Быстро летят по улицам рикши, везомые быстроногими ловкими кули, и выгружают своих пассажиров: европейских дипломатов и офицеров, японских министров, аристократию и чиновников, хорошеньких, пестро одетых мусмэ и женщин всех возрастов, одетых в национальный японский костюм.

У дам в волосах цветы и красивые шпильки, в одной руке веер, а в другой – пестрый зонтик. Перед входом в самый фешенебельный театр в Токио – «Синтомидза» – необыкновенная толпа. Но хотя сотни людей движутся все к одной двери, тем не менее, давка и толкотня совершенно отсутствуют. Все эти маленькие, вежливые японцы предупредительно уступают друг другу дорогу, низко кланяются при встрече, улыбаются и рассыпаются в извинениях. Сейчас видно, что сегодня здесь собралось все высшее столичное общество.

Элегантные дамы с поклоном вручают гардеробщику свою соломенную и деревянную обувь, с поклоном же принимают от него взамен номер и входят в театр в одних белых чулках; здесь они занимают свои ложи, где усаживаются прямо на полу.

Мы также запаслись ложей за несколько дней до спектакля.

Представление уже давно началось; мы, а вместе с нами и все те японцы высшего общества, о которых я упоминал, приехали так поздно только потому, что еще заранее было объявлено о том, что в этот час назначен выход знаменитейшего японского актера Дандзюро. Только низшие и средние классы населения присутствуют на театральных представлениях с утра до вечера.

К счастью, после первых же пьес становится известным, в котором часу выступят лучшие силы и будут происходить самые интересные действия. К этому времени театр переполняется публикой.

Направо и налево от нас, в балконных ложах и под нами, в ложах партера, расположилась публика, состоящая по преимуществу из женщин; все находятся большей частью в лежачих позах или на коленях, на корточках; едят, пьют, курят; разнообразные платья с пышными складками, цветы в волосах, сотни пестрых, постоянно движущихся вееров – все это соединяется в одну своеобразную, живописную картину. Глаза всех устремлены на сцену, и зрители следят с напряженным вниманием за тем, что происходит там, хотя многие, быть может, уж сотый раз видят одно и то же; но эта публика, самая нетребовательная и добродушная в мире, находит всякий раз новое удовольствие в этих представлениях.

Но вот на сцене начинается представление одной из выдающихся пьес в репертуаре Дандзюро. Он сам выступает в роли пожилого даймё из старинной, рыцарской эпохи Японии.

Одетый в великолепный, затканный золотом наряд, он молча и неподвижно сидит на полу и не обращает никакого внимания на сидящих возле него двух женщин, так же нарядно одетых.

Они с причитаниями плачут и рыдают, слезы текут у них по щекам и падают на предмет, который они попеременно берут в руки и прижимают к груди с выражением страдания на лице.

Рассмотревши лучше этот предмет, я, к своему ужасу, узнаю, что это окровавленная человеческая голова.

«Мой сын, мой бедный сын», – беспрестанно восклицает старшая из женщин.

«Мой муж», – рыдает младшая.

Но сам даймё по-прежнему невозмутим, спокойно и безучастно смотрит он на окровавленную голову своего единственного сына, последнего отпрыска его семьи, убитого в битве против микадо. По его безмолвному знаку обе женщины удаляются.

Тут старик с трудом поднимается с пола и медленно осматривается, чтобы убедиться в том, действительно ли он остался один и не будет ли лишних и нескромных свидетелей его горя.

Он глубоко вздыхает и вдруг с неподражаемым выражением отчаяния на лице бросается к лежащей на полу голове. Он дрожит всем телом, лицо его залито слезами в то время как он держит обеими руками далеко впереди себя окровавленную голову с стеклянными глазами и всклокоченными волосами; потом он прижимает ее к груди и к лицу; долго остается неподвижным в этой позе и вдруг падает безжизненным на пол, в то время как голова катится из его рук.

Но постепенно жизнь возвращается к старику, он поднимается, безучастно и удивленно оглядывается, точно старается припомнить события последних минут. Страдальческое выражение его лица показывает, что он вспомнил о своем страшном несчастье.

Глубокий вздох вырывается из его груди, лицо его становится спокойнее, и кажется, что печаль его прошла.

Вот он медленно вынимает свой меч из ножен и кладет его возле себя на полу; старательно и обдуманно снимает он с себя один за другим свои военные доспехи; потом раскрывает нижние шелковые одежды, садится на пол, берет меч и… распарывает им себе живот.

Кровь брызжет из зияющей раны, безжизненное тело падает: старый даймё не пережил своего горя и совершил над собой харакири.

Этим кончается первая пьеса, в которой участвует Дандзюро. Занавес падает, и все вздыхают с облегчением.

