Обозревая земной шар, видишь, что цветущие торговые порты создаются лишь там, где к гаваням примыкают судоходные реки, служащие подъездными путями к плодородным и густо заселенным частям материка, или где условия местности допускают сооружение ведущих внутрь страны рельсовых путей, служащих лучшею заменою водных.

Таковы ли условия в Саньдуне? Кто знает Саньдун не по чужим рассказам, кто видел его собственными глазами? Большинство сведений об этой провинции Китая, циркулирующих на Западе, основываются на слухах. Со времен знаменитого венецианца Марко Поло, побывавшего в далеком Китае еще в тринадцатом веке и повергшего Старый Свет в изумление своими сказочными повествованиями о гигантском китайском царстве, в различных областях Саньдуна побывало лишь несколько английских путешественников, главным образом, миссионеров, да тридцать лет тому назад один немецкий путешественник, отправившийся по их следам исключительно с научными целями. Сведения, сообщенные ими на основании виденного ими самими и слышанного от китайцев, на которых, впрочем, не очень-то можно полагаться, и составляли до настоящего времени основу всех наших знаний о данной провинции. О том же, что можно предпринять там по части оживления торговли, какие виды имеются на возникновение у берегов Саньдуна крупного торгового порта, никто не мог сказать ничего верного, опираясь на личные наблюдения. В этом отношении, равно как и в географическом и этнографическом отношениях, большая часть Саньдуна и до сих пор для нас terra incognita.

Между тем немногие области громадного азиатского материка интереснее, обещают доставить путешественнику-наблюдателю более богатый материал, нежели именно Саньдун: в земных недрах его дремлют огромные минеральные богатства, население, живущее между мощной Хуанхэ (Желтой рекой) и Императорским каналом, отличается крайне своеобразным житьем-бытьем, а у южной подошвы живописных гор среднего Саньдуна лежит «святая земля» Китая – города, где родились великий основатель государственной религии Китая Конфуций, его апостол Мэн-цзы и другие апостолы и где до сих пор заботливо оберегаются потомством могилы этих мудрецов. В Саньдуне же находится большой город Яньчжоу-фу, где их учение изучалось, истолковывалось и откуда распространялось по всей стране. Неподалеку от этого города возвышается сказочная священная гора Китая Тайшань с бесчисленными храмами, жертвенниками и императорскими памятниками, а у подножия этой горы расположилась китайская Мекка – город Тайань, привлекающий бесчисленных паломников.

Все это более чем манило меня предпринять из немецкой гавани Циндао поездку вдоль и поперек Шань-уна. Из прежних путешествий по великому Срединному царству я знал, что отправиться в такой путь – значит проститься со всякими удобствами и порвать всякие сношения с внешним миром. В Китае путешественник вполне предоставлен самому себе, должен надеяться на одного себя, и так как торговые сношения Циндао еще дело будущего, я уже в Шанхае запасся всеми необходимыми дорожными вещами, включая и кухонные принадлежности и постель.

Храм «Святой матери» в Цзяочжоу

В холодный, дождливый мартовский день я, в сопровождение моих китайских слуг и фотографа, покинул Циндао на жалкой джонке, чтобы направиться через обширную бухту Цзяочжоу в город того же имени. Другого средства сообщение с Цзяочжоу не представлялось, если я не желал огибать бухты сухим путем и на спине лошади достигнуть цели своих стремлений, приобретшей недавно столь громкую известность в Европе. Город Цзяочжоу был уже, впрочем, знаменит и в давние времена, когда бухта, примыкающая к его северной части, не была еще так занесена илом и мелководна, как теперь. Десятки раз маленькая, управляемая пятью тупоголовыми китайцами джонка наша садилась на мель; наконец, течение принесло ее в какой-то канал, шириною едва ли в четыре шага, где она прочно и засела в виду жалкой китайской деревушки Да баодао. Там, согласно моей просьбе, посланной накануне мандарину Цзяочжоу, поджидали нас три запряженные клячами двухколесные арбы для багажа и моих людей и верховая лошадь для меня. Таким-то караваном я и путешествовал в течение целых двух месяцев.

