Если бы все, что писалось в последнее время о китайских мандаринах, соответствовало истине, то, в виде первой и самой главной меры реорганизации китайского государственного строя, следовало бы рекомендовать императору без дальнейших проволочек перевешать всех мандаринов. Европа видит в мандарине олицетворение подкупности, лени и всякой подлости, считает это испорченное сословие главной причиной начинающегося разложения Китая.

Будь все это так, Китаю давно бы не существовать: таким, каково оно в настоящее время, сословие мандаринов было уже тысячи лет назад, а Китай все-таки оставался в течение этих тысячелетий самым обширным и многолюдным царством на земле, с большими естественными богатствами, с широкой торговлей, высокой своеобразной культурой и народом, который превосходит нравственностью многие другие народы.

Поэтому-то сословие мандаринов не может быть так дурно, как говорит молва.

В Китае не существует резкой границы между сословиями; это воистину демократическое государство; дарование и познание открывают каждому гражданину доступ к самым высшим должностям в непосредственной близости к императору. Единственно необходимые условия для достижения высокого положения – прилежное изучение классиков, красивый почерк, хороший слог, уменье ловко составлять статьи и знание древнего учения Конфуция, духом которого до сих пор проникнут весь государственный строй Китая. Кандидаты на все места или посты государственной службы и подвергаются письменным экзаменам по всем указанным предметам. Эти государственные экзамены производятся в областных городах, в главных городах провинции и, наконец, в Пекине, иногда даже лично самим императором. Всякий выдержавший экзамен приобретает право занимать государственные должности, и чем лучше он выдержал, тем больше у него шансов быть принятым на действительную службу. Число чиновников, по отношению к числу готовящихся к чиновничьей карьере, прямо ничтожно и далеко не соответствует потребностям страны. Европейская бюрократия в десять раз превышает своей численностью китайскую: гигантское Срединное царство управляется всего-навсего 2100 мандаринами. Вместе с тем в Китае бюрократия считается самым почетным сословием, в которое все стремятся попасть; военное считается куда ниже, так как экзамены на звание военных мандаринов куда легче, и военные чиновники считаются в сравнении с гражданскими невеждами. Поэтому при официальных торжествах, в которых принимают участие и гражданские и военные чины, первые размещаются на почетной восточной стороне, а последние на западной.

Уже из существующих постановлений относительно назначения чиновников видно, в какой чести в Китае это сословие. Прибавим к этому, что презираемые сословия, или так называемые неполноправные граждане, как, например, цирюльники, актеры, чернорабочие на судах и т. п., с их потомками до третьего поколения включительно лишены права держать государственные экзамены. В Ханькоу однажды и случился забавный казус, характеризующий китайские нравы. В числе принимавших участие в испытаниях на звание военного мандарина находился один молодой человек, который своими необыкновенными познаниями и способностями возбудил зависть всех своих соперников. Чтобы устранить его, экзаменаторам и было заявлено, что дед этого кандидата был цирюльником, как оно и было в действительности. Злосчастного кандидата немедленно вычеркнули из списка и рекомендовали ему поскорее убраться из города. Но цирюльники Ханькоу, узнав об этом инциденте, так возмутились, что решили устроить стачку. Три тысячи длиннокосых Фигаро, орудовавших в Ханькоу и соседнем Ханьяне, сложили с себя оружие – свои бритвы, и свыше полумиллиона жителей лишились возможности брить головы; волосы отрастали, население делалось все растрепаннее, а цирюльники и ухом не вели. Даже приказания властей не действовали. Тогда прибегли к военной силе; солдаты стали хватать рыцарей бритвы и тащить в ямэнь, где их под угрозой палок и заставляли за обыкновенную плату брить каждого желающего. Передний двор ямэня обратился на продолжительное время в громадную цирюльню, но большинство цирюльников сумели, однако, скрыться заранее или вырваться из рук полиции, и сотни тысяч голов обывателей все-таки оставались в плачевном положении. Даже разгром солдатами жилищ бежавших Фигаро не сломил их упорства; мало того, к забастовавшим цирюльникам двух названных городов присоединились еще цирюльники третьего соседнего города – Вучана. Лишь мало-помалу в Ханькоу стеклись цирюльнике из других провинциальных городов, и вся история кончилась-таки тем, что возмутившееся сословие смирилось и признало исключение своих коллег с их ближайшими потомками из лиц, имеющих права на соискание государственных должностей.

