Изучение народного быта на улицах Японии, зимою и летом, день за днем, с восхода солнца и до десяти или одиннадцати часов ночи, будет для иностранного туриста бесспорно интереснее всех других достопримечательностей столицы Японии.

Японская улица для европейца – своего рода музей, который покажет ему с самой привлекательной стороны всю Японию – бедную и богатую, высшую и низшую, Японию всех сословий и профессий. Рано утром здесь можно видеть всех за одеванием, в предобеденное время – в светском времяпрепровождении, после обеда – на прогулке и вечером – за развлечениями.

Перед отелем уже с шести часов утра стоят оригинальные японские дрожки – «курума», в которые запрягают кули, н если я в этот час выхожу на улицу, то меня неизменно и обязательно приветствует мой обычный курумайя и, держа шляпу в руках, задает мне все один и тот же вопрос: «Сукоши о аруки иррашаи?» («Не снизойдете ли до небольшой достоуважаемой прогулки?»)

Если бы я отказал ему, то этим я все-таки не избавился бы от двух других курума, которые следуют за мной по пятам, таская за собой свои тележки, до тех пор пока я не решусь кого-нибудь из них взять.

Японцы не любят рано вставать.

В шесть часов утра улицы еще совершенно пусты, почти все дома закрыты, и только изредка видишь женщин, подметающих перед своим домом улицу. Японская полиция очень взыскательна, и всякое упущение влечет за собою немедленную кару.

Тротуаров на столичных улицах нет: да они здесь и не так необходимы, как в европейских городах, так как в Токио почти нет езды в экипажах. Здесь все ходят пешком или ездят в маленьких рикшах, которых в столице больше сорока тысяч. Поэтому-то здесь и легко держать улицы в чистоте. Что не успевают подмести домовладельцы, то подбирается множеством кур, которых в этот ранний час выпускают на короткое время из клеток.

На перекрестках стоят в европейских мундирах сонные полицейские; кули с длинными узкими кадками на спине бегают с озабоченным видом из дома в дом, чтобы собрать накопившийся накануне навоз и свалить его в поле за городом.

Навоз здесь считается очень дорогим материалом, потому что благодаря ему японцам удается унавоживать огороды и получать ценные культуры.

В более бедных кварталах обитатели некоторых домов платят за наем квартиры вместо денег навозом.

Это полезное применение городских отбросов имеет и свою дурную сторону. В Токио до сих пор нет водопровода, а колодцы не дают достаточного количества воды, и жители бедных кварталов берут воду в речках и ручьях, которые благодаря общеупотребительному в стране искусственному орошению полей снова приносят в город часть отбросов. Благодаря этому здесь так часты эпидемии тифа и холеры.

Но вот начинают показываться деревенские жители и рыбаки, приносящие на рынок свой ночной улов. Одни несут свои ноши на спине, другие везут их в ручных тележках: иногда видишь повозки, в которые запряжены лошади или быки, но главное грузовое сообщение совершается, большей частью, на плечах и спинах трудолюбивых, работящих кули.

Увеселительная яхта

Постепенно пробуждаются и в домах.

С громким скрипом и треском отодвигаются в сторону установленные на ночь вокруг веранд амадо (деревянные перегородки).

Я медленно проезжаю мимо всех жилищ, и мне удается проникнуть в самую интимную сторону домашней жизни японцев. Вот целая семья уселась на мягких и чистых циновках и завтракает. Родители и дети сидят на корточках вокруг чашек с белоснежным дымящимся рисом и попивают горячий чай из крошечных изящных чашек. В другом месте японец лежит еще на своем матраце и посасывает трубку, в то время как женский персонал дома уже за домашней работой: моет, чистит и стряпает. В соседнем доме продавец редкостей раскладывает свои сокровища, не обращая никакого внимания на своих соседок, принимающих утреннюю ванну в большом деревянном чане.

В другом доме молодая девушка, обнаженная до пояса, сидит на корточках перед зеркалом, пудрит свое красивое личико и румянит губы, совершенно не стесняясь, точно она находится внутри четырех стен. В той же комнате одновременно с ней одевается мужчина.

С тех пор как в страну проникла европейская культура, японцы уже не носят прежних причесок; они отрезали свои косы, и щетинистые волосы не слушаются гребня. Только чиновники, аристократы и ученые носят бороды; а мужчины из народа гладко бреют лицо. Как только эта работа кончается, они надевают широкие кимоно, натягивают на ноги белые или синие полотняные чулки, и весь их туалет окончен.