Некогда цветущий торговый город Цзяочжоу удален теперь от бухты на несколько часов пути, и никак уж не может назваться приморским городом. Вообще, говоря о немецких владениях в Китае, нечего и упоминать Цзяочжоу; немецким портом Саньдуна является вовсе не этот город, а Циндао, удаленный от Цзяочжоу на полтора дня пути. Последний же, хоть и был в 1897 г. на короткое время занят матросами немецких военных судов, остался в полном владении «Сына Неба», и правит городом от имени последнего старый мандарин Ло. Правда, Цзяочжоу находится в сфере так называемого «немецкого влияния», и никакие важные государственные мероприятия не могут там совершаться без согласия немцев, но самый город и весь уезд, бесспорно, китайские.

Визитная карточка мандарина г. Цзяочжоу

Хотя, по европейским понятиям, Цзяочжоу и едва ли заслуживает название города, – это скорее просто местечко, окруженное наподобие города стенами, – китайцы все еще считают его значительным городом, на что указывает словечко «чжоу». Города первой величины обозначаются у китайцев словечком «фу», так, напр., главный город провинции Саньдун называется Цзинань-фу; города второй величины именуются «чжоу», как, напр., Цзяочжоу, Цзиньчжоу; города третьей величины – «сянь», как, например, Вэйсянь, Бошаньсянь.

Не без некоторого волнения въехал я в городские ворота, над которыми некоторое время развевался немецкий флаг. Здесь встретили меня посланные мандарина, чтобы проводить меня через прерываемые обширными зелеными полями и тенистыми кладбищами жалкие предместья в самый город. Скоро мы достигли мощной внутренней стены города и, пройдя совершенно не охраняемые ворота, очутились в настоящем лабиринте узеньких улиц, окаймленных низенькими домишками. Перед одним из них шествие наше остановилось. В открытые настежь половинки входных дверей я увидал двор, в глубине которого ютилась глиняная мазанка, крытая соломой. Это была моя «гостиница», служившая также во время оккупации города немцами главной квартирой немецкого десанта. Шаткая дверь, с грехом пополам запирающаяся деревянными щеколдами, вела в темное помещение, где стояли стол да пара стульев. По обе стороны этого помещения находилось по коморке с деревянными нарами. Пол был глинобитный, крохотные оконца затянуты тонкой разорванной бумагой; о печках, кроватях, умывальниках и т. п. не было и помину. Все это путешествующим по Китаю, претендующим на такие удобства, приходится возить с собой; поэтому слугам моим во время моих скитаний по Саньдуну было порядочно возни с ежедневной распаковкой и запаковкой багажа. В Саньдуне все «гостиницы» вообще оказались такими же, как эта первая, и только далеко уступали исторической главной квартире немцев в Цзяочжоу чистотой и относительным отсутствием насекомых.

Визитная карточка мандарина г. Бошаня

Так как я путешествовал, покровительствуемый официальными рекомендательными грамотами китайского правительства, то, вскоре по моем прибытии, ко мне явился чиновник из ямэня с большой красной визитной карточкой мандарина. Китайский этикет требовал, чтобы я, в свою очередь, вручил посланному чиновнику мою карточку с моим именем и званием, обозначенными по-китайски, и затем явился с визитом к мандарину. Этот первый мой визит к «его чести» мандарину Ло вышел довольно интересным, но вообще я с сожалением вспоминаю, сколько дорогого времени было потрачено во всех городах и местечках Саньдуна на подобные и ответные визиты мандаринов. Ведь я через каждые два-три дня прибывал в новый город и, вместо того, чтобы сразу заняться обозрением его, принужден был тратить несколько часов на выполнение этих требований вежливости. Как и старик Ло, все мандарины принимали меня в полной парадной форме, окруженные свитой секретарей, чиновников и телохранителей. Самый прием происходил в большой официальной приемной зале ямэня. Все три двора, которыми мне приходилось проходить туда, бывали битком набиты любопытными; большинство из них в первый раз видели европейца. В приемной все присутствующие приветствовали меня обычным «гаодао», т. е. прикладываньем сложенных рук ко лбу и почти земным поклоном. Затем мандарин подводил меня к одному из двух стульев в глубине приемной, брал из рук слуги чашку чая, ставил ее на столик, стоявший между этими двумя стульями, и сам занимал свое место, после чего начиналась беседа через переводчика. К сожалению, вежливость не позволяет посетителю откланяться прежде, чем мандарин поднесет ко рту свою чашку с чаем, поэтому беседа иногда длилась очень долго; ведь, насколько я любопытствовал узнать поближе Саньдун, настолько же мандарины любопытствовали насчет Германии, которую знают лишь по имени. Географии в китайских школах не обучают!

