Австрийский наследник престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд в своей интересной книге о совершенном им кругосветном путешествии справедливо замечает, что «Киото для японцев – то же самое, что Рим для католиков, Москва для русских, Мекка для магометан и Канди [19]для буддистов».

Этим, конечно, он вовсе не желал сказать, что Киото может сравниться с Канди, Меккой, Москвой и особенно Римом.

Всякого, кто надеется увидеть нечто вроде Рима, ждет здесь большое разочарование. Киото не славится ни дворцами, ни произведениями искусства, ни памятниками, ни музеями, как Москва или Рим. Тут нет решительно ничего подобного, и если бы один из самых незначительных дворцов Вечного города или одна из его церквей были перенесены в Киото, то они, несомненно, были бы самыми большими и красивыми зданиями этого японского Рима.

Я даже сильно сомневаюсь в том, чтобы все полтораста тысяч домов Киото, вместе взятые, содержали достаточное количество материала для постройки одного какого-нибудь римского дворца.

Киото состоит исключительно из деревянных домиков, как значительная часть Токио, как Нагойя, Нагасаки и другие города японской империи. Киото – ни красивее, ни богаче, ни величественнее их, но, тем не менее, это самый интересный город на островах Японского архипелага.

Несомненно, всякий путешественник по Японии согласится с этим после своего пребывания здесь в течение хотя бы только нескольких дней, особенно если он ранее этого побывал в других японских городах.

Если мы будем рассматривать карту Японии, то в самой узкой части большого острова [Ниппона] (в центре всего Японского архипелага) мы увидим большое озеро Бива; оно очень живописно и по величине своей почти равняется Женевскому озеру.

К западу от него, в окруженной высокими горами котловине, находится древний Киото.

Лучшего места для царской резиденции нельзя было бы придумать, и здесь действительно жили и умирали в течение почти тысячи лет целые поколения повелителей Японии, не видимые своим народом, заключенные в окруженном высокой стеной дворце из дерева и бумаги. Только вспыхнувшая тридцать пять лет тому назад великая революция разорвала те оковы, в которые могущественные вице-короли – сёгуны заковали своих манекенов на троне. С триумфом перевезен был король, этот потомок богини Солнца, в новую королевскую резиденцию Токио (прежний Эддо); японцы бросились навстречу европейской культуре и забросили Киото, как вылетевшая бабочка бросает свою куколку. Вся толпа кугов – японской придворной знати, даймё, и вся блестящая свита микадо последовала за ним в новую столицу; Киото можно скорее сравнить с какой-нибудь покинутой германской резиденцией, чем с Римом.

Императорский дворец в Киото

Уже теперь, в первые тридцать лет после переворота, Киото лишился почти третьей части своего населения, и в настоящее время в нем не больше трехсот тысяч жителей. Но это только начало его конца. Теперешняя столица привлекает к себе многих своим блеском и богатством, а соседняя Осака – своей торговлей и промышленностью. Обедневшее население ищет заработка в других местах, и с Киото может произойти почти то же самое, что было с прежними столицами Японии (до Киото) и других стран, т. е. более чем возможно, что этот город отойдет в прошлое истории и окончательно захиреет, как захирели и увяли многие города Древнего Рима, Греции и Египта.

Между тем неминуемая грядущая судьба его не может не вызвать глубокого сожаления, потому что местоположение этого древнеяпонского города просто восхитительно. Его прямые улицы, расположенные на манер американских в виде шахматной доски, тянутся по обе стороны реки Камо и Камогавы широкой овальной полосой, занимающей глубокую котловину, так что весь город кажется расположенным в старом выдохшемся кратере. Но вместо неподвижной лавы здесь везде пышные сады, и все обширное, серое и однообразное море домов местами прерывается тенистыми рощицами при храмах, садами и скверами, а кое-где их пересекают серебряные нити ручейков.

Склоны гор, окаймляющих Киото, покрыты роскошными садами, среди которых виднеются многочисленные монастыри, храмы, часовни и пагоды, а на полях дальних окрестностей видны обильные всходы, так как средние провинции Японии, в центре которых находится Киото, самые плодородные во всей Японии.