Цзунли ямэнь в Пекине

Ни один китаец не имеет права получить место мандарина в родном своем округе, и ни один мандарин права окружать себя подчиненными из своих родственников; мандарины, находящиеся между собой в близком родстве, не могут даже служить в одно и то же время в различных областях одной и той же провинции. В обеспечение беспристрастия мандаринов, последним воспрещено также брать себе жен в той области, где они служат. Брать в жены танцовщиц, актрис и певиц запрещено не только самим мандаринам, но и их сыновьям, а если мандарины принадлежат к потомственному дворянству, то запрещение это распространяется и на их внуков; нарушивших это постановление перемещают в низший класс.

Высшее государственное учреждение в Китае нэйгэ – «Великий секретариат» (или Главная канцелярия), управляемый четырьмя великими секретарями или канцлерами, но полномочия и влияния последних на ход государственного корабля не столь велики, как предоставленные членам цзюньцзичу, т. е. Государственного совета, который состоит из пяти мандаринов первого класса: из президента – обыкновенно принца императорского дома и четырех высших сановников, обязательно преклонного возраста, для которых должно быть трудненько собираться зачастую в три часа утра для совещаний с императором относительно разных государственных дел. Из Государственного совета дела поступают для исполнения в одно из шести министерств (Ли-бу), если только не касаются сношений с иностранными государствами, так как эти дела ведает ставший в последние годы столь знаменитым Цзунли ямэнь, президентом которого состоит принц Кун.

Министр Сюйген-шань ямэня

Как и жилища принцев и мандаринов (дворцами эти низенькие, простенькие строения не назовешь), все министерства и другие правительственные учреждения, в том числе и Цзунли ямэнь, окружены высокими, голыми стенами, которые придают маньчжурскому городу Пекина такой серый, мрачный вид. Над главными, украшенными причудливыми черепичными крышами, воротами Цзунли ямэня вывешена доска с четырьмя крупными, выведенными золотом китайскими иероглифами, означающими: «Срединное царство», «чужие страны», «мир» и «счастье». Истолковываться эта надпись должна приблизительно так: «Китайское ведомство установления мирных и счастливых сношений с чужими странами». Таких мирных и счастливых сношений китайцы, однако, еще видели пока немного. И не по своей вине. Все, чего желают китайцы от чужих стран, это – чтобы последние оставили их в покое, и если прочесть надпись над воротами Цзунли ямэня согласно с затаенными желаниями китайцев, то выйдет, пожалуй, вот что: «Чужие страны, оставьте Срединное царство в покое, потому что оно и так счастливо». С тех пор, как явились в Китай европейцы, государство не выходит из войн, долгов, потерь и областями, и людьми и всяких унижений, так что в сущности нельзя и упрекать китайцев, если они не особенно ласково смотрят на европейцев, или если мандарины Цзунли ямэня стараются водить европейских дипломатов за нос. Китайцы уже убедились, что никогда европеец не является с тем, чтобы дать, но всегда с тем, чтобы взять. Посланники иностранных держав то и дело добиваются материальных вознаграждений и территориальных уступок, купцы – концессий, торговых договоров, миссионеры – распространения христианской религии, заветы которой стоят в сильнейшем противоречии со всем общественным и религиозным строем китайцев. Принять ее – значит перевернуть весь Китай вверх дном, и недаром один китаец выразился, что миссионеры действуют на страну, как «дрожжи на тесто».