Теперь мне становится понятной слава японского Сальвини, восхищающего японцев уже в продолжение почти пятидесяти лет, точно так же, как до него восхищал их его отец, дед и т. д. до девятого поколения включительно.

Династия Дандзюро принадлежит к театральной аристократии и насчитывает у себя девять предков. Эти последние передали своему потомку фамильный талант, они посвятили его в традиции старинного классического искусства; нравы и обычаи времен рыцарского феодализма Японии передавались от отца к сыну до настоящего времени, а вместе с ними и старинные костюмы и доспехи, которыми Дандзюро дорожит, как самым драгоценным наследством.

Он олицетворяет собою старую Японию, и, глядя на него, японцы видят своих предков.

После небольшого антракта занавес снова поднимается, и Дандзюро, которым мы только что восхищались в роли старого рыцаря, появляется теперь уже в образе старой женщины. С удивительным искусством превратил он свое лицо в аристократическое женское лицо и держится в женском платье так непринужденно, что положительно можно поклясться, что перед вами женщина. Она оплакивает смерть своего мужа; ее сын стоит перед нею, также грустящий о смерти отца и решившийся покончить с собою. Но мать с пафосом взывает к нему: «Для того ли я вскормила тебя своей грудью? Неужели мой сын хочет умереть, не отомстив за смерть отца?»

Старый любимец японцев так заинтересовал меня, что я с удовольствием принял предложение моего переводчика провести следующее действие за кулисами и лично познакомиться с артистом. Но в Японии, как и в других странах, артисты на сцене гораздо лучше, чем за кулисами.

При ближайшем знакомстве Дандзюро оказался таким же тщеславным фатом, как и его коллеги из других стран, ближе лежащих к нам. Он пользуется своей славой даже еще хуже. Визит к нему на сцену или в уборную сводится просто-напросто к денежной сделке. Как вы платите за вход в театр, так равно должны вы платить еще раз за право входа в уборную артиста, чтобы взглянуть на него и быть им принятым.

Целая толпа обожателей Дандзюро стояла у входа в его уборную, и его японский импресарио был в это время как раз занят тем, что за больший или меньший денежный выкуп возвращал владельцам их шляпы и другие принадлежности туалета, которые они бросали артисту в порыве энтузиазма.

Кое-кто проник в это святилище, и было в высшей степени забавно смотреть, какими низкими поклонами и похвалами они приветствовали Дандзюро.

Сам он относился к окружающему его поклонению вполне равнодушно, как к чему-то нормальному и обычному. Но постепенно он становился все приветливее, и когда один из его обожателей сказал ему что-то, по-видимому, особенно лестное, то он снизошел до того, что подарил ему шпильку со своей головы; некоторым дамам он написал крупными буквами на веерах свое имя, и наконец, он даже собственноручно приготовил чай и угостил им дам.

Время шло, посетители покинули сцену, и Дандзюро пора было заняться приготовлениями к следующей пьесе.

Из своей комнатки, находящейся над сценой, ему видно было буквально все, что там происходило, и он, как капризная примадонна, выкрикивал свои распоряжения; все было не по нем, все делалось не так, как ему хотелось, и не так, как следует. Его раздевали трое или четверо слуг, он уселся на пол перед большим зеркалом и начал гримироваться. Ему надо было выступить в роли японской танцовщицы, и вот он с поразительной ловкостью вылепил себе из какой-то мази, вроде воска, другой нос, нарисовал себе другие брови, надел на голову шиньон и волосы и, наконец, начал надевать на себя великолепные наряды, которые хранятся у него в больших бамбуковых корзинах.

Гардероб Дандзюро играет немаловажную роль в его славе. У него несколько дюжин старинных дорогих костюмов из парчи и других материй, которые по доброте ткани, фасону и рисункам – единственные в своем роде. Многие из них переходили в его семье по наследству, из поколения в поколение, и притом не только театральные костюмы, но и настоящее вооружение и придворные костюмы старинных князей, подаренные последними его предкам, и поэтому они, кроме материальной стоимости, имеют еще и историческое значение. Его оружие, трубки, веера, украшения разного рода – настоящие chef d’oevre искусства, и он сам иногда с гордостью показывает их своим ученикам или фаворитам.

Несколько лет тому назад часть его вещей была похищена.

Вся полиция Токио была поднята на ноги, и после долгих поисков удалось наконец вернуть ему похищенные вещи. Но, когда их принесли Дандзюро, он гордо отстранил их; никогда – сказал он – не наденет он на себя платья, оскверненного руками воров.

Этот старый мимик задержал начало представления, до тех пор пока не окончил своего туалета; но зато его превращение в молоденькую танцовщицу было так совершенно, что я никогда не узнал бы в ней Дандзюро.

