В прежние времена в японской литературе появлялось очень много хороших произведений; но было бы ошибочно думать, что литература в Японии стояла на одинаковой степени развития с искусством и художественной промышленностью. Правда, японская литература берет свое начало с тех времен, когда германцы были еще варварами, и может указать на такие произведения, как «Котики», написанное в 712 г., или «Нихонги» (японская хроника), которая вышла в свет в 720 г.; но романтическая поэзия здесь никогда не достигала совершенства, и можно смело сказать, что известный японский роман Таменаги «Верность до гроба» по нашим европейским понятиям – одно из лучших произведений японской изящной литературы.

Этот роман очень популярен в Японии.

Первые поэтические произведения были написаны еще в одиннадцатом веке, и замечательно то, что авторами их и в следующие века и в ближайшее к нам время были главным образом женщины.

Гриффис замечает по этому поводу следующее:

«В Средние века придворное общество любило проводить время, главным образом, в сочинении стихов и декламировании их. Сам император нередко оказывали честь какой-нибудь даме тем, что давал ей тему для сочинения стихов, и если она удачно исполняла заданную ей работу, т. е. если выходило что-нибудь остроумное или получался звучный стих, то этого было совершенно достаточно, чтобы ее произвели в статс-даму или императорскую наложницу, а иногда даже сделали императрицей.

Другое любимое времяпрепровождение при дворе было писать беллетристические произведения (повести) и читать их вслух; таким образом создались “Моноготари”, которые знакомят нас с придворной жизнью десятого и одиннадцатого веков. Знатные кавалеры и дамы того времени выступают перед нами во всей своей суетности, но вместе с тем и во всей элегантности аристократической жизни того времени».

При чтении этих произведений мы знакомимся с тем, как некогда проводило время высшее японское общество, с обуревавшими их мыслями, любовными похождениями, мечтаниями при луне, а также с описываемым в них обществом и костюмами, какие тогда носили. Первое произведение этого романтического периода, сказка «Такетори моноготари», т. е. «Рассказ плетельщика бамбука», в котором описываются приключения одной девушки, изгнанной с Луны на Землю. Но самое значительное и наиболее известное произведение того времени – это «Гэндзи моноготари», сочинение Мурасаки Сикибу, дочери даймё Этидзена, написанное в 1004 г.

Самым изящным и красивым языком писала свои поэтические произведения одна царская фаворитка (наложница), Сэй-Сёнагон, жившая также в одиннадцатом веке.

Мужчины в то время и даже в позднейшие века писали не на чисто японском языке, так как они примешивали очень много китайских выражений, как у нас в Средние века прибегали к выражениям латинским и греческим.

Китай был своего рода Грецией для Восточной Азии; оттуда заимствованы были науки, религия, искусства и литература; только женщины владели чистым японским языком. Один из лучших знатоков японской литературы, В.Г. Астон, говорит по этому поводу: «Что касается истории литературы Японии, то можно положительно утверждать, что большая часть литературных произведений лучшей эпохи этой нации принадлежит перу женщин».

После реставрации светской власти микадо лица, стоящие во главе правления, старались возобновить старые традиции. Один раз в году, обыкновенно в январе, задается тема для поэтического произведения, и всякий, кто хочет, может ее обрабатывать и получать за нее премию. Император, императрица и величайшие сановники посылают свои произведения, которые должны целиком состоять из тридцати пяти слогов, заключающихся в пяти строках.

Японская поэтесса и ее слушательницы

В 1889 г. задана была следующая тема: «Молитва за царствующую династию в синтоистском храме, в 1890 г. – «Патриотические пожелания», в 1891 – «Продолжительность жизни зеленого бамбука» и т. п.

Самый популярный и известный литератор Японии, Бакин (1767–1848), обогативший японскую литературу 290 произведениями, некоторые из которых написаны в двенадцати томах. Самое значительное произведение этого плодовитого писателя – «Хаккенден», т. е. «Рассказ о восьми собаках» в ста шести томах. Одно из самых изящных его произведений, «Пленники любви», переведено недавно одним американцем, Эдвардом Греем, на английский язык. К несчастью, переводчик постарался, насколько было возможно, сохранить все особенности японских выражений, а главным образом – чопорные приветствия, язык которых совершенно неестественен.