Новая железная дорога между Осакой и Киото не внесла новой жизни в старый город, и современная европейская культура, влиянию которой подчинились во многих отношениях Токио и другие города Японии, оставила Киото неприкосновенным.

Когда я приехал из совершенно европейского города Кобе в Киото, то мой кули привез меня в удобном катящемся кресле к отелю «Киото». Это и теперь еще единственное вполне европейское здание в городе, очень благоустроенное, как и любой европейский отель. Но как только я вышел на улицу из этого европейского оазиса, то сразу попал в центр старинной японской жизни.

Всюду, куда ни взглянешь, тянулись необозримые ряды маленьких, большей частью, одноэтажных деревянных домиков, открытых настежь со стороны, обращенной к улице, кое-где – лавки с книгами, японскими безделушками и древностями, или храм с несколькими арками и красиво приподнятыми крышами. Улицы оказались здесь немощеными, но содержатся в чистоте: движения на них очень мало даже днем, а вечером еще меньше, да и освещаются они очень плохо. И везде одно и то же на протяжении десятков верст. Японцы, одетые в совершенно европейское платье – мужчины, женщины и смешные девочки, останавливались и с любопытством осматривали чужеземца; дети бежали за мной вслед или окружали меня тесным кольцом, когда я останавливался у какой-нибудь лавки.

С внешней стороны отдельные кварталы Киото своими коричневыми домиками, окруженными верандами, напоминают многие деревеньки Бернского оберланда в Швейцарии. Если представить себе любой из этих городских кварталов перенесенным в какое-нибудь место Швейцарии, например в Эмменталь, то он мог бы очень хорошо сойти как бернская деревушка, только скученность домов, правильность и чистота улиц вызвали бы там удивление.

Привлекательность Киото, как и других японских городов, заключается не во внешности его, более чем скромной, но в образе жизни его обитателей, в их нравах, костюмах и празднествах; кроме того, в этой с виду однообразной путанице улиц с невзрачными домиками скрывается то, что нас больше всего восхищает в японской культуре и чему мы можем даже позавидовать, – это их искусство и художественная промышленность.

В прежние века искусство процветало при дворе микадо и его приближенных; художники всю жизнь были на содержании у князей, и целью их было не достижение почестей и богатства, как во многих других странах, а создание таких произведений, которым они передавали бы свою индивидуальность. Распределение труда было этим художникам совершенно неизвестно. Каждое произведение было задумано самим художником, им же набросано вчерне и от начала до конца сделано его же собственными руками. Количество времени, нужное для выполнения задуманной работы, совсем не принималось во внимание, и весьма часто случалось, что художник всю свою жизнь работал над одной вещью.

Но вот произошла революция.

Микадо и князья уехали из Киото, но многие художники остались там. В маленьких мастерских, без вывесок и каких-либо других внешних примет своего существования, и теперь еще усердно работают они, следуя старым традициям, но ныне все изделия изготовляются ими уже не для прежних повелителей и кормильцев этих артистов, а для повседневного рынка.

Среди этих художников сильно господствует консервативный элемент, и после революции прошло слишком мало времени, чтобы они могли примениться к новым условиям, как это, к сожалению, случилось уже в Токио, Осаке и других городах. К тому же в Киото осталась прежняя художественная атмосфера; многие князья и вельможи лишились своих художественных сокровищ, когда правительство конфисковало их поместья и доходы; и хотя большая часть этих произведений искусства перевезена была в музеи и частные коллекции Европы, где до сих пор некоторые из них возбуждают восторг всех знатоков, но все же многие старые произведения до сих пор остались в Киото и служат теперь образцами и примерами для создания новых. Поэтому приезжему чужеземцу очень интересно посетить эти скромные художественные мастерские и видеть, как при помощи самых примитивных приспособлений из искусных рук японских мастеров выходят чудные вещи из бронзы, эмали, фарфора, лакированные вещи, вышивки, парча и шелковые материи.