Цзунли ямэнь с его десятью членами учрежден специально для ведения переговоров с иностранцами, но последним для успешности этих переговоров приходится вдоволь запастись либо терпением, либо пушками. Тот, у кого есть в распоряжении пушки, лучше успевает.

За воротами посетитель Цзунли ямэня встречает ряд простых, но чистых и со вкусом устроенных помещений; последнее из них примыкает к прекрасному, тщательно содержимому саду. Небольшое помещение с круглым столом посредине и китайскими стульями из черного дерева служит приемной для иностранных дипломатов, и здесь постоянно присутствуют трое членов Цзунли ямэня с целой толпой секретарей и слуг. По стенам, вместо картин или географических карт, развешаны распространенные по всему Китаю длинные бумажные полосы с начертанными на них мудрыми изречениями. Первое из них гласит: «Приобретенье познаний заслуживает всяких похвал»; второе: «Когда обдаешь чай кипятком, он дает аромат»; третье: «Высшее счастье – делать добро». Первое изречение следовало бы господам Цзунли ямэня хорошенько намотать себе на ус, потому что, пока они не узнали, что, кроме Франции, Англии и России, есть в Европе и другие государства, они не годятся для исполнения своих служебных обязанностей. Пока Цзунли ямэнь состоит из пяти отделений: одно, состоящее из шести мандаринов, ведается с англичанами; другое, из семи мандаринов, с французами; третье, из шести, с русскими; четвертое, тоже из шести, с американцами, и пятое ведает морскую оборону берегов. Недалеко, верно, то время, когда будет прибавлено еще шестое отделение для немцев.

Большая часть иностранных посольств помещается, как и министерства, в бывших жилищах принцев или сановников, и единственным отличием посольских зданий от окружающих их однообразных построек служат поднятые над входными воротами флаги. Сношения между посланниками и китайскими мандаринами ограничиваются самыми необходимыми. Визитами они обмениваются редко; еще реже появляются члены Цзунли ямэня на вечерах или обедах у европейских послов, из боязни прослыть сторонниками партии сближения с иностранцами. Все житье-бытье мандаринов, даже самых высших, находится под строгим контролем особого ведомства с бесчисленным количеством чиновников, так называемого Прокурорского приказа, который ведет особую ведомость о поведении каждого мандарина. Даже сам император не изъят из-под надзора этого ведомства. Когда Гуансюй принес первую по своем вступлении на трон торжественную жертву предкам-императорам, один из главных прокуроров или цензоров нравов подал ему докладную записку, в которой оспаривал право императора совершать такие жертвоприношения, ибо он не прямой потомок последнего императора, а только племянник предпоследнего. Затем прокурор на глазах императора лишил себя жизни, так как отважился порицать деяние императора. Итак, придворная жизнь и самое управление китайским государством представляют какую-то странную смесь хорошего и дурного, стремление к прогрессу и косности, патриотизма и мелочного интриганства, бескорыстия и грубейшей алчности. Вода взбаламучена, и европейцы ловят в ней вовсю! На крючке оказывается то железная дорога, то гавань, то провинция.