В «Пленниках любви» речь идет о двух самураях, согрешивших против чести, и об одном охотнике, изменившем религии; за эти преступления не только все эти трое, но и их дети подверглись гневу богов. Вина охотника заключалась в том, что он, представившись жрецом, молился и, залучив к себе священного оленя пяти цветов, убил его метко направленной стрелой. Самураи же провинились тем, что, когда на их даймё Нитта Иосисаду напал неприятель в количестве трех тысяч человек, в то время как он находился в сопровождении небольшой свиты, они не только не защитили его, но даже, струсив, покинули его.

Старший из самураев, рыцарь Итара Тараго Такеядзу, поступил на службу к другому даймё и женился на Гасибуси, любовнице разорившегося священника (жреца) по имени Сайко, сына вышеупомянутого охотника. Гасибуси нечаянно отравляет своего мужа тем, что бросает ящерицу в колодец, откуда самурай набирает себе в чайник воды. Младший брат самурая, рыцарь Мтара Сиросиро Такеакира, клянется отомстить и, приняв в темноте Гасибуси, вдову брата, за Сайко, отрубает ей голову. Его обвиняют в убийстве и обязывают совершить над собою харакири.

Жена охотника умирает в тот самый день, как ее муж возвращается домой с убитым оленем пяти цветов, а через девять лет он сам умирает от водобоязни. Сын его также умирает неестественной смертью, и всякий, кому достается шкура оленя, трагически кончает свою жизнь. После многих приключений Сайко, сына охотника, и Тайи, дочь младшего самурая, также убивают, и этим кончается вся повесть.

В повести Бакина очень много сверхъестественного элемента. Так, например, он рассказывает, как однажды Сайко освободил гром из ветвей дерева, в которых он запутался. За это жена грома долго охраняет его от преследований Тайи; она даже позволяет ему занять в облаках место грома, когда тот на некоторое время охромел.

Очень наивны заметки на полях книги, которыми Бакин усердно уснащает свою повесть. Так, например, он очень серьезно замечает о громе: «Земля наполнена серой и селитрой, которые поднимаются в виде испарений и, соединяясь вверху, превращаются в пар, обладающий всеми свойствами пороха. Если этот пар подходит близко к солнцу, то от зноя он быстро воспламеняется, и взрыв его раздается на весь мир».

В другом месте, где он рассказывает об убийстве и убийцах своих героев, сказано в примечании следующее: «…иногда бывает очень трудно побороть в себе зло, но если ты, читатель, действительно стремишься к добру, то добьешься своего. Я от души желаю, чтобы это было так. Бакин».

После Бакина и Тамэнага Сюнсуй следует еще один интересный современный писатель, Дзиппэнся Икку; его поэма «Гица курите» считается одним из лучших образцов японской литературы. Икку с большим юмором описывает приключения двух бедняков, совершивших пешком по Токайдо длинное путешествие из Киото в Токио.

Все-таки, в общем, вся романтическая литература Японии далеко не так содержательна, как это думают в Европе, и только немногие беллетристические произведения представляют некоторый интерес для европейцев. Среди них первое место занимает появившийся недавно в немецком переводе роман Тамэнага Сюнсуй, так как он опирается на выдающиеся события из японской истории, и это большая удача для японцев, что они дебютируют этим романом среди европейской читающей публики.

Преобладающее большинство японских романов представляет собою не больше как бабьи сказки или разные приключения, могущие заинтересовать только юных читателей.

Бэзил Холл Чемберлен, профессор Императорского университета в Токио и признанный даже японцами лучшим знатоком японской литературы, говорит, не стесняясь: «В рассказах японских авторов попадаются иногда красивые и глубокие по мысли места; они представляют некоторый интерес для филологов, археологов и историков, но многое, что японцы больше всего ценят в своей литературе, на вкус европейца невыносимо скучно и бессмысленно. Их романы так же скучны, как и исторические произведения».

В другом месте Чемберлен так отзывается о лучшем романисте Японии Бакине:

«“Неподражаемо! – восклицают восхищенные японцы, прочитав “Гаккеиден”, – роман, который всякий читает и перечитывает, до тех пор пока не выучивает его почти наизусть. Неподражаемо!” – “Да, он очень хорош, – ответит европеец, – но хорош, как снотворное средство благодаря скучным описаниям неправдоподобных приключений, о которых рассказывается на протяжении ста шести томов”. В японской литературе отсутствуют гений, идея, логика, глубина, широта и разносторонность.