Целыми днями бродил я из одной мастерской в другую. Всюду меня встречали с чисто японской вежливостью, к сожалению, уже исчезающей в портовых городах: везде с большими церемониями подавался мне чай нежными руками девушек, и после долгой беседы художники решались показать свои лучшие произведения, тщательно упакованные в ящиках.

Немалое удовольствие доставляло мне рыться в многочисленных лавках редкостей и древностей, которые лавки находятся на улице Мандзу-дзи-ори; рядом с новейшими вещами, рассчитанными на рынок для туристов, здесь можно найти массу старояпонских произведений искусства. Впрочем, в Киото можно и не трудиться ходить по магазинам. Население здесь очень обеднело благодаря вышеописанным событиям, и к тому же оно с присущей японцам хитростью и догадливостью скоро поняло цену своих художественных произведений, и частью из нужды, частью от сильно развившейся жажды наживы продавцы или частные лица сами являются к приезжим европейцам с предложениями художественного товара.

Уже по моем приезде на вокзал целая толпа агентов насовала мне в руки уйму визитных карточек, циркуляров, прейскурантов, приглашений и пр., а многие набросали мне их и в мою рикшу или натискали в мой багаж. У себя в номере я нашел за зеркалом и на столе дюжины всяких адресов, и не успел я приняться за свой туалет, как в дверь начали стучаться поочередно около полудюжины лакеев, горничных, даже хорошенькие маленькие «несан», и все передавали мне адреса или даже вещицы различных цен, завернутые в платочки. Стоило мне только высунуть нос на улицу, меня уже встречали эти бродячие торговцы на каждой площадке лестницы, на конце каждого коридора. Когда я возвращался домой, то меня опять дожидались несколько человек с пакетами, свертками и узелками, и я до тех пор не мог отвязаться от них, пока не купил несколько прелестных, но очень дорогих вещиц. Но этим я только подлил масла в огонь. С быстротой молнии по всему Токио распространилось известие о моих покупках, и на другой же день ко мне в отель явилось вдвое больше продавцов, чем в предыдущий день.

При всей своей навязчивости, они отличались такой вежливостью и почтительностью, точно я был коронованной особой.

Чтобы рассмотреть товары, я попросил показать мне их в курительной комнате отеля. Всем по очереди была мною дана аудиенция. От первого я надеялся избавиться тем, что предложил ему половину того, что он просил за свою вещь. Он тут же поймал меня на слове, и я невольно обогатился одними произведением японского искусства и обеднел на сорок марок.

Второму я предложил четверть просимой им цены и, к моему ужасу, он и на это согласился.

Третьему показалась предложенная мною сумма уже слишком незначительной, и он отстал от меня. Теперь я, наконец, знал, чем их распугать. И тотчас же я начал предлагать следующим торговцам десятую часть заявленной цены, и это их так обезоружило, что они наконец окончательно отвязались от меня.

В магазинах редко спускают с назначенных цен, особенно небольших, где продаются шелковые материи, парча, бархат и бронза и где находятся самые лучшие произведения художественной промышленности Киото. Всюду замечательно вежливы, всюду предлагают чай, и всюду продавщицы бросаются предо мной на пол, но все же ни копейки не уступают со своих цен, которые обыкновенно вдвое превышают настоящую стоимость.

Вот забавный пример того, как здесь дерут и чему европеец подвергается иногда в Японии.

Когда в первый свой приезд в Йокогаму я прогуливался по улицами, то нечаянно увидел в одной лавке редкостей (curio-shop) прелестные куранты, продававшиеся за 20 марок, между тем как даже в Париже их нельзя купить дешевле пятидесяти франков. Я сейчас же купил их, не торгуясь. В Токио такая же вещь предложена была мне за пятнадцать марок, и так как она действительно была красива, то я купил и этот экземпляр. К величайшему моему удивлению, один из осаждавших меня в Киото торговцев вынул из своего узла такие же куранты; я предложил ему половину того, что стоила мне последняя моя покупка, т. е. семь с половиною марок, и он без всякого торга согласился на это. Когда я неделю спустя приехал в японский Бирмингем – Осаку – и пошел осматривать местный промышленный музей, то первое, что мне бросилось в глаза, мои куранты; но на них была обозначена цена… две марки.