Улицы все больше и больше наполняются народом, спешащим по своим делам или на рынок.

Рис, рыба и зелень составляют главную пищу японцев. Мяса потребляется немного; вместо него идет рыба, разнообразные сорта которой можно достать на здешних интересных и оживленных рыбных рынках. Меня, между прочим, поражает то, что закупкой нужной провизии занимаются здесь мужчины.

На рынке все обходится замечательно чинно и спокойно, покупатели и продавцы низко приседают друг перед другом, и такие сцены, какие разыгрываются на наших рыбных рынках, здесь так же немыслимы, как и те скверные ругательства, которые можно услышать у нас. В японском языке вообще нет слов, выражающих ругань, брань или проклятия.

Мать и дитя

Японцы расточают еще больше вежливостей при встрече со знакомыми на улице или в домах.

Большая часть японцев до сих пор ходит с непокрытой головой; только солдаты, чиновники, студенты или элегантные денди носят головные уборы, и их приветствия заключаются в том, что они или отдают честь, или вежливо снимают шляпы, сопровождая это бесчисленными поклонами.

Поклоны и приветствия у прежних японцев, даже из низших классов, производят на европейца комическое впечатление. При лучшем состоянии улиц они, наверное, опустились бы на колени друг перед другом. Теперь же они ограничиваются тем, что при встречах останавливаются и только наполовину опускаются на колени. В этом положении они отвешивают несколько поклонов, потирают руками свои бедра и сквозь стиснутые зубы втягивают в себя воздух. Так стоят они один перед другим, пока один из них не решается, наконец, продолжать свой путь; но, конечно, его в этом случае сочтут невежей, если только по своему общественному положению он не выше того, ранее которого он ушел.

В переживаемый ныне Японией переходный период на улицах Токио встречается весьма нередко более чем комичное смешение национальных костюмов. Консервативный элемент Японии, как и везде, составляют женщины. За все время моего пребывания в царстве микадо я ни разу не видал японки в европейском костюме на улице, в театре или чайных домах; попадались только единичные случаи в высшем столичном обществе. Даже отдельные части костюма, как например, шляпы, ботинки, чулки и проч., не проникли еще к японкам; и на улице и у себя дома они одеваются еще совсем по-японски, носят свои кимоно и оби, обмахиваются бумажными веерами, курят маленькие трубки и сморкаются в кусочки бумаги.

Только один европейский предмет удостоился внимания японских дам. Так, вместо красивых бамбуковых зонтиков, обтянутых пестрой бумагой, они носят теперь большей частью наши европейские зонтики, крытые темной материей.

У восточных женщин европейская культура проникла, так сказать, снизу: алжирские туниски, египетские и малоазийские красавицы охотно променяли свои туфельки на европейские чулки и башмаки. У японок же европейский дух проник сверху, в виде зонтика, в то время как они упрямо не хотят расстаться со своими тяжелыми, неуклюжими деревянными сандалиями гета. На этих деревяшках, вышиной в один или два дюйма, тяжело тащатся они с согнутыми коленями и перегнувшимся вперед корпусом, и если, несмотря на это, японские женщины – все-таки самое интересное, что можно видеть на улицах, то этому причина только их приветливые лица и пестрые, широкие и длинные костюмы.

Г-жа де Сталь очень верно заметила относительно европейских дам, что им трудно красиво танцевать, еще труднее красиво ходить, но труднее всего красиво стоять. Японкам же тяжело красиво стоять, еще тяжелее – красиво ходить, а танцевать, как мы это теперь понимаем, им совершенно невозможно.

Даже среди мужчин, расхаживающих по улицам Токио, редко можно видеть кого-нибудь в европейском костюме. Вот, например, едет верхом офицер в европейском мундире в сопровождении ординарца: полицейские, почтальоны носят мундиры; чиновники, врачи, профессора, сановники, придворные и некоторые франты, побывавшие в Европе или учившиеся там, одеваются в европейское платье. Но в общем японцы остались верны своему национальному костюму. Некоторые, впрочем, делают уступку новым веяниям: вместе со своими длинными кимоно они носят круглые шляпы или шелковые цилиндры, что придает им далеко не живописный вид. Вообразите теперь себе господина, гуляющего по какой-нибудь европейской улице в очках, цилиндре, с зонтиком в руках и деревянных туфлях на ногах, одетого, притом же, в темный халат, распахивающийся на ходу и открывающий обнаженные ноги!