Автограф и печать мандарина г. Цзинина

Едва же я возвращался после такого визита восвояси, ко мне являлся с ответным визитом мандарин, а в некоторых городах и трое, четверо мандаринов, один за другим. Во главе процессии шли солдаты и слуги ямэня, вооруженные самым фантастическим образом, затем четверо слуг несли осененный большим красным парадным зонтиком паланкин с мандарином. И снова начинались церемониальные приветствия, и скучные, всюду одни и те же, разговоры, которые я, наконец, прерывал, поднося к губам свою чашку.

Цзяочжоу сохранил еще кое-что от своего бывшего величия и теперь еще может считаться довольно богатым промышленным пунктом, да и торговлю ведет с внутренней провинцией оживленную. В городе есть восхитительные кумирни и много каменных памятников в виде триумфальных ворот; по главным улицам тянутся ряды лавок, в которых прилежные длиннокосые на глазах прохожих выделывают трубки, красивые металлические вещи, подсвечники, лампочки для куренья опиума, выдавливают на обоях оригинальные узоры, прядут, ткут, стучат, колотят – с раннего утра до поздней ночи. В немногих городах встречал я столь разнообразную по своим отраслям и развитую промышленность, и город, без сомнения, еще выиграет, когда его соединят проектируемой железной дорогой с Цзинтао и с Цзинань-фу, главным городом провинции. Саньдуну вообще прежде всего недостает рельсового пути. Выступив, после двухдневного пребывания, из Цзяочжоу в Вэйсянь, я впервые вкусил на этом пути через обширную равнину все прелести современных китайских путей сообщение. Местным мандаринам и в голову никогда не приходит проложить какие-либо проезжие или проселочные дороги, которые бы связывали между собой города и селение провинции, и проезжие пли прохожие сами прокладывают себе любые пути к цели по кратчайшему расстоянию; их следов придерживаются следующие проезжие и прохожие, и сама собой создается широкая, намеченная глубокими колеями дорога, осенью и ранней весной покрытая слоем пыли в поларшина, зимою обледенелая, а летом во время дождей залитая водой по колено. Даже важнейшие пути сообщение, как например связывающий единственную торговую гавань Саньдуна Чжи-фу с главным городом провинции, и большая Императорская дорога, ведущая от Янцзы-цзяна через Саньдун в Пекин, немногим лучше, так что легко можно представить себе, с какими приятностями сопряжено путешествие по Саньдуну. Измученный, голодный, покрытый слоем пыли в палец толщиною, прибывал я после продолжительных дневных переходов на ночлег в каком-нибудь жалком селении, где вдобавок вода оказывалась иногда настолько загрязненной и вонючей, что мне приходилось для мытья жертвовать парою бутылок из взятого мною в дорогу запаса минеральной воды. Большинство мандаринов и почти все купцы, с которыми мне приходилось говорить, приветствовали проект прокладки железной дороги с радостью, считая ее настоящим благодеянием для края. Притом самое сооружение полотна не представляет нигде особых затруднений, в чем я убедился собственными глазами. От Цзяочжоу тянется к северу через весь Саньдун и Чжи-ли до самого Пекина огромная почти сплошная равнина; гор, нанесенных на многие карты этой местности, на самом деле не существует, исключая гор, находящихся в средней части Саньдуна, и, для того, чтобы избежать их, проектируемой железной дороге не придется делать даже обходов. Большинство помеченных на этих картах больших рек пересыхает на целые месяцы и также не требует каких-либо сложных железнодорожных сооружений. Нет оснований тревожиться и относительно доходности будущей дороги. Во время моей поездки по Саньдуну меня поразило большое число многолюдных городов и деревень; через каждые полчаса я встречал селение с несколькими сотнями жителей; на горизонте часто виднелись целые десятки деревень, местоположение которых отмечали высокие ивы и ясени, при этом особенной нищеты я не видал нигде. Если Хуанхэ, эта великая бедовая река, часто и затопляет громадные пространства, если сильные ливни или продолжительные засухи и губят жатвы в некоторых частях провинции, то в других все-таки урожаи пшеницы, проса, бобов, риса и пр. бывают настолько обильны, что можно было бы вовсе не допускать жителей до нужды, существуй только средства сообщение, которые позволяли бы быстро перемещать излишки хлеба из одной местности в другую. К сожалению, средства я сводятся по большей части к ручным тачкам, в которых и перевозятся все многочисленные продукты необычайно плодородной и густонаселенной провинции: уголь, железо, хлеб, шелк, шерсть, ткани, стекло и гончарные изделия; да ими же пользуются и люди.