Мы поспешили в свою ложу. Вот поднимается занавес (подарок Калакуа – короля Гавайев); появляется с полдюжины барабанщиков, одетых в прекрасные, затканные цветами шелковые платья, с огромными барабанами за плечами и усаживаются на корточки в глубине сцены прямо на полу. За ними следует такое же количество музыкантов с национальным инструментом японцев – сямисэном. Барабанщики ударяют в барабаны, музыканты перебирают струны сямисэна, и появляется Дандзюро в волшебно-прекрасном и роскошном костюме, изящный и грациозный, как фея, – настоящее изображение японской гейши. Дойдя до середины сцены, этот старик, которого мы уже видели в роли даймё и старой женщины, начинает знаменитый танец свободных гейш, причем для его почтенного возраста очень кстати было то, что японские балерины во время танцев делают движения решительно всеми частями тела, но только не ногами, так что эти последние остаются публике невидимыми.

В то время как наши балерины в своих декольте доходят до самых крайних границ, их японские коллеги стараются, наоборот, навешать на себя как можно больше всяких дорогих материй, чтобы, по мере возможности, скрыть все части тела, исключая лица, рук и кончиков ног. Один остряк когда-то сказал: «La decence commence, оù finit la boaute (Скромность начинается там, где кончается красота)». Но это касается только европеек; у японок в лексиконе нет слова «скромность», потому что те самые гейши, которые навешивают во время танцев на свое миниатюрное тело целый модный магазин, быть может, купаются в своей родной деревне непосредственно на виду у всех проходящих по улице, ничем не закрываясь.

Дандзюро танцует в продолжение четверти часа: затем к нему подбегает одетый в черное театральный слуга и закрывает его от глаз публики, как ширмой, покрывалом.

Появляются еще слуги с тяжелыми костюмами в руках, и Дандзюро тут же, на сцене, меняет свой костюм под звуки барабанов, сямисэнов и мяукающего пения невидимого хора. В этом новом наряде, если возможно, еще более красивом, он начинает другой танец, такой же грациозный, но и такой же однообразный, как первый. Затем следует третий и четвертый танец и, наконец, наступает самый главный эффект – выход дочерей Дандзюро, Фукико и Шизуко, танцующих вместе с отцом. Для присутствующих японцев они представляют особенную прелесть своей юностью, но нам, европейцам, это предпочтение совершенно непонятно. По нашим понятиям, никто не может сравниться с Дандзюро в мимике лица, в отчетливости речи: каждый отдельный слог, каждое его восклицание имеют свое значение, и он мог бы служить примером многим нашим европейским мимам. Наконец, ни у кого из его партнеров нет таких великолепных костюмов, и никто не умеет их носить так непринужденно, как он.

Дандзюро, конечно, занимает первое место в театре «Синтомидза» и получает самое большое жалованье, которое когда-либо платилось актерам в Японии, т. е. шесть тысяч иен в год (немного меньше трех тысяч рублей). Что сказали бы наши Сальвини и Росси, получающие такие суммы в один вечер? Правда, Дандзюро выступает и в других театрах Токио, а также в провинциальных городах, и эти гастроли вместе с подарками, может быть, удваивают его доход. Молодые актеры играют в продолжение нескольких лет совершенно даром вместе с Дандзюро, лишь бы поучиться у этого великого артиста; они даже платят за честь выступать с ним рядом. Благодаря этому на японской сцене сохраняются еще старые предания, которые и до сих пор имеют здесь громадное значение, несмотря на современный реализм, дух которого вместе с европейской культурой дошел к нашим антиподам и начинает проникать и в японский театр.

В частной жизни Дандзюро – настоящий японский джентльмен, любимое занятие которого – уженье рыбы. Дандзюро – это театральный псевдоним, переходящий от отца к сыну с шестнадцатого века и до настоящего носителя его. В Японии, как и у нас, все знаменитые художники, писатели и актеры имеют свои псевдонимы. Дандзюро известен своим друзьям и знакомым под его настоящим именем – Хорикоши Шу.

Дандзюро все-таки не единственный представитель старинной театральной семьи; но, во всяком случае, ни у кого нет такого количества театральных предков, как у него; тем не менее есть еще несколько актеров, в жилах которых уже несколько столетий течет кровь старинной театральной знати. Так, например, следующий за Дандзюро любимец публики Геноске – представитель четвертого поколения этого имени. За ним следует Соданше, двоюродный брат Дандзюро, у которого также несколько предков. Но, несмотря на все это, даже эти лучшие актеры не принимаются в высшем японском обществе и занимают на своей родине приблизительно такое же общественное положение, какое занимали служители Талии у нас в прошлом столетии.

Вместе с новыми веяниями, господствующими в настоящее время в Японии, должно, по-видимому, постепенно исчезнуть и предубеждение против актеров; но вместе с этим в Японии исчезнет и старое классическое искусство, видным представителем которого считается в настоящее время старый Дандзюро.