И такие фигуры тысячами попадаются на улицах Токио!

Еще более дикий вид они имеют во время дождя. Чтобы не запачкать своего кимоно, японцы поднимают его почти до бедер и шествуют с голыми ногами. То же самое, впрочем, делают, совершенно не стесняясь, и японские женщины и девушки.

Японцы за обедом

Невинному все кажется невинным. Это самое, вероятно, думали те сорок тысяч крепких юношей, которые расторопно везли свои ручные тележки по улицам Токио, когда им было объявлено распоряжение властей о ношении формы. Раньше они казались уже очень нарядно одетыми, если на бронзовой коже их тела были вытатуированы несколько красивых цветных фигур. Но вот им велено надеть мундиры. В Европе они и за эти были бы посажены в тюрьму, потому что они слишком мало закрывают их, но при здешних условиях они отвечают им больше, чем надо. Темно-синие обтянутые панталонцы закрывают нижнюю часть тела, а толстая синяя шерстяная куртка, открытая спереди, покрывает верхнюю часть тела. На голове у них огромная соломенная шляпа в форме гриба, обтянутая белой материей, а на ногах соломенные сандалии. Кроме того, у каждого курумая на спине куртки пришит номер его тележки. У почтальонов и разносчиков телеграмм мундиры, похожие на эти, с тою только разницей, что они носят белые вязаные перчатки. Кули, работающие на берегах реки Сумида, где всегда бывает масса барок и грузовых пароходов, обходятся даже без панталон. Открытая спереди куртка и белый пояс шириной не больше наших галстуков – вот и все, из чего состоит их костюм.

Студенты университета и даже школьники Токио в большинстве случаев носят европейское платье, и среди этого своеобразного, пестрого уличного движения очень странно видеть маленьких узкоглазых японцев не в кимоно, а в панталонах и башмаках, с сумкой или связкой книг под мышкой. Маленькие же девочки придерживаются, по примеру своих матерей, красивого национального костюма, и среди всех фигур, появляющихся все в большем количестве на улицах с наступлением дня, самые хорошенькие – это девочки. Обыкновенно они уже с шести-семи лет нянчатся с маленьким братишкой или сестренкой, еще не умеющими ходить: последние привязаны к их спинам, но это не мешает им весело резвиться. Отсутствие конного движения и грязи на улицах позволяет имя бегать возле родительского дома. Иногда после обеда все-таки проезжают по главным улицам экипажи принцев или посланников; но обыкновенно впереди бежит скороход, вроде египетских саибов, и объявляет об этом, предупреждая возможные несчастья.

Улицы все больше и больше оживляются, а в предобеденное время кажется, что поднялось на ноги все население Токио. Появляются священники в своих своеобразных одеждах, с пестрыми и блестящими медалями и в облачениях, и никто из прохожих не обращает на это никакого внимания. Множество лавок в некоторых улицах тянутся на расстоянии целого километра, причем все они тесно примыкают одна к другой: хозяева выставляют со стороны улицы весь свой товар, в виде принадлежностей дамского туалета, вееров, детских игрушек, фарфора, посуды, обуви, бумажных фонарей и т. под. Все эти лавочки переполнены покупательницами, и весь этот торг нескольких тысячи людей, вся деловая жизнь их производит впечатление какой-то игры, развлечения, точно в этой далекой стране вовсе нет борьбы за существование, точно все жители ее – рантье, безмятежно живущие доходами со своих капиталов, и точно они занимаются торговлей только между прочим, для развлечения, не рассчитывая на выгоды.

Храм Асакусы

Доказательством легкого, веселого образа жизни японцев, любви к развлечениям, играм, сладостям служит то, что здесь масса разносчиков, которые запруживают улицы изо дня в день, из недели в неделю, как будто каждый день происходят мацури (праздники).

Чтобы ближе познакомиться с японцами, я отпускаю своего возницу и отправляюсь пешком побродить в толпе. Но меня сейчас же окружают другие возницы и предлагают свои услуги. «Рикша? Данна? О и де назай? Иррашаймас но дезака?» («Не угодно ли вам рикшу, сударь? Вами не угодно ехать? Не угодно ли вам занять уважаемое место?»)

Когда же я наотрез отказываюсь от их услуг, они извиняются: «Вам угодно идти уважаемыми ногами?» («Соре кара о ти алии де икимас?»)

