Как в Новом Свете города недавнего происхождения, так в Китае древнейшие крайне однообразны по внешнему своему виду. И как о первых, так и о последних с полным правом можно сказать: «Увидав один, увидал все».

Кто явился в Китай с надеждой познакомиться с достопримечательностями вроде тех, какими отличаются европейские города, – церквами, дворцами, музеями, садами, театрами, памятниками, заводами, фабриками, – разочаруется самым жестоким образом. Первый увиденный европейцем город, будь то Кантон, Тяньцзинь или Чжи-фу, невольно заинтересует его своеобразной постройкой домов, старинными городскими стенами и воротами, высокими пагодами и, прежде всего, оригинальной народной жизнью, бьющей ключом на пестрых курьезных улицах. Но в следующем городе он найдет все как раз то же самое, и так по всей стране с весьма малыми отступлениями. Даже знаменитые столицы Китая – Пекин и Нанкин – не составляют в этом отношении исключений. Китайские города словно полк солдат: люди разные, а мундир все один и тот же. При этом же самим мундиром, т. е. внешним своим видом, китайские города далеко уступают, напр., городам Средиземного моря как в смысле живописности, так и по интересным памятникам старины.

Кто пожелает посетить какой-нибудь из внутренних городов Китая, не расположенный на мощной реке Янцзы-цзян, тому придется или нанять неуклюжую китайскую лодку, или совершить поездку на спине ишака. За исключением названной реки, ни по одной китайской реке нет пароходного движения на сколько-нибудь значительных протяжениях. Железные дороги во Внутреннем Китае пока вовсе не известны, а проезжих дорог так мало, что нечего рассчитывать и на общественные экипажи. Где же таковые и имеются, всякий путешественник подумает да подумает прежде, чем сядет в такое орудие пытки. Главным препятствием, удерживающим иностранцев от поездки по Китаю, и является поэтому не страх перед опасностями, не незнание чрезвычайно трудного китайского языка, не значительные путевые расходы, а именно это отсутствие путей сообщения. Опасности не так велики, как полагают в Европе, во всяком случае они не больше, чем грозящие путешественникам в других странах, весьма охотно ими посещаемых; затруднений, причиняемых незнанием языка, легко избежать, запасшись переводчиком, без чего здесь и нельзя вообще пускаться в путь, а путевые расходы весьма незначительны и не составляют половины, иногда даже четверти тех, к каким привыкли путешественники в Европе. Каждому путешественнику следует еще запастись китайским паспортом, хотя его и редко спрашивают в дороге. В этом отношении в Китае менее строго, чем в иных европейских государствах.

Большинство городов в Китае, как это было и у нас в Средние века, обнесены высокими стенами с воротами, которые запираются с наступлением темноты и вновь открываются лишь после восхода солнца. Едва солнце скроется за краем горизонта, ночной военный караул зажигает свечу красного воска и, когда последняя догорит до конца и погаснет, массивные окованные железом половинки городских ворот задвигаются толстыми засовами, а на скобах вешаются еще тяжелые замки. Во время народных волнений городские ворота не отворяются в ночное время ни для чего и ни для кого, даже для мандарина с трехочковым павлиньим пером на шапке. Случись даже прибыть в такое время запоздалому императорскому гонцу, которого узнают по желтым флагам и бубенчикам, то много-много, если ему спустят на веревке корзину, да подымут в ней на стену. Запоздавший простой путник должен, следовательно, быть готовым переночевать в поле, под открытым небом, в обществе всякого сброда, если не предпочтет завернуть в один из жалких, грязных постоялых дворов, которых всегда ютится несколько поблизости городских ворот. В Сеуле я выпутался из подобного положения попросту тем, что перелез через стену в том месте, где она была полуразрушена. Такое гимнастическое упражнение приходится проделывать иной раз и посланникам иностранных дворов.