Запряжка в Восточном Саньдуне

Любопытно, что Саньдунские кули снабжают свои тачки парусами. Впереди тачки, по обе стороны колеса, прикрепляются шесты в рост человека, между которыми при благоприятном ветре и натягиваются синие или серые паруса.

При подобном отсутствии всяких правильных путей и средств сообщение, возможность возникновение стольких зажиточных цветущих городов и общего относительного благосостояния этого многочисленного население надо отнести на счет естественных богатств провинции и прилежание, умеренности и бережливости самого населения. В Вэйсяне, Цзиньчжоу-фу, Цзинань-фу, Цзинине и других городах насчитывается немало миллионеров, и главный город провинции прямо следует причислить к богатейшим городам Китая. Конечно, такое заключение может вывести лишь очень опытный наблюдатель, так как по внешнему виду города Саньдун не отличаются от других китайских городов; и здесь жилища богачей так же прячутся за невзрачными, серыми стенами, и здесь не увидишь ни дворцов, ни памятников, ни музеев и пр., и единственными замечательными сооружениями являются мощные, увенчанные башнями городские стены да буддийские кумирни, возвышающиеся среди кипарисовых и сосновых рощ. Фабричной промышленности здесь также не существует; даже разработка угля в шахтах и выделка стеклянных и гончарных изделий в большом промышленном городе Бошане ведутся, так сказать, кустарным способом; паровые машины во всей этой области с населением в 35 млн найдешь лишь в оружейном заводе в Цзинань-фу.

Но за отсутствие так называемых достопримечательностей я был с избытком вознагражден картинами народной жизни в городах и в деревнях; провинция не связана с внешним миром, нравы и обычаи народные сохранились во всей своей оригинальной первобытности, и каждая деревня, каждый город представляли для меня своего рода музей. Вэйсянь с его крупными рынками, Цзиньчжоу-фу с великолепными буддийскими кумирнями и интересными мусульманскими мечетями, Линьчжи с его тысячелетними древностями, богатый промышленный Бошань, затем Чаншань, Чайцин и прежде всего насчитывающий до четырехсот тысяч жителей Цзинань-фу подарили меня целым рядом картин, обыкновенно редко видимых путешественниками по Китаю. Вдобавок я путешествовал в самое прекрасное время года, весной, климат же этой провинции сходен с нашим среднеевропейским, только солнце здесь греет вообще сильнее, а в приморских областях бывает гораздо сырее, чем у нас. Китайцы, большие любители природы, выбирают для своих городов красивейшие местоположения, и самые ландшафты здесь прелестны. Правда, в Саньдуне совсем нет лесов, зато все местечки утопают в больших фруктовых садах, а в полях вздымаются темные рощи кипарисов и кедров, в тени которых мирно почивают под могильными холмами мертвые; китаец лишь в самом крайнем случае решится потревожить могилы своих предков. В Саньдуне есть и императорские гробницы, имеющие форму высоких пирамид, о существовании которых европейцы до сих пор не знали. Они вздымаются из зеленых волн холмистой равнины на запад от Цзиньчжоу-фу, и смотрят еще загадочнее, таинственнее, нежели пирамиды в стране фараонов. Хотя время многое уничтожило и смешало в этих остатках седой древности, я мог все-таки заключить, что кладбище это было некогда еще обширнее и величественнее кладбищ династии Мин, виденных мной в Пекине и Нанкине. В общем оно занимает плато пространством приблизительно в один квадратный километр, возвышающееся над равниной на 3–4 метра. Судя по местами еще сохранившейся, сложенной из огромных плит стене, некогда окружавшей все кладбище, и по общему виду самого кладбища, обширное плато это должно являться искусственным сооружением. Работа поистине сверхчеловеческая. Пять больших и несколько меньших пирамид лежат к северу от дороги, шесть больших – к югу. Высота больших, считая от поверхности плато, равняется 40–60 метрам. Ряд самых высоких пирамид расположен к юго-западу от деревни, напротив высокой известковой скалы, на вершине которой возвышается несколько кумирен, жертвенников и каменных памятников.

