Высшей цели в жизни, нежели получение ученой степени, в Китае не знают, и, как полторы тысячи лет тому назад, так и теперь, к этой цели нельзя прийти иначе, нежели пройдя через государственные экзамены. Никто не может сделаться ни простым чиновником, ни мандарином, ни министром, ни посланником, не сдав экзаменов, – по крайней мере, таков закон. Всякий же, выдержавший экзамен, даже если и не получает места чиновника, становится уважаемым лицом в своем околотке, освобождается от телесного наказания, от преклонения колен и битья челом перед судьей и получает право вывесить над входной дверью своего жилища доску с обозначением приобретенного им ученого звания, – все равно как у нас в Европе дворяне вывешивают над дверями герб своих отцов.
Учебные заведения, вроде наших казенных гимназий, колледжей, университетов, найдёшь в Китае лишь в немногих главных городах, в ограниченном количестве, да и те основаны недавно. Внутри страны их заменяют частные школы – начальные и средние. В этих школах дети с самого раннего возраста изучают писание Конфуция и Мэн-цзы, затем выучиваются читать и писать несколько тысяч китайских знаков и, наконец, постигают тонкости классического стиля и китайской каллиграфии. География, история, религия, прикладные науки не входят в учебную программу. Высшие же китайские учебные заведения можно, пожалуй, сравнить с такой европейской гимназией, в которой с первого до последнего года учебного курса ничем больше не занимались бы, как изучением и комментариями древних классиков. И вот тот, кто лучше заучит наизусть все писание классиков и сумеет комментировать их, и может надеяться попасть на государственную службу.
Полагая, что в совершенстве овладел всею премудростью, рассыпанной в написанных тысячи лет тому назад семи священных книгах, китаец заявляет о своем желании подвергнуться испытанию на одном из публичных государственных экзаменов, которые производятся дважды в три года в областных городах. На экзамены допускаются люди всех возрастов, молодые и старые: случается поэтому нередко, что одновременно экзаменуются дед, отец и сын. Самые экзамены письменные; особые назначаемые провинциальным правительством чиновники-экзаменаторы проверяют и оценивают письменные работы кандидатов сообразно их достоинствам. Кандидаты, представившие лучшие работы, – обыкновенно одна десятая всего числа экзаменовавшихся – удостаиваются желанного шарика на шапку и звание «сюцай», что означает: «гений в почке».
Но это лишь первая и низшая ступень, ведущая на китайский Парнас, необходимое условие, открывающее путь к экзамену в главном городе провинции, бывающему раз в три года, обыкновенно в сентябре. Экзаменаторами являются члены пекинской Ханьлинской академии, этой китайской академии наук, и назначаются самим императором. В качестве же ассистентов присутствуют вице-губернатор провинции и старшие мандарины.
Всем европейцам, посещающим главные города провинции, главным же образом, Кантон, Ханчжоу и Нанкин, обыкновенно показывают большие «испытательные храмины», где производятся эти экзамены. Откуда взялось название «испытательные храмины», я не могу хорошенько взять в толк, так как, зайдя с моим проводником в такую «храмину» в Кантоне, я вообразил себя просто-напросто на скотопригонном дворе. Право, это помещение гораздо больше напоминало подобные дворы, виденные мной около грандиозных скотобоен Чикаго, нежели место заседаний ученых Гуаньдунской провинции. Это довольно обширная, ровная, заросшая сорной травой площадь, огороженная высокими старыми стенами. Широкая, неряшливо содержимая дорога ведет от одних входных ворот к другим через всю площадь, перерезая ее на две равные части. По обе стороны этой дороги тянутся ряды каких-то низеньких хлевов, имеющих в ширину не больше трех шагов и отделенных один от другого проходами в два шага шириною. В одной из продольных стен этих курьезных построек находится до сотни крохотных входных отверстий; другая стена глухая, без окон, без дверей. Какая же это храмина? Я с удивлением осведомился относительно назначения этих «хлевов», и мой переводчик предложил мне войти в один из них через крохотное входное отверстие. Я очутился в каморке с голыми кирпичными стенами, похожей не то на будку часового, не то на свиной закуток. Ни окон, ни дверей, никакой мебели. Возле двери и в противоположной стене я заметил неглубокие горизонтальные ниши; пол был покрыт мусором, из которого при нашем появлении вышмыгнули ящерицы. В расщелинах стен копошились мокрицы и другая нечисть. Такой же вид представляли и все другие похожие на тюремные кельи каморки. Дверь каждой каморки помечена номером, а проулки между самыми хлевами носят особые названия.
Триумфальные ворота в Цзяо-чжоу. Надпись гласит: «Мой брат получил степень доктора»
Пройдя по лабиринту этих тысяч коморок, мы добрались до противоположного входу конца площади и вышли через вторые ворота на маленький двор, застроенный подобными же низенькими строениями, но с более просторными помещениями. Вот и все. Все помещения были пусты, заброшены. Лишь у больших входных ворот бродили сторожа и солдаты.
