили другой, очень непрочный, из досок и бревен, через который и перевели нас наши рикши.

На противоположной стороне оврага мы сели в другие ожидавшие нас рикши, и тут началась широкая, изрытая дождевыми потоками дорога, круто поднимающаяся кверху в горы. Направо от нас, в глубине, ценился поток, а налево поднимались крутые, местами совершенно нависавшие на нас стены гор с пышной растительностью. Самые прелестные цветы – огромные японские лилии (наши комнатные растения, за которыми у нас приходится тщательно ухаживать), тысячами покрывают отвесы гор; повсюду шумят потоки, несясь каскадами к Хаягаве. В некоторых местах дождевые потоки разрушили горы, через которые правительство с таким трудом проложило дороги: на многих крутых поворотах вдоль темных оврагов дорога ведет от находящейся невысоко над уровнем моря равнины вверх к восхитительной горной идиллии – Мияношита, которая находится на высоте пятисот метров, затиснутая среди зеленой пирамиды Мойогаты и лесистой Сенгениамы.

Я удивлялся выносливости моих быстрых кули, которые в течение всего часового пути только один раз остановились, чтобы смочить себе водой из ключа головы и плечи и напиться воды. Пот градом струился по их бронзовыми спинам и мускулистыми ногам. Вскоре после того как мы отъехали от Юмото, они сняли с себя полотняные курточки, выжали их, как сполоснутое белье, и развесили для просушки на дышло тележки. С восхищением, смешанным с завистью, смотрели мы, изнеженные европейцы, на этих прекрасно сложенных горцев.

Мияношита состоит из двух маленьких, старинных японских деревушек, между которыми высится на плато с разбитыми по-европейски садами величественный отель «Фудзийя»; немного ниже, на верхней части крутого оврага над Хаягавой, стоит еще один отель, по наружному виду совсем европейский, но служащий, главным образом, местопребыванием знатных японцев. Когда я в первый раз был в Мияношите, то тут гостили два королевских принца, сыновья микадо и какой-нибудь японской графини или баронессы: при них была большая свита, и когда они отправлялись на ежедневную прогулку, то их сопровождала толпа придворных и полицейских.

Отель «Фудзийя», один из лучших во всей Восточной Азии, устроен наполовину по-японски, т. е. к совершенно европейскому дому, построенному в стиле швейцарского шале, примыкают легкие, хрупкие, как спичечные коробки, пристройки. В отдельных комнатах имеются кровати и все другие европейские приспособления, но стены представляют собою, по образцу японских, раздвижные деревянные ширмы, обтянутые белой бумагой, без окон и дверей, окруженные деревянной верандой, с которой попадают в спальни, отодвигая бумажные ширмы. Неосторожно брошенная горящая спичка или неловкое обращение со светильней – и весь отель вспыхнет, как одна куча лучин. Зато японские и европейские гости этого карточного домика не страдают тут от землетрясения – этого бедствия страны. В то время как мы, живущие в главном доме, несколько раз были испуганы подземными толчками, благодаря которым все здание трещало и вся мебель срывалась с своих мест, в японской половине дома эти толчки почти не чувствовались.

Единственное, что среди комфортабельной жизни в отеле «Фудзийя» напоминало мне о том, что я нахожусь не в швейцарском горном караван-сарае, а в тысячах километрах от него, у антиподов, это маленькие, приветливо улыбающиеся «несан» (горничные), прислуживающие за столом и в жилых помещениях. Это все большей частью хорошенькие девушки, с тщательно причесанными волосами и в пестрых кимоно. Они бесшумно ходят в одних носках по чистым циновкам и выворачивают пятки, как утки.

Кроме «good morning», «good night» и «thank you», они не знали ни одной фразы ни на каком европейском языке, и кто не умел говорить по-японски, тот должен был объясняться с ними знаками.

На обеденных карточках рядом с английскими названиями кушаний стоят арабские и японские цифры, точно так же и на карточках вин: если вам требуется известное блюдо и вино, то вы должны только указать на стоящий тут японский номер и получите желаемое. Больше не о чем было с ними говорить, так как они прекрасно знали свои обязанности: постели всегда были в порядке, и на них каждый вечер лежали приготовленные «юката». Эти юката – нечто вроде кимоно, служащие как японцам, так и европейцам и шлафроком, и купальным халатом; они даются всем посетителям отеля так же, как полотенца и постельное белье. Рано утром мы прямо из постели облачаемся в юката и спешим через длинные коридоры к обширным баням, которые, к счастью для дам, не имеют общего бассейна с мужским отделением, как в соседнем отеле «Нарайя» и в других отелях и купальных курортах Японии.