Главная улица в Хами

В большинстве китайских городов наиболее значительным и достопримечательным архитектурным сооружением и является именно городская стена. Обыкновенно такая стена имеет 10–15 метров высоты, облицована плитняком и словно кольцом охватывает весь город, пряча его от глаз подъезжающих путешественников. Видны бывают из-за нее лишь крыши некоторых наиболее высоких пагод. По гребню стены тянется бруствер с бойницами, из которых иногда выглядывают жерла старых орудий. Перед стеной идет обыкновенно широкий ров, местами наполненный стоячей водой или вонючими отбросами. В китайских городах нет ни водопроводов, ни канализации; нечистоты попросту выносятся в бадьях за город и сваливаются за городской стеной, если не утилизируются иными путями. В Пекине, например, нечистоты служат для поливки улиц от пыли.

Наиболее грозный несокрушимый вид представляют городские стены поблизости ворот; в этом отношении с ними не сравниться, пожалуй, стенам любых европейских крепостей, исключая разве сарацинские сооружения в Южной Испании. Помещающиеся над воротами сторожевые башни с их двухъярусными изогнутыми крышами, бойницами и пушками чрезвычайно живописны.

Пройдя ворота, очутишься в небольшом крепостном дворе, в конце которого иногда возвышаются вторые такие же ворота. На верхнюю платформу стены можно подняться по ступенькам; ширина самой платформы, обыкновенно вымощенной камнем, доходит до 3–5 метров. Но как ни грозны кажутся эти стены с первого взгляда снизу, при более близком осмотре выступает наружу их крайняя заброшенность и обветшалость. Каменные брустверы с бойницами в большинстве случаев представляют одни развалины, каменная облицовка стен местами отвалилась и выдает, что мощное сооружение попросту сбито из земли. Пушки везде ржавые, иногда даже без лафетов, валяются как попало, опутанные стеблями сорных трав. На всем протяжении городской стены Нанкина (50 км) я вообще не видал ни одного орудия, а среди сотен орудий, защищающих стены Кантона, нет ни единого, которое не грозило бы, в случае стрельбы из него, большею опасностью самим защитникам крепости, нежели неприятелю. Грозные жерла пушек над городскими воротами Пекина только нарисованы на черных деревянных кружках, изображающих бойницы. Словом, вас везде встречает картина полного запущения и обветшалости; городская стража в рваных мундирах сонно бродит у ворот; пики, флаги, мечи и щиты самого странного вида мирно висят на стенах – ржавые, негодные в дело. Принесется в город весть о каких-нибудь смутах в стране, или назначат в провинцию нового губернатора, или оповестят о приезде какого-нибудь мандарина-инспектора, и начнется суматоха и замазывание кое-как, на скорую руку, всех дыр и прорех, да на том дело и кончается до следующего подобного же повода. Лишь в одном отношении стены эти являются небесполезными, служа местом гулянья для лучшей части населения. В теплые летние вечера на верхней платформе стены увидишь сотни гуляющих – ученых, писателей, купцов и молодых франтов в длинных синих одеяниях; некоторые разгуливают, держа в левой руке небольшие клеточки с певчими птицами или перепелами. Как видно, роль, которую играют у нас комнатные собачки, исполняют в Китае птицы.

За городскими воротами вне городских стен расположены обыкновенно городские предместья, в жалких лачугах которых ютятся беднейшие классы населения, а в улицах господствуют еще сильнейшие суетня, толкотня, давка, шум и гам, чем в самом городе. Весь этот оборванный, грязный люд день-деньской проводит на улице. Даже женщинам, верно, невмоготу оставаться внутри грязных, вонючих лачуг. Во многих городах и эти предместья окружены стеною, так что приходится миновать двое ворот, чтобы добраться до города. На улицах последнего также царит большое оживление, но все же более степенное, умеренное, нежели в предместьях.