Совсем иную картину представляет «испытательная храмина» во время сентябрьских экзаменов! Внутри этих стен собирается тогда от пятнадцати до двадцати, а то и больше, тысяч народу, и внимание всей провинции с ее тридцатимиллионным населением сосредоточивается на этой арене ученых состязаний, как внимание всей Англии во время больших скачек на знаменитом ипподроме Дерби. Еще за неделю до начала испытаний в Кантон стекаются изо всех частей провинции кандидаты со своими родственниками и друзьями, отыскивают себе пристанища в гостиницах или в частных жилищах и затем являются в испытательную комиссию, где предъявляют удостоверение своей личности. Испытательная комиссия помещается в строениях маленького двора, где и проживает в течение всего месяца испытаний. Императорские экзаменаторы, высшие мандарины, сотни чиновников, писцов, секретарей, солдат и сторожей наводняют пустовавшие доселе помещения и делают все нужные приготовления для экзаменов, в которых участвует обыкновенно восемь-двенадцать тысяч кандидатов, а иногда и больше, так что «испытательная храмина» едва может их вместить. Большая площадь приводится в порядок, маленькие темные каморки, которых в Кантонской «испытательной храмине» 8653, тоже метутся, прибираются и приспособляются к ученым занятиям. Приспособления эти, впрочем, сводятся к тому, что в стенные ниши вкладывается по широкой доске; доска в нише у входа служит сиденьем, другая в нише противоположной стены – письменным столом.
Рано утром в назначенный день кандидаты в сопровождении своих родственников, друзей и слуг собираются у входных ворот храмины; все кандидаты нагружены платьем, одеялами, съестными припасами, походными таганами, чайными чашками и прочею хозяйственною утварью, так как обречены оставаться в отведенных им крохотных камерах в течение следующих девяти суток, и только третью и шестую ночь им разрешается провести на свободе, вне строго охраняемой стражей «испытательной храмины». В пределы ее никто не может сопровождать кандидатов; последние прощаются со своими спутниками у входа и одни вступают в ворота, таща на себе все свои пожитки. Тут кандидатов подвергают строгому обыску – нет ли при них карманного издания классиков или других запрещенных предметов. После обыска они являются к мандаринам, которые вручают каждому кандидату заштемпелеванный лист бумаги, на котором помечены имя кандидата и номер отведенной ему кельи. Затем кандидаты с напряжением ожидают раздачи маленьких красных записочек с темами, которые печатаются в самой храмине. На эти темы кандидаты должны в течение двух дней написать три сочинения в прозе и одно в стихах. Ни одно сочинение не должно состоять более, нежели из четырехсот, и менее, нежели из трехсот знаков-слов, а число знаков в примечаниях или отметках на полях не должно превышать ста.
Сдав эти сочинения, кандидаты могут беспрепятственно покинуть храмину на одну ночь. При возвращении их снова обыскивают и отводят им новые кельи, где они в течение трех дней пишут новую серию сочинений, числом пять, на классические темы. Третья серия сочинений пишется в течение следующих трех дней; на этот раз темы предлагаются экзаменаторами произвольные и в последние годы иногда современные, как то по государствоведению, отечественной географии, математике и т. п. Сдав и эту последнюю серию сочинений, кандидаты свободны и могут оставить свои кельи. Но проходит еще несколько недель, прежде чем они узнают о результатах испытаний. Каждая из представленных письменных работ, а число их доходит до тридцати тысяч, подвергается самому тщательному рассмотрению, которое, во избежание всяких злоупотреблений и пристрастий, обставлено строжайшими формальностями. Прежде всего, чиновники заклеивают полосками бумаги выставленные на работах имена авторов и отмечают работы номерами; таким образом, экзаменаторы при чтении сочинений уже не могут знать, чью работу они просматривают. Затем, все эти тысячи сочинений переписываются красными чернилами, и мандарины третьего класса приступают к просмотру всех рукописей. Признанные лучшими поступают уже на просмотр высших, назначенных самим императором экзаменаторов, но и последним приходится иметь дело, по крайней мере, с десятью процентами, т. е. с двумя-тремя тысячами сочинений, написанных 800—1000 кандидатами. На долю каждой провинции полагается лишь определенное число учено-литературных степеней; например, на Гуаньдун всего 70–80, и императорским экзаменаторам предстоит поэтому нелегкая задача указать из тысячи кандидатов 70–80 наиболее достойных. Приговор императорских экзаменаторов не окончательный; они в свою очередь представляют работы, удостоенные ими степеней отличия, на суд императорского прокурора, или цензора, который просматривает их и постановляет уже окончательное решение.
Императорские павильоны в роще храма Конфуция
Как мне признавались сами китайские ученые, злоупотребления на этих экзаменах, несмотря на все строгости, все-таки бывают: сторожей подкупают, запретные книги проносят, а иногда даже и самые сочинения пишутся подставными кандидатами. Самих экзаменаторов не так легко склонить к злоупотреблениям, так как виновные подвергаются строжайшей каре. Например, в середине шестидесятых годов один назначенный императором экзаменатор, мандарин первого класса и великий секретарь, был обезглавлен за поблажку родному племяннику, а осенью 1894 года был осужден на смерть один богатый китаец из провинции Чжэцзян за то, что пытался подкупить экзаменатора, предлагая ему десять тысяч таэлей; мандарин не поддался соблазну и донес на соблазнителя.