В отеле «Фудзийя» имеется также целый ряд просторных ванных комнат, где в пол вделаны деревянные ванны, в которых могут свободно купаться одновременно двое или трое. Холодную или горячую воду можно иметь, по желанию, открывая какую-нибудь бамбуковую трубу. В воде недостатка здесь нет, так как позади бань с горных склонов течет масса источников и ручейков. Эти ванны доставляют такое большое наслаждение, что европейские гости, в подражание японцам, освежаются двумя-тремя ваннами в течение дня, но только не такими горячими, как японцы: последние находят какое-то особенное удовольствие кипятиться в горячей воде, до тех пор пока не выйдут оттуда красными, как раки.

Храмовые ворота на озере Хаконе

Мияношита богата прекрасными местами для прогулок, и нигде нельзя так хорошо изучить деревенскую и сельскую жизнь Японии, как здесь, не поступаясь в то же время европейскими удобствами.

Весь округ представляет собою прекрасный идиллический уголок, настоящий Олимп, с довольными, вежливыми, спокойными и работящими людьми, которые превратили окружающие их прекрасные места в роскошные сады. Хотя здешний народ очень беден, но, по-видимому, никто не завидует избалованным европейцам, которые летом нарушают их покой в этом горном раю; быть может, они убедились в том, что их мирная сельская жизнь, их занятия, удобный костюм, их простая пища из овощей и рыбы гораздо предпочтительнее безумной погони за делами и несравненно лучше беспокойства и жажды наслаждения Джонов Буллей и дядей Сэмов.

Японская деревня Мияношита сделала только одну уступку европейскому курорту: в хорошеньком чайном доме в долине поставлены столы и стулья для приезжих гостей и имеются европейские печенья к чаю. Среди хорошенького садика при чайном доме находится пруд с множеством золотых рыбок, таких ручных, что они хватают из рук бисквиты.

Миссионеры, дипломаты, купцы, туристы, собирающиеся каждое лето со всех концов земли в горах Центральной Японии, сходятся только утром и вечером в столовой отеля. В остальное время дня весь отель точно вымирает. После завтрака всегда предпринимаются прогулки в горы. Вежливые японские хозяева отелей, безукоризненно одетые в европейское платье, укладывают по-японски своим европейским гостям завтрак в свежевыстроганные ящики, у выхода стоят дюжинами молодые мускулистые кули со своими рикшами, катами (носилками) или европейскими переносными креслами и вежливые проводники; можно, в течение нескольких недель, ежедневно бывать в новых местах и всякий раз возвращаться в Мияношиту все более и более восхищенным этой прелестнейшей из всех неевропейских стран. Я по порядку побывал в прелестных горных деревушках Кита, Догасима, Миашно, купался в смешанных (для мужчин и женщин) банях с водой из серного источника в курорте Кодсикоку, поднимался на Сенгенияму и Миойоготаку, чтобы наслаждаться чудным видом японского морского берега и вулканического острова Осима и любоваться находящейся с противоположной стороны величественной Фудзиямой.

Несколько дней спустя во время бушующего тайфуна я стоял на вершине этого высочайшего великана Восточной Азии, находящегося на высоте четырех тысяч двухсот метров над уровнем моря, и смотрел в его страшный кратер, наполненный дымом и серными парами.

Но самая восхитительная дневная прогулка в Мияношите – это экскурсия к идиллическому озеру Хаконе.

Мы пустились в путь рано утром, сидя в покойных и удобных стульях, которые несли на своих плечах четверо сильных кули, взявшись за прикрепленные к стульям бамбуковые шесты. Прежде всего мы направились к лежащему на пятьсот метров выше лечебному месту с серными источниками, Асиною, чтобы там передохнуть.

Японские крестьяне

Отель «Матцузака», устроенный наполовину по-европейски, был переполнен, как и все другие, массою японцев, ревматиков обоего пола, ищущих исцеления в горячих источниках этих вулканических мест; но европейцу долгое пребывание в Асиною должно быть невыносимо.

Этот курорт расположен на совершенно голом, унылом плато и половину лета окружен густыми облаками; серные источники пропитали своим запахом воздух, и, кроме того, из окружающих болот поднимаются ядовитые испарения.

После непродолжительного отдыха мы двинулись дальше к озеру Хаконе по пустынным горным тропинкам между огромными конусами Камиямы и горы с двумя вершинами Футагоямы (гора близнецов).

Во все время пути мы не встретили ни одной живой души. Повсюду на голой поверхности вздымаются конусы кратеров, кое-где виднеются синевато-зеленые озера, нигде нет ни дома, ни признака жилья; в этом уединении буддийские святые увековечили память о себе скульптурными произведениями, врезанными в стенах скал.

Во всей Японии на каждом шагу попадаются маленькие каменные памятники и статуи идолов; здесь также дремлет не одна дюжина их в высокой жесткой траве, и среди них и огромный Дзидзо, один из лучших образцов японской скульптуры.