Тачки с парусами

Как и все могильные холмы в Саньдуне, эти императорские гробницы-пирамиды также земляные, и удивительно, как могли до сих пор так хорошо сохраниться все их очертания. Даже стены, окружавшие кладбище, еще гладки и пострадали от дождя весьма мало. По размытым местам видно, что фундамент стен сооружен из глины, смешанной со щебнем и осколками черепицы, а самые стены сбиты прямо из глины. Основанием каждой пирамиды служит широкая терраса, имеющая от 200 до 400 шагов в окружности и от 26 до 30 метров в высоту, а на ней уже возвышается обложенная каменными плитами с надписями уступчатая пирамида меньших размеров. Самая же северная из пирамид иной постройки; она прямо от поверхности земли подымается пятью мощными, одинаковой высоты уступами и всего живее напоминает знаменитую уступчатую пирамиду Сахары. К сожалению, невозможно с точностью определить древность и назначение этих пирамид, так как первый император династии Цинь, этот китайский Наполеон, которому удалось снова покорить и соединить под своей властью все отдельные княжества и царства, приказал сжечь все летописи и архивы разных мелких династий.

Самой интересной частью Саньдуна является, однако, горная страна к югу от Цзинань-фу. Пребывание мое в этом городе, резиденции нескольких мандаринов, было связано со множеством официальных визитов, обедов и общественных развлечений китайского характера, от которых я был рад-радешенек избавиться и снова очутиться с моим караваном на лоне природы. Теперь путь мой лежал в святую землю Китая, и через полтора дня мы и достигли существующей четыре тысячи лет китайской святой земли – города Тайаня. Еще издали местоположение города указывала мощная, достигающая почти двух тысяч метров в высоту гора Тайшань, окутанная облаками. С напряженным любопытством въехал я в ворота города, обнесенного высокой стеной, – здесь, наконец, я увижу настоящие древности, памятники великого, давно минувшего былого Китая, какие я тщетно искал до сих пор, путешествуя по этой старейшей из культурных стран. В тысячелетних городах Китая я не мог найти никаких замков, старых стен, живописных развалин, которые в изобилии встречаются в древних городах Запада; но вот теперь передо мной самый древнейший город на всем Земном шаре, относящийся ко временам сооружения египетских пирамид. Однако и здесь ждало меня жестокое разочарование. Развалин я, правда, увидал много, – огромное предместье и целые кварталы города лежали в развалинах, – да развалины-то эти были недавнего происхождения, являясь печальными следами ужасной тайпинской междоусобицы. Эта междоусобная война, разразившаяся в Китае в середине прошлого столетия, была, пожалуй, самой крупной, кровавой и жестокой, когда-либо происходившей на земле; во время ее были разорены дотла целые провинции, равнявшиеся по величине европейским государствам, умерщвлены двадцать миллионов людей. И в немногих местах война эта свирепствовала с такою яростью, как именно здесь; семь раз вторгались мятежники в Тайань, грабили и разрушали город безо всякой пощады, так что в настоящее время Тайань не лучше, не интереснее любого провинциального города. Тайпины, однако, пощадили большой храм Тайшань, занимающий со своей тысячелетней рощей из кедров и кипарисов почти всю северную половину города. Этот-то храм и является целью, к которой стремятся ежегодно тысячи паломников изо всех частей и областей Китайского царства. Все они идут принести жертвы «святой матери» Тайшаня и молить ее милостей. Войдя в сопровождении нескольких солдат в священную рощу, я застал там до десяти тысяч паломников. Большинство из них никогда не видело европейца, и, разумеется, меня скоро окружила толпа любопытных. Когда же я с помощью моего китайца-фотографа установил аппарат, чтобы снять грандиозное сооружение, древние памятники и всю эту толпу, суеверные длиннокосые перепугались, думая, что я хочу их заколдовать. Еще бы! Они сроду не видывали такой трехногой штуки с блестящими металлическими и стеклянными пластинками. Скоро в меня полетели камни, а некоторые более храбрые длиннокосые угрожали перейти и в настоящее наступление. Я гневно схватил палку, и в тот же миг толпа рассеялась. Тут спохватился и мой конвой и погнал десятитысячную толпу, словно стадо овец, к выходу. Через несколько минут место было очищено, ворота заперты, и я мог без помехи приняться за свое дело.