Китайские мандарины делятся на девять классов, различающихся между собой правами и преимуществами, окладами и внешними знаками отличия – главным образом, шариками на шляпах и нашивками на груди и спине. Все сословие чиновников обозначается в Китае общим именем «бэгуань», т. е. «сотня обязанностей». Мандарины высших классов называются «дайфу», низших – «гуанфу». Содержание высшие чиновники в Китае получают с первого взгляда довольно значительное, даже гораздо значительнее, нежели их европейские собратья. Так, например, вице-король (или генерал-губернатор) получает 20 000 таэлей (по обыкновенному курсу таэль равняется приблизительно трем маркам); губернатор – 16 000, заведующий финансовыми делами провинции – 9000, начальник судебной провинциальной палаты – 6000, префект – 3000, областные и уездные мандарины – от 800 до 2000, военный комендант провинции – 4000, генерал – 2400, полковник – 1300 и т. д., до самого маленького чиновника, годовой оклад которого равняется приблизительно 130 таэлям. Если бы эти оклады могли целиком идти на личные текущие нужды данных чиновников, последние могли бы считаться вполне обеспеченными и вряд ли им понадобилось бы изыскивать побочные доходы. Но обыкновенно все чиновники получают места лишь после долгого ожидания, а так как кандидатам на государственные должности зазорно заниматься торговлей или ремеслами, то им за это время и приходится жить в долг, в счет будущих окладов. Да и получив, наконец, место, они не могут, согласно законам, оставаться на нем больше трех лет. Ради того, чтобы не давать чиновникам времени пускать корней в каком-нибудь округе, где у них тогда могут появиться друзья или родственники, что угрожает беспристрастию служителей государства, их каждые три года и переводят на новое место. Кроме того, получаемый мандарином оклад идет не только на его личные нужды, но и на содержание целой армии секретарей, писцов и слуг, которые от правительства жалованья не получают и небезосновательно слывут в народе «когтями начальства». Мандарин во вверенном ему районе – не только представитель правительства, но в то же время главный полицмейстер, судья, податной инспектор, предводитель дворянства и нотариус; в его руках сосредотачиваются все нити управления этим районом. Главные же заботы мандарина: поддержание общего спокойствия и порядка, взыскание податей и оберегание себя самого от доносов по начальству, чего он может ожидать и со стороны правительственных шпионов – провинциальных прокуроров, и со стороны населения. Если все это ему удается, он может по истечении трех лет ожидать повышения. Податями он облагает подвластное ему население какими угодно, – китайцы за этим уж не гонятся. Они ведь знают, что сопротивление властям не так-то дешево обходится: пойдет следствие да суд, их затаскают по допросам, и на это уйдет много и денег, и времени – словом, вся история обойдется им куда дороже, нежели беспрекословная уплата незаконных поборов. Мандарин, в свою очередь, остерегается заходить в этих поборах слишком далеко, так как, если его действие будут обжалованы перед высшим начальством, последнее, пожалуй, наложит на него самого штраф, на уплату которого уйдут все его доходы с лишком. А если он и тогда не уймется, может случиться, что ему в один прекрасный день «подадут паланкин», т. е. подвластное население явится торжественной процессией в ямэнь мандарина, предложит последнему сесть в паланкин и вынесет его за городские ворота. В таких случаях правительство, для которого главное – поддержание внешнего спокойствия в стране, чего бы это ни стоило, обыкновенно берет сторону населения и назначает нового мандарина на место изгнанного. Кроме вышеприведенных причин, побуждает мандаринов к высасыванию соков из плательщиков податей и само высшее начальство, которое, отлично зная, что мандарины не могут обходиться одними законными доходами, не только не увеличивает их, но еще само взимает с этих мандаринов известную контрибуцию. Упоминавшийся выше мистер Олькомб рассказывает, что один высокопоставленный китайский дипломат, по его собственному признанию, мог добиться высочайшей аудиенции лишь с помощью значительных подарков, поднесенных кому следует. На предварительной аудиенции у одного из принцев императорского дома, дипломат этот вручил через своего секретаря управляющему двором принца сто унций серебра. Тот же Олькомб видел однажды у одного из пекинских ювелиров сто лакированных, обитых внутри шелком ящичков-подносиков о десяти отделениях, в которые могло войти как раз по десять унций серебра в каждое. Ящики были заказаны одним из высших мандаринов для поднесения вместе с 10 000 унций серебра одному императорскому принцу. Маленькие подарки поддерживают дружбу, а деньгами в Китае можно достичь многого, даже поста мандарина.