Я купил и эти и еще другие, потому что такими подарками, стоящими в Париже пятьдесят франков, я мог произвести сильное впечатление на моих друзей. Надо надеяться, что никто из них не прочтет этого признания.

В таком городе, как Киото, в стенах (деревянных и бумажных) которого находили приют пятьдесят королей, в этом древнем городе, бывшем столицей в течение почти тысячи лет, должны были, конечно, сохраниться дворцы этих королей и высшей аристократии, несмотря на то что уже несколько десятилетий прошло, с тех пор как все они покинули Киото.

В Нагое, в Фукуяме, в Окаяме я любовался большими, замечательно живописными замками бывших владетельных князей, уцелевшими, несмотря на страсть к разрушению всего старояпонского у нынешних вандалов. Все это, большей частью, пирамидальные многоэтажные пагоды, окруженные большими стенами и рвами. Как же должны были быть великолепны императорские дворцы! В Токио им придают много важности, и, чтобы получить разрешение осмотреть их, я должен был хлопотать у японского правительства через посредство германского посольства.

Заручившись надлежащими пропусками, написанными по-японски и обильно украшенными четырехугольными красными печатями, я поехал в один прекрасный день, прежде всего, к лежащему в северной части Киото дворцу Госё. От внешнего мира его отделяет высокая стена с шестью воротами. Пройдя через ворота Высочайшей кухни (Ни-дайдокоро-га-мон), я очутился в большим, пустом дворе, где еще тридцать лет тому назад стояли дворцы кутов, т. е. князей – родственников микадо. Они пали жертвой революции сверху. Придворный служитель встретил меня низкими поклонами и повел в бюро, где освидетельствовали мой пропуск и вписали мое имя в книгу. После этого мы отправились через большие, усаженные деревьями дворы к голой одноэтажной постройке, окруженной широкими нереидами, которую я и принял было за Высочайшую кухню или за помещение для прислуги.

Но оказалось, что это-то и был дворец. Я должен был переменить свою обувь на мягкие домашние туфли с бархатными подошвами – предосторожность, которую я понял лишь после, когда увидел полы коридоров и других жилых помещений, местами отполированные, как крышка рояля, местами покрытые нежными соломенными циновками. С чувством благоговения проходил я по длинным коридорам, стены которых представляли собою деревянные рамы, обтянутые белой бумагой. Я ведь должен был видеть приемный и тронный залы самой старой королевской династии в мире. Какие сокровища, какие высокие произведения искусства должны были храниться здесь, в самом знатном дворце этой страны искусств, как радовался я ожидавшему меня зрелищу! Мой проводник отодвинул бумажную ширму и предложил мне зайти. Я увидел большую, низкую комнату, в одном конце которой была эстрада вышиной до колен. На эстраде был низенький шатер из выцветшей шелковой материи, увешанный черными лентами. Решительно никакой мебели не было. Здесь мой проводник тихо сказал мне, что мы в тронном зале и что этот шатер – не что иное, как царский трон…

Он отодвинул бумажную стену, и я увидел вторую бумажную комнату без всякой меблировки; это был… приемный зал; третья бумажная комната без мебели – столовая; четвертая – спальня. Нигде ничего, кроме бумажных стен, мягких плетеных циновок на полу и очень красивых, резных и богато разрисованных деревянных потолков. Вот и все!.. И таких комнат было тридцать или сорок, и только в некоторых из них была стенная живопись, изображающая с большим вкусом и с замечательной точностью деревья и всевозможных зверей; но нигде ни кровати, ни стола, ни вазы, ни бронзы, ни цветов.

В одной комнате стена была украшена живописью, изображавшей веера, разрисованные с таким вкусом, с таким гармоничным сочетанием цветов и форм, что я не мог наглядеться на них.

Мною овладели такие же чувства, как тогда, когда я посетил в Сахаре и Бибан-Эль-Мулюке (в Египте) королевские гробницы. Там также пустые комнаты, и они также украшены свежей стенной живописью. Но, как там, так и здесь, мне казалось, что между настоящим и теми людьми, которые жили в те времена, когда сооружались эти здания, лежат целые тысячелетия.