Наконец, мы увидели у наших ног частицу синего, тихого озера Хаконе и опять выбрались на Токайдо с его огромными тенистыми криптомериями.

Мы двинулись по этой прекрасно сохранившейся, вымощенной большими камнями главной военной дороге старой Японии и к обеденному времени добрались до деревни Мото-Хаконе, расположенной на южной стороне озера, а отсюда на полкилометра дальше к чайному дому Удзитя. Этот чайный дом обращен фасадом на озеро, и поэтому из его комнаток, которые, собственно, не что иное, как отдельные части переделенной бумажными перегородками веранды, видна окруженная горами водная поверхность, на заднем плане которой высится величественная Фудзияма. С правой стороны, на узкой, врезывающейся в озеро косе, возвышается императорский дворец, где летом живут иногда члены царской семьи.

Мы закусили на веранде чайного дома, и прислуживавшая нам хорошенькая молодая девушка подарила нам на память маленькие фарфоровые безделушки, вероятно, за нашу щедрую плату за услуги, которую она заслужила больше своей приветливостью, чем знанием своего дела.

Едва собрались мы сесть в ожидавшую нас лодку, как начался страшный ливень, который промочил нас насквозь до нитки. Лодка так переполнилась водой, что мы должны были усесться на свои стулья и даже подобрать ноги, пока двое из наших кули беспрестанно вычерпывали черпаками воду из лодки. Так как проводник предсказывал, что дождь скоро прекратится, и так как, кроме того, мы должны были вечером вернуться в Мияношиту, то мы решили покориться обстоятельствам и поехали по озеру к северной его части.

Нам удалось видеть только некоторые части берегов этого озера, соперничающих по красоте с берегами Итальянской Ривьеры.

После двухчасового тяжелого пути мы причалили к месту, где должны были выйти, чтобы отсюда возвратиться к себе через так называемый великий ад. Кули подняли нас из лодок на наших стульях и перенесли, почти по пояс в воде, к берегу, в то время как дождь лил не переставая. Когда я там встал наконец со своего стула, чтобы подняться пешком по крутым высотам Камури, то мои спутники – европейцы и японцы – громко расхохотались. Дело в том, что у меня была с собой книжка Мюррея о Японии (нечто вроде Бедекера) в красном переплете. Чтобы предохранить ее от дождя, я положил ее под сиденье. Но когда я встал, то оказалось, что моя красная книга насквозь промокла в образовавшейся подо мной дождевой луже и окрасила мои белые полотняные брюки в красный цвет.

На этот раз наш путь в долину Мияношиты лежал по крутым дорожкам над головокружительными пропастями, и все это пустынное и дикое адское место, через которое нам надо было пройти, останется у меня в памяти на всю жизнь.

Горячие серные пары поднимались со всех сторон из рыхлой известковой почвы, в которой наши ноги вязли местами до лодыжек; вода, бьющая из многочисленных источников, так же горяча, как и окружающие их голые скалы; густые облака тумана заволакивали зрение, теплые, сернистые газы захватывали дыхание.

В некоторых местах земля положительно горела у нас под ногами, в других нам надо было прокладывать дорогу через большие обломки камней, и все это – под непрерывным ливнем. Солнце опять показалось только к вечеру, когда мы наконец добрались до ясной зеленой долины Хаягавы. Разнообразие ландшафтов и культуры делают Мияношиту самым очаровательным местопребыванием, и будь она в Европе, то она, наверное, была бы летом самою любимою целью путешествия наших туристов.

После нескольких недель пребывания в горной стране Средней Японии мы, не без сожаления, двинулись дальше, к древней столице Японии Киото.

По дороге мы остановились еще на несколько дней в Нагое, лежащей на железнодорожной линии Токио – Киото, еще сохранившейся от европейского влияния. Здесь еще можно видеть наряду с чисто японской жизнью прекрасные храмы, богатые лавки с старинными вещами и главное – величественный дворец даймё.

Этот последний имеет форму пирамиды представляет собою многоэтажное здание, увенчанное двумя золотыми дельфинами, один из которых на Всемирной выставке в Вене вызвал всеобщее восхищение. Старый дворец, бывший когда-то местопребыванием могущественного князя Овари, своим внутренним убранством не представляет ничего достопримечательного, потому что в первые годы существования нынешнего правительства общественные власти одержимы были манией разрушения всего старинного, как будто бы совершенно ненужного, так что много прекрасных вещей, остатков старой Японии, пало жертвой этого несчастного увлечения. Не пощажен был даже этот великолепный памятник феодализма. Только внешний вид его сохранился таким же, каким он был в начале прошлого (XVIII. – Ред.) века.

Из Нагои мы двинулись частью в рикшах, а частью по железной дороге, через благословенные нивы прежнего княжества Овари, через Гифу, к берегам большого озера Бива и оттуда, наконец, приехали в Киото.