Сообщение, что и в Китае, как в других странах, можно приобрести за деньги разные титулы и знаки отличия, конечно, никого не удивит. И китайцы страдают честолюбием, как прочие, и среди них всегда находится много богатых людей, которые, в чаянии титула мандарина, жертвуют в годины народных бедствий большие суммы на организацию общественных работ, постройку мостов, дамб и т. п. или на дела благотворения. Наградой за такую жертву действительно является звание мандарина, которое сопряжено с известными преимуществами и, главное, с ношением шарика на шапке, но отнюдь не дает награжденному права занять какой-либо пост на государственной службе.

Впрочем, сколько бы ни возражали против этого, в Китае можно получить за деньги и пост на государственной службе. Олькомб уверяет, что он в течение своего многолетнего пребывания в Китае никогда не знавал состоящего на действительной службе мандарина, который бы «купил» свое место, и даже никогда не слыхивал о таковых, если не считать чиновников, играющих роль наших деревенских урядников. В опровержение таких утверждений да позволено мне будет привести указ императора, опубликованный в официальной пекинской газете 6 июня 1894 г. «Лектор Ханьлинской академии Ван Дин-ши ставит на вид в своей записке, что продажа должностей отнюдь не древний обычай, и предлагает таковую упразднить ради упорядочения управления государством. Если правительство и допустило продажу должностей, то лишь в виде временной меры, вызванной крайней нуждой в деньгах. В последнее время, однако, продажа должностей стала настолько обычной, что порождает путаницу в чинопроизводстве и приносит всякое зло. Даотай и префект обязаны заботиться о благе народа. Но как могут люди невежественные и только купившие себе должность деньгами, удовлетворительно исполнять свои служебные обязанности? Поэтому министерство финансов должно, наконец, совершенно запретить продажу должностей даотая и префекта. Что же касается других менее значительных должностей, то надлежащим властям также следует подумать, каким бы образом сократить продажу оных и представить насчет этого подробные донесения».

Но хотя в Китае, как это вытекает из приведенного указа, и много таких мандаринов, которые приобрели свои должности простой покупкой, эти «ласточки все-таки не делают весны». Одна восточноазиатская газета совершенно справедливо замечает по этому поводу: «Высокий идеал государственного управления понизился и затемнился многочисленными промахами и пятнами; тем не менее, самый идеал, без сомнения, остается. Как скоро, например, находится окружной судья, честно исполняющий свой долг, народ окружает его почтением, а император высказывает ему свою признательность. Налагаемые на чиновников взыскания, о которых постоянно извещает пекинская правительственная газета, также доказывают старание правительства очищать систему управление от всяких зол и поддерживать ее жизнедеятельность. Но, как в религиях обыкновенно с течением времени искажается самый дух учения, и они загромождаются ненужными обрядами, так и сложная бюрократическая система постепенно теряет те животворные начала, которыми она была проникнута при своей организации.

Нельзя поэтому обобщать зол, без сомнения, вкравшихся в эту систему. Между чиновниками найдется много лиц безукоризненной нравственности, талантливых и энергичных; многие посты заняты дельными, честными, уважаемыми народом людьми, хотя самое получение постов и связано с испытаниями такого характера, которые осмеиваются современной наукой. Народные массы пользуются значительной личной свободой; простые, скромные китайцы, правда, обременены налогами, но все-таки не так ими задавлены, как некоторые из западных народов. Между последними есть ведь такие, которые хоть и считаются цивилизованными, но у которых народное хозяйство куда в большем расстройстве, нежели хозяйство Срединного царства».

Всякий, кто самолично ознакомился с Китаем, будет того же мнения. Но не всякий согласится с возможностью предлагаемой многими государственной реформы в Китае, сводящейся к организации податной системы на европейский лад, с чиновниками-европейцами, по примеру таможенной реформы. В открытых портах и в провинциях, расположенных по течению Янцзы-цзяна, это еще возможно в настоящее время, но внутри страны пока нет. Время для этого еще не настало. Народные массы должны сначала проникнуться сознанием, что для их карманов будет куда выгоднее, если подати будут собираться европейцами, но на это нужно еще много лет.