А этот бумажный дворец – разве не королевская гробница? Разве это – не могила старой Японии, которая несравненно привлекательнее, интереснее и живописнее своими людьми и культурой, чем современная Япония, отшлифованная Европой?

Гораздо красивее, величественнее и индивидуальнее царского дворца находящийся недалеко от него дворец сёгунов Нидзё. Военная власть прежних вице-королей оставила по себе следы в виде окружающих их укрепленных стен с угловыми башнями в форме пагод. В путеводителе дворец Нидзё называется «золотым сновидением», вероятно, только благодаря богатой позолоте потолков и отдельных брусьев в комнатах. Комнаты там больше и выше, живопись ярче и смелее, и местами она необычайно красива.

В общем, здесь все богаче и аристократичнее. Сияющий золотом приемный зал сёгунов просто ослепителен, и мысленно я легко мог себе представить величественную картину, как эти, лежащие теперь во прахе, но некогда могущественные властители, одетые в великолепные костюмы, принимали феодальных князей страны; картина, равной которой по блеску и своеобразию не могло быть нигде в мире.

Но где же теперь все это? В один прекрасный день все прежнее было упразднено; и все, что теперь осталось от былого, это только дворец сёгунов, – это все еще, несмотря на свою пустоту, импонирующая оболочка.

Гораздо интереснее всех этих дворцов множество приютившихся в Киото буддийских и синтоистских храмов; их там не меньше трех тысяч, а находящихся при них священников восемь тысяч. В этом отношении Киото может действительно назваться Римом, и здесь есть даже свой папа в лице Великого Бонзы секты Син, главный храм которой – прелестный Хигаши-Хонгважи.

Я проводил целые дни в осмотре разных храмов с тысячами статуй Будды разных величин, с бронзовыми богами и богинями, с жертвенниками и с жадными, по виду далеко не святыми священнослужителями. Молящихся я редко встречал в этих храмах; главными посетительницами были женщины, и, насколько они готовы жертвовать для богов всем, я убедился при ознакомлении с историей сооружения упомянутого храма Хигаши-Хонгважи.

Постройкой этого гигантского здания, одного из величайших в Японии, было занято множество рабочих.

В одном углу двора лежали два тюка, в человеческий рост, с толстым черным канатом. Подойдя к нему ближе, я заметил, что он был сплетен из волос. Мой проводник сказал мне, что обыкновенный канат слишком слаб, для того чтобы поднимать огромные балки на крышу этого большого здания, и благодаря тому, что канат обрывался, было несколько несчастных случаев. Тогда один священник предсказал, что только канат, сплетенный из женских волос, будет настолько крепок, что с его помощью можно будет продолжать работу. И вот тысячи женщин пожертвовали для этой цели своими волосами, и притом в количестве, гораздо большем, чем нужно было. Разве у нас, в Германии, найдутся женщины, которые решились бы на подобную жертву? Разве не правы все путешественники, поющие хвалебные гимны японкам?

В храмах Киото больше, чем где-либо, можно изучать внутреннюю жизнь японцев, направление их ума, их суеверия и т. п.; кроме того, здесь такая масса достопримечательностей, что один перечень их мог бы составить целую книгу.

Будда

Подобно тому как храмы днем, так множество чайных домов Гиона ночью дают возможность познакомиться с нравами японцев.

Гион – это специальный квартал города. Чайные дома по наружному виду значительно уступают богатой Иошиваре в Токио или Йокогаме: это невзрачные низенькие домики, над входными дверьми которых по вечерам горят белые бумажные фонари с обманчивыми надписями.

Но зато внутри идет веселье. Но можно и на улице видеть это веселье, особенно летом, когда Камагава высыхает и население Киото располагается в его большом каменистом русле, или же во время бесчисленных празднеств, когда все население, одетое в пестрые праздничные костюмы, высыпает на улицу. Тогда только убеждаешься, что Киото еще живет и что население его так же беззаботно и неизменно, каким было во времена сёгунов.