Таково мнение того ученого, который по своему положению первым должен произнести этот приговор. Но японофилы, восхваляющие до небес все японское, могут проверить вышесказанное у других признанных авторитетов, и везде они найдут то же самое: и у Сатона, и у Гриффиса, и у Астона, и у других».

Но, может быть, японофилы возразят нам, что со времени реставрации империи современная японская литература подает большие надежды.

Опровержением этого может служить мнение Чемберлена по этому вопросу. Вот что говорит он, например, в своей книге «Things Japanese», появившейся в печати в 1891 г. (в Йокогаме).

«Открытие страны доступу европейской культуры, в сущности, убило настоящую японскую литературу. Правда, печать ежегодно выпускает тысячи книг и брошюр, т. е. гораздо больше прежнего; но большинство их – только переводы европейских авторов или же сочинения, написанные под влиянием европейских идей. Это вполне понятно и в порядке вещей. Современная школа европеизированных ученых и авторов – таких, как Фукузава_ь Ниши-Шу, Като Хироюки, Таяма Мазагацу и др. – делает доступной японцам каждую отрасль знания. Но, конечно, эти переводы, подражания и перефразировка интересуют европейского читателя, имеющего возможность читать все это в оригинале, гораздо меньше, чем японские книги времен старого режима. Теперь даже романы пишутся здесь по образцу европейских. Японские писатели не только целиком переняли у европейцев манеру писать, но даже заимствуют у них содержание, причем европейские имена по созвучию переделывают в японские: например, Шмидт переделывается в Шимиду, Элиза – в О Ризу и т. д. Европейские местные условия применяются к японским…

Я готов держать пари, что ни один читатель этой книги (“Things Japanese”) не догадается, кто именно герой самого национального романа, появившегося в царствование нынешнего императора. Это не кто иной, как Эпаминонд. Это сомнительное произведение, озаглавленное “Киекоку Видан”, занимается разбором фивской политики. Причиной большого распространения этой книги служит то, что во многих местах ее нетрудно усмотреть намеки на современную японскую политику. Автор ее, Яно Фушио, на доходы со своей книги выстроил себе хороший дом и совершил путешествие в Европу.

Другая повесть, также имевшая успех, называется “Кашин-но-Кигу”; действие начинается в вашингтонском Капитолии, где один японец читает своему провожатому американскую декларацию о свободе. Карлисты, злые англичане, лишившие египтян их героя Араби-Паши, – все это проходит, как в калейдоскопе, на всем протяжении этого произведения, написанного, что более всего удивительно, классическим китайским языком».

Вот что говорит профессор Чемберлен.

Конечно, возможно и то, что ввиду такого крайнего, чтобы не сказать вырождающегося, европеизирования японской литературы, может возникнуть обратное течение, как это было с костюмами, обычаями, искусством, театром, о чем я неоднократно говорил выше.

И в настоящее время уже появилось несколько обществ, имеющих целью поддержание старинных традиций и сохранение прежней Японии. Но что же это за литература, которую нужно искусственно поддерживать и холить, как тепличное растение! Внутреннего достоинства, т. е. силы и сочности, основы жизненной силы народа, в японской литературе нет, и вряд ли в Японии появится еще один Зумшин или Бакин. Но если таковой и появится, то уже не в прежнем виде; его ум, как и сам он, примет европейскую форму[17].

В заключение скажу еще несколько слов о внешней стороне японских книг. При печатании романов, повестей, сказок и старых исторических произведений придерживаются и теперь еще старинных образцов.

Листы бумаги, в виде длинных полос, печатаются только с одной стороны и потом складываются в формате наших книг таким образом, что напечатанные страницы находятся с наружной стороны, а пустые внутри. Эти листы связываются у корешка тонкой бечевкой, и затем наклеивается тонкая обертка. Если бы кто-нибудь вздумал разрезать книгу, то за двумя напечатанными страницами следовали бы две пустые. Поэтому в японских книгах листы вовсе не разрезываются. Обертки и текст зачастую украшены художественными рисунками. Страницы не нумерованы, а заглавие находится в конце книги, как в арабских и китайских сочинениях. Бумага гораздо легче, плотнее и мягче, чем в европейских книгах. В последнее время здесь особенно в ходу мягкая, жиловатая бумага для книг со сказками и другими подобными произведениями. Эти странные жилки, делающие бумагу похожей на креп, получаются благодаря тому, что напечатанные уже листы бумаги оборачиваются вокруг бамбуковых шестов, жилки которых отпечатываются на бумаге.