Китайские пирамиды

Храм Тайшань – один из грандиознейших во всей Восточной Азии. Губернатор провинции прислал мандарину Тайаня приказ открыть для меня этот храм, вообще открывающийся для посторонних лишь раз в год, и я был, пожалуй, первым европейцем, имевшим возможность рассмотреть храм подробно и сделать с него фотографические снимки. В храме особенно поразила меня не столько восседающая на троне, художественно исполненная из дерева и вызолоченная статуя «святой матери», сколько чудная стенная живопись, относящаяся к XVII веку и представляющая, пожалуй, прекраснейшие образцы китайского искусства. Целый ряд фресок изображает восхождение на Тайшань первого императора нынешней династии, и по богатству красок, перспективе и группировке многочисленных фигур я не видал ничего красивее даже в Японии.

Принеся жертвы «святой матери», паломники обыкновенно предпринимают восхождение на гору Тайшань, вершина которой, удаленная от города на 25 километров, представляет наивысшую точку всей горной области Саньдуна. На другое утро моего пребывания в Тайане и я выступил в сопровождении моего фотографа из северных ворот города, чтобы взобраться по тысяче ступеней, ведущих, начиная от трети подъема, на вершину горы. Лишь около полудня я достиг верхнего плато, увенчанного многочисленными огромными кумирнями. Предоставив моему фотографу делать снимки, я прошел между драгоценными бронзовыми памятниками и каменными скрижалями, воздвигнутыми разными императорами, к самой священной из кумирен – кумирне «святой матери». Статуя последней, облеченная в шелковые одеяния, украшенные богатейшими вышивками, восседает на красном лакированном деревянном алтаре, и весь пол перед нею завален монетами на высоту целого метра; все это приношение паломников. Среди миллионов медных монет попадаются и серебряные различной величины, и общая сумма их достигает нескольких сот тысяч марок в год. Раз в год сюда и является забрать их посланный от губернатора провинции. Большая часть всей суммы поступает в распоряжение императрицы матери, известная часть остается в кармане мандарина, а остатки идут в пользу монахов многочисленных монастырей, находящихся на Тайшане.

Внутренность Тайшаньского храма в Таян-фу

В двух днях пути к югу от Тайаня расположен знаменитый Цюйфу – родина Конфуция. И здесь мне выпало на долю проникнуть в запертый обыкновенно храм, воздвигнутый в честь этого великого мудреца. Я имел рекомендательные письма к герцогу Конфуцию[8], прямому потомку, в 76‐м колене, знаменитого основателя религии, и он выслал мне навстречу свои придворный штат и пятьдесят своих телохранителей в фантастических одеяниях для сопровождения меня в храм. Последний, подобно большому храму в Тайане, расположен в роще тысячелетних деревьев, но далеко превосходит упомянутый храм размерами и роскошью. Даже в Пекине и в Японии я не видал ничего красивее. Все памятники, почетные ворота, разные храмины, беседки и киоски, разбросанные по роще, изобилуют художественной резьбой по дереву, скульптурными украшениями и позолотой, но красивее всего самый храм, отличающийся величественной простотой. Он возвышается на приподнятой над землей на высоту человеческого роста обширной террасе, с балюстрадой из белого мрамора. Многочисленные белые мраморные колонны, монолиты, покрытые драгоценными лепными украшениями, тянутся вдоль всего фасада, длиною в 80 метров, поддерживая архитравы огромнейшей двухъярусной крыши, из фарфоровых изразцов желтого императорского цвета. Во всем храме нет ни одного окна, поэтому внутри этого обширного здания царит такой мрак, что не было возможности сделать какие-либо фотографические снимки. Мощные четырехугольные колонны подпирали потолок; по стенам висели в резных золотых рамах каменные доски в метр длиною, с надписями-посвящениями различных китайских императоров. Посередине храма возвышается что-то вроде ковчега из красного лакированного дерева с позолоченными лепными украшениями, и в этом ковчеге хранятся статуя Конфуция, выше натуральной величины, и таблица с его родословной. Китайцы же верят, что в этом ковчеге пребывает и дух самого святого. Окружающие ковчег жертвенники уставлены массой бронзовых сосудов, урн, подставок для курительных свечей, статуэток и т. п., принесенных в дар различными императорами в течение последних двух тысяч лет. Многие из этих древних сосудов принадлежали самому Конфуцию; рукописи же последнего и разные вещи, служившие ему при домашнем обиходе, переходившие из рода в род в течение тысячелетий, хранятся во дворце нынешнего герцога Конфуция. Самый дом мудреца не уцелел, но в парке указывают кедр, посаженный им самим.