В других главных городах провинций наплыв желающих держать экзамены бывает еще значительнее, нежели в Кантоне. Так, в Ханчжоу несколько лет тому назад «испытательная храмина», вмещающая десять тысяч отдельных каморок, оказалась тесной, и многих кандидатов пришлось разместить в закрытых паланкинах, поставленных в проулках, между строениями храмины. Принимая во внимание, с какими большими расходами, утомительными путешествиями, подготовительными трудами и умственным и физическим напряжением во время самых экзаменов сопряжено соискательство учено-литературных степеней, подумаешь, что на долю удостоившихся этих степеней семидесяти – восьмидесяти счастливцев выпадает что-то особенное, какая-то великая награда. Сиденье взаперти в крохотных, душных каморках в самом деле часто бывает прямо нестерпимым, и некоторые кандидаты, постарше или послабее, не выносят испытания. Смертные случаи от переутомления весьма нередки, и, если смерть постигает злосчастного кандидата в самой «испытательной храмине», для выноса тела умершего проламывают главную стену, – входные ворота по закону не открываются ни в каком случае. Многие кандидаты-неудачники не отчаиваются и подвергаются испытанию во второй, в третий раз, а то и больше, и иногда хоть под старость да удостаиваются-таки степени «цзюйжень», т. е. «произведенного человека» (нечто вроде нашего «кандидата»). Счастливец, стяжавший такую честь, снаряжает гонцов на свою родину, чтобы уведомить родных о счастье, выпавшем на долю его родного города или местечка. Семья новоиспеченного цзюйженя готовит на радостях пир и расклеивает на углах улиц большие красные плакаты, чтобы оповестить о знаменательном событии всех друзей и знакомых. Над дверью же собственного жилища счастливца вывешивается доска с обозначением полученной им ученой степени. Богатые родные или земляки часто даже воздвигают в честь его триумфальные ворота.
А каких действительных преимуществ достигает этот счастливец? Доходного, тепленького местечка, высокого сана или знаков отличия? Нет, только права занять когда-нибудь, пожалуй, еще через много лет, скромную чиновничью должность!
Если цзюйжень желает пристроиться вернее и скорее, он должен подвергнуться еще третьему роду испытаний, которые происходят уже в столице, также раз в три года, обыкновенно ближайшею весною вслед за провинциальными экзаменами. И пекинская «испытательная храмина» не лучше провинциальных, но участвующие в испытаниях кандидаты считаются гостями императора и получают в течение всего срока своего томления в кельях обильную казенную пищу, которая готовится тут же в походных кухнях. Но расходы по путешествию, которое берет иногда целые месяцы времени, кандидатам приходится покрывать из своего кармана. Людей неимущих ссужают для этой цели деньгами ростовщики, и, когда такой кандидат получит пост мандарина, он с лихвой возвращает свой долг. Самые экзамены в Пекине производятся подобным же образом, как и в провинции, но только бывают труднее, и все работы на заданные классические или философские темы должны быть выполнены блестяще, а стихи быть безукоризненными. Число кандидатов достигает четырнадцати тысяч, собирающихся из всех провинций, но лишь одна десятая из них удостаивается столь желанной степени «цзиньши», «готовый ученый», соответствующей нашей магистерской. Число степеней «цзиньши» строго определено для каждой провинции, и все, удостаивающиеся этой степени, обыкновенно вскоре возводятся в мандарины и получают соответствующие посты. Тот, кто не довольствуется и этой степенью, может добиваться четвертой, для чего нужно подвергнуться еще одному испытанию, которое производится кандидатам в заповедном Пурпурном городе. Счастливцы, выдержавшие и эти труднейшие экзамены, становятся членами Ханьлинской академии и получают титул поэтов и историографов императорского двора. Достойнейшие из них, после еще одного формального испытания, получают от императора титул «чуанюань», т. е. становятся чем-то вроде поэта-лауреата, и назначаются императорскими экзаменаторами в провинции или на другие столь же важные должности.
Глазной зонтик для дороги
Итак, выходит, что институт мандаринов в Китае совсем уж не так плох, как о нем говорят. Заманчивые посты достаются с большим трудом, ценою многолетнего усердного учения, а не по протекции или родству, как это мы видим зачастую в других, более близких нам странах. Правда, дело не обходится без злоупотреблений, но в общем все-таки испытательная система сохранила в течение полутора тысяч лет свою первоначальную чистоту, и благодаря ей китайцы выступают в более привлекательном свете. Жаль только, что знания, требуемые этой системой от китайских чиновников, сводятся к отжившей, устаревшей китайской классической мудрости, а не к современной науке.