Все научные произведения, переводы европейских авторов и некоторые туземные в последние годы печатаются и переплетаются, как европейские оригиналы: переплет на них твердый, с золотым тиснением.

Поразительно быстро развилось в Японии газетное дело. В 1864 г. основана была первая газета на японском языке, и вначале она боролась со многими препятствиями. Тем не менее до 1874 г. появилось еще десять газет, которые выходили в свет неправильно и совершенно не были оригинальны: они только переводили известия из английских ежедневных газет. Редактор, издатель, репортер, типографщик и разносчики – все соединялось в одном лице.

Только после революции, с началом Новой эры, газетное дело вполне развилось, и теперь в Японии насчитывается 600 периодических изданий. В одном Токио больше двадцати ежедневных газет, выходящих (все вместе) в количестве четверти миллионов экземпляров, затем 130 еженедельных и ежемесячных изданий, выходящих в количестве полумиллиона экземпляров.

Во главе самых значительных местных газет стоит официозный орган «Ничи-ничи симбун» («Новейшие известия»). В этой газете принимает участие больше полутораста человек; она имеет главного редактора, редактора политического отдела, пять помощников редактора, двенадцать репортеров, двух стенографов, но всего четырех наборщиков, при каждом из которых имеются помощники, и двенадцать типографщиков.

Как во всех японских газетах, так и в этой, репортерство – самое больное место. Так как репортеры получают посуточную плату, и притом довольно скудную, то большая часть их известий представляет собою плод собственного вымысла и фантазии. Несмотря на все это, их ежемесячный заработок, в общем, не превышает сорока германских марок (около 16 рублей).

Следующие выдающиеся столичные газеты: радикальный орган «Джиджи Симпо» («Наше время)» и «Хочи Симбун», орган графа Окумы.

«Джиджи Симпо» обладает той особенностью, что постоянно предлагает новые реформы, которые на бумаге кажутся легко исполнимыми, но в соприкосновении с действительностью никуда не годятся.

Большим значением пользуются также: либеральная газета «Майнити Симбун» («Ежедневные новости»), принадлежащая г-ну Нюма, президенту парламента, затем еще такой же свободомыслящий орган – «Чойя Симбун» («Парламентские и народные известия»»), консервативный «Токио-Демпо» («Эддосский телеграф»), который считается органом прежнего министра торговли генерала Тоси, наконец, радикальный орган «Коран Симпо» («Общественное мнение»), в котором высказывают свои мнения шовинист граф Итагаки и граф Гото, усердный политикан, уже давно безуспешно стремящийся удержать в своих руках главенство над радикальной оппозицией. Впрочем, под определениями либерального, радикального, свободомыслящего и т. п. органов японской прессы и политических деятелей кроется далеко не то, что под этим подразумевается в Европе, так как совершенно юный еще пока парламент Японии не настолько созрел, чтобы разбиться на партии.

Хотя цензура в Японии упразднена, тем не менее, прессе приходится терпеть много неприятностей от властей.

В одном из обширных залов полицейского бюро в Токио восседают множество чиновников, на обязанности которых лежит чтение всех выходящих в свет периодических изданий и уловление в них всего антиправительственного и противозаконного. Если один из этих господ, вооруженный большими ножницами и красным карандашом, нашел что-нибудь подозрительное, то он докладывает об этом своему шефу, который, в свою очередь, сносится с правительством. И если в высших сферах выразят желание привлечь к ответственности редактора, то последний вежливо приглашается в полицию, где ему объявляется без околичностей, что его «уважаемая газета» запрещается на столько-то дней или недель.

Но все это не всегда ограничивается одним временным запрещением: очень часто дело кончается судом и заключением редактора в тюрьму. Чтобы избежать этих неприятностей, многие японские редакторы прибегают к такому же средству, как наши, т. е. имеют подставных лиц, которые, за небольшое вознаграждение, соглашаются быть ответственными редакторами.