В Японии все – «уважаемое». Отовсюду раздаются общеупотребительные приветствия: «Охайо», «ио о иде нафаймашта», «саянара», «иррамаи»; со всех сторон предлагают разные товары, лакомства, мороженое и лимонады, и все это – самым вежливым образом.

Вот мондзаяки (сжигатель писем) с пряными и сладкими пряниками, в форме букв, зверей и разных украшений. Рядом с ним амея (человек со студнем), который за один пфенниг выдувает детям из трубки различные фигурки из ячменного киселя (студня); далее, в укромном уголке, сидит на корточках предсказатель судьбы (гадальщик); перед ним разостлан на земле платок, а на платке разложено пятьдесят маленьких палочек и шесть красных и черных деревянных кубиков, посредством которых за два пфеннига он предсказывает желающим грядущую судьбу; еще далее стоит разносчики с липкими пряниками из бобов, стараясь обратить на себя внимание звуками гонга и бубенчиками, в то время как слепой амма (массажист) делает это посредством свистка; за небольшую плату он готов кому угодно растереть тело. Вот важно выступает врач в очках; его сопровождает мальчик, неся с собой ящики с медикаментами и ступку; тут же робко бродит оборванный эта (пария), или ками-кудзухирой (тряпичник), подбирая бамбуковыми крючком клочки бумаги или обрывки одежды, или осторожно пробирается охотник на воробьев вдоль домов с липкой бамбуковой палкой в руках и с удивительной ловкостью ловит не подозревающих опасности птиц.

Перед входом в храмы теснятся палатки, лотки с игрушками, среди которых сидит на корточках артист, окруженный почитателями: у него мешочки с песком, окрашенным в разные цвета; попеременно берет он горсти этого песку, рассыпает его по земле, и у него выходят различные ландшафты, фигуры, орнаменты и т. п. В храмы то и дело заходят, большей частью женщины и девушки. Перед тем как зайти, они моют у колодца руки, потом медленно поднимаются по ступеням храма и дают своим богам знать о себе тем, что дергают висящий с крыши колокол. После того как раздается звон колокола, они громко хлопают в ладоши и, согнувшись, прочитывают молитву. После этого они извещают богов новым хлопаньем в ладоши об окончании молитвы, бросают на алтарь или в стоящий поблизости деревянный ящик несколько медных монет и продолжают свой путь дальше.

В обеденный час улицы пустеют, а в летнее время, между двумя и четырьмя часами дня, они кажутся точно вымершими, разве только в сильную жару увидишь женщин или детей, поливающих улицы перед своими домами, если их не заменяют высланные городом специальные фуры для поливки улиц.

Трое или четверо черпают воду из открытой бочки черпаками, укрепленными на длинных шестах, и сильными взмахами разливают ее по улице: многие лавки завешаны прикрепленными к крыше кусками синей или черной материи для защиты от солнечных лучей. Все предаются сиесте, сидят, пьют чай или курят трубки.

Позже, часов около пяти, уличная жизнь снова оживляется, начинается посещение чайных домов и многочисленных питейных лавочек, где продается саке: эти последние легко узнаются по прикрепленным у входа сосновым веткам и большим раскрашенным бочонкам. Высший сорт рисового вина обозначается большим раскрашенным цветком, ганацакари: второй – надписью «музо-итши», т. е. ничем не превосходящий, а третий сорт – большим раскрашенным пионом.

В последние годы, благодаря введению в Японии машин для производства искусственного льда, возникла новая отрасль торговли. Очень много лавчонок продает фруктовые воды с очищенным льдом, и это лакомство очень скоро сделалось самим любимым у простонародья. В этот час многие идут в ближайшую баню, чтобы, несмотря на зной, принять горячую ванну. В Токио больше тысячи общественных бань, в которых средним числом ежедневно принимается до трехсот тысяч ванн; кроме того, в каждом мало-мальски зажиточном доме имеется «фуродо», т. е. домашняя баня, где обитатели дома купаются несколько раз в день.

Можно не заходить в самые бани и, тем не менее, видеть все, что там делается, так как стены в них решетчатые. Мужчины, женщины, дети входят толпами, платят у входа несколько мелких монет, складывают свое платье в ящки, прикрепленные к стенам, и голышом входят в бассейн, наполненный горячей водой и разделенный на две части для мужчин и женщин протянутой веревкой или бамбуковым шестом. Некоторые женщины сидят на ступеньках лесенки, ведущей в воду, девицы стоят безо всякого костюма у края бассейна и болтают, смеясь, другие же стоят и обсыхают, ничуть не смущаясь.