Большой храм Конфуция в Цюйфу

Дерево, посаженное Конфуцием в Цюйфу

Как родителям Конфуция, так и его сыновьям, внукам и апостолам посвящены особые кумирни, находящиеся в той же роще и окруженные каменными досками с надписями-посвящениями разных императоров. Могила основателя религии находится приблизительно в двух километрах от города, и ведет туда аллея из тысячелетних великанов-деревьев. Святой покоится в кругу свыше двадцати тысяч своих потомков; над могилой его возвышается курган в 11 метров высоты, а перед ним стоит простая могильная плита с именем святого. Возле самого кургана находятся могилы ближайших потомков Конфуция, и каждый год современные носители имени Конфуция, или правильнее Кунфу-цзы, собираются тут для поминовения своего великого предка и принесения ему жертв в особой храмине. В храме Конфуция в городе также совершаются поминовения, сопровождаемые сожжением жертв, церемониальными танцами и пиршеством, на которых нынешний герцог Конфуций собственноручно ставит для духа усопшего кушанья и питие. По крайней мере, две трети из 18 000 жителей города считаются потомками мудреца и носят его имя. На кладбище, находящемся вне городских стен и устроенном 2400 лет назад, все еще продолжают хоронить всех принадлежащих к роду Конфуция, даже если они умирают в тысячах километрах от города; как только представляется возможность, прах их перевозится в Цюйфу.

Замечательно, что Цюйфу, эта китайская Мекка, отнюдь не притягивает паломников так, как Тайань. Еще меньшее число поклонников-конфуцианцев посещает расположенный оттуда в сорока километрах к югу Цюсянь, родину Мэн-цзы, главного апостола конфуцианства. Цюсянь оказался еще беднее и запущеннее Цюйфу; когда я въезжал в город, все длиннокосое оборванное население города бежало за мною по пятам, и общее возбуждение скоро достигло такой степени, что мандарин города посоветовал мне и моим спутникам возможно скорее отправиться дальше. Храм в память Мэн-цзы и кладбище его потомков похожи на храм и кладбище самого великого основателя религии, только меньших размеров, проще, и в то время, как храм Конфуция прекрасно содержится, храм Мэн-цзы приходит в разрушение. Прямые потомки апостола мало заботятся об этом; вся фамилия вообще захудала, и глава ее никоим образом не заслуживает наследственной в роде Мэн-цзы чести состоять членом знаменитой пекинской Ханьлинской академии.

Из Цюсяня я направился к западу, в город ученых Яньчжоу-фу, резиденцию военного командира провинции Саньдун, и один из красивейших городов провинции. Епископ Аицер, начальник немецкой католической миссии в южном Саньдуне, пребывающий в Цзинине на Императорском канале, основал в Яньчжоу-фу отделение миссии. И здесь, как в Цзинине, в Цаочжоу-фу и других местах, где действуют миссионеры, последние вплоть до последнего времени подвергались постоянным преследованиям, высшим проявлением которых, как известно, и явилось убийство миссионеров Ниса и Генле. Я посетил могилы обоих мучеников. В ожидании, пока добровольные пожертвования дадут возможность поставить достойные их подвига памятники, над могилами их насыпаны простые курганы в китайском вкусе.

Пагода в Цюсяне

Китайцы-углекопы