Все это общество ведет себя при этом так непринужденно, точно оно находится в театре или чайном доме. Чайные дома обыкновенно соединены с некоторыми банями, и часто бывает, что какая-нибудь молодая парочка отдыхает там после бани в отдельном кабинетике на мягких циновках.

С наступлением вечера все опять высыпают на улицу; тысячи людей отправляются под сень старых огромных сосен парков Сиба или Уэно и располагаются там на траве или в чайных домах, которых множество вокруг прудов с лотосами и на берегу Сумидагавы; другие нанимают лодки, идут в театры или клубы наслаждаться танцами и пением гейш: на улицах постепенно зажигаются длинные ряды фонарей, из многих домов доносятся звуки сямисэна и пение, везде кипит жизнь и веселье, точно у этих маленьких людей нет ни забот, ни труда, и вся эта столица царства микадо – не что иное, как модный курорт в разгар сезона.

Серьезное отношение к жизни только тогда и проявляется на уличной физиономии японцев, когда случается какая-нибудь катастрофа, как напр., землетрясение: трубы, крыши, целые дома рушатся, и испуганное население выбегает на улицу, или же когда на темном ночном небе появляются ярко-красные «цветы Эддо», т. е. огненные языки пожара. Во всех частях города можно видеть высокие столбы с колоколами и лестницами, на верхушке которых сторожа постоянно и зорко следят за тем, не покажется ли где дым или пламя. Как только они замечают что-нибудь подозрительное, то сейчас же дают знать известным числом ударов колокола, в каком квартале пожар, и тотчас же среди беззаботного населения начинается тревога. Все быстро бегут домой; обитатели квартала, где произошел пожар, как можно скорее несутся к себе, чтобы спасти свое имущество. Маленькие домики, выстроенные из сухого дерева с бумажными стенами и соломенными циновками, вспыхивают как трут, и нечего и думать о спасении горящего или соседнего с ним дома.

Токио уже много раз страдал от огня, и ежегодно и даже ежемесячно множество домов превращаются в пепел. Ничего нет поэтому удивительного, что в таких случаях весь город в тревоге; вольная пожарная команда со своими фантастическими знаменами и касками спешит к месту происшествия, и даже в самых отдаленных частях квартала перепуганное население собирает свои пожитки, чтобы отнести их в более безопасное место. Это нетрудно сделать благодаря несложности и простоте японской обстановки. Девушки моментально скатывают тонкие матрацы, соломенные циновки и одежду, женщины быстро бросают в какую-нибудь корзину посуду и кухонную утварь, мужчины вынимают из пазов передвижные стены из дерева и бумаги, и все это имущество помещается в маленькой ручной тележке. Только крыша и сваи, на которых она стоит, остаются жертвами пламени, если пожарной команде не удастся локализировать огонь, разрушив опустошенные дома.

Иногда среди всей этой мелюзги видишь высокое, массивное на вид здание почти невредимым: это «кура», т. е. огнеупорная постройка с глиняными стенами около сорока сантиметров толщины, в которой зажиточные японцы хранят свои ценные вещи. Эти здания, невзирая на материал, из которого они сделаны, очень красивы на вид: их делают из глины и плетеной бамбуковой соломы. Постройка такого здания продолжается год или два, потому что каждый пласт глины должен сначала высохнуть, и только после этого кладется на него следующий слой. Крыша сделана из плотной черепицы. Во время пожара толстые двери и ставни, края которых зазубрены так, что входит одна в другую, плотно запираются, а щели замазываются всегда готовой и находящейся возле глиной. После того как собственник вырезывает свое имя в глине, «кура» запечатывается – и только по окончании пожара она открывается снова в присутствии свидетелей. Таким образом, в Японии на случай пожара все правильно организовано, как в частности, так и в целом, потому что этот народ в течение целых веков должен был считаться с такими элементарными силами, как огонь, землетрясение и недостаток воды.

Во времена владычества сёгунов феодальные князья и другие высокопоставленные лица должны были выезжать на место пожара верхами и в полном вооружении вести борьбу со стихией. Теперь в Японии имеется пожарная команда, устроенная совсем по образцу европейской.

Странно держат себя те, у которых погибли имущество или семья, или и то и другое вместе. От них не услышишь ни раздирающих душу воплей, ни других выражений отчаяния: на всех лицах немая покорность неизбежному. Хотя японец, вообще, человек настроения, но, тем не менее, он умеет подавлять в себе проявления душевного страдания.