Уличные сети отличаются в китайских городах большею правильностью планировки, нежели в старых европейских городах; в Китае все улицы перекрещиваются под прямыми углами; через каналы и реки переброшены многочисленные мосты, поднятые настолько высоко, чтобы под ними могли проходить суда, и вообще, если бы все на самом деле шло так, как имели в виду строители городов, то пребывание в китайских городах отнюдь не было бы неприятным. К сожалению, китайцы разделяют с большинством других народов Востока одну характерную черту: раз возведенные и устроенные общественные здания, сооружения, парки и проч. редко удостаиваются впоследствии какого-нибудь ремонта, а по большей части оставляются на произвол судьбы до полного разрушения. Разрушение же идет тем скорее, что камень идет в дело лишь при сооружении пагод, императорских дворцов, некоторых кумирен и почетных ворот, остальные же постройки в Китае все деревянные, глинобитные, или в лучшем случае кирпичные из кирпича-сырца. В Ханьчжоу, Сучжоу, Нинбо, Чжэньцзяне и многих других городах еще возводят из камня или кирпича хоть фундаменты обыкновенных жилищ, высотою приблизительно в метр от поверхности земли. На такой фундамент ставятся двойные деревянные стенки в высоту одноэтажного дома, и промежуток между ними плотно набивается сырой землей, смешанной с глиной. Когда последняя затвердеет, деревянные стенки убираются прочь. На глинобитных стенах укрепляются деревянные стропила, самая крыша делается черепичная, и дом готов. Окна затягивают бумагой, но в некоторых городах, особенно в прибрежных, увидишь и много окон со стеклами. Печей в домах не бывает. На юге в них вовсе нет нужды, в области Янцзы-цзяна, как и на магометанском Востоке, люди согревают зимою свои жилища жаровнями с горящими угольями, а на севере, до самой Кореи, жилища согреваются трубами, проведенными от кухонных очагов под полом дома. Если дом с мезонином, то этот верхний этаж собственно и служит жилым помещением, в которое подымаются по крутой приставной или обыкновенной деревянной лесенке с прямыми перекладинами вместо ступеней.

Гуляющие с певчими птицами

Ясно, что подобные дома недолго могут противостоять разрушительному влиянию погоды и времени. И вот почему в китайских городах встречается всегда так много развалин и груд мусора, вот отчего также в этой самой старейшей из культурных стран не сохранилось никаких памятников седой древности, сохраняющихся даже от таких давно переставших существовать государств, как Вавилон, Ассирия, Древняя Греция и Древний Египет. Культура последних умерла вместе с ними, но память о ней живет в колоссальных каменных сооружениях; китайская культура жива, но каменных памятников себе не воздвигает. Сохранившиеся еще пагоды из камня или кирпича, почетные ворота, крепостные стены и т. п. относятся не далее, как к восьмому, девятому веку, да и то близки уже к разрушению. Торговля и промышленность сосредоточены в немногих главных улицах, если вообще эти узкие, в какие-нибудь три-четыре метра шириною, переулки заслуживают такого названия. В северных городах улицы шире и рассчитаны на движение в телегах и экипажах; лавки, мастерские группируются по большей части по роду торговли или профессии; тут ютятся лавки золотых дел мастеров, там бумажные или книжные лавки, здесь шляпные, портняжные, веерные, мебельные и проч. Так прежде было и во многих городах Европы. Боковые улицы гораздо тише, малолюднее главных, наибольшая же тишина царит в улицах, где находятся ямэни мандаринов и окруженные высокими стенами жилища-городки богатых горожан. Внутри этого квартала или рядом с ним во многих провинциальных городах помещается еще особый обнесенный стеной город, где проживают маньчжурские воины; это так называемый маньчжурский, или татарский город.

Подобно магометанским городам, китайские отличаются прежде всего грязью и вонью. Правда, во многих имеются подземные стоки для нечистот, отверстия которых, находящиеся в центре главных улиц, бывают прикрыты каменными плитами, а вдоль домов идут узенькие сточные канавки, но никто не заботится ни о починке мостовой, ни о содержании в порядке стоков, поэтому часто и не разберешь, где начинается и кончается одна, где начинаются и кончаются другие. Ступишь на качающийся камень мостовой, попадешь в сток для нечистот; спасешься от давки на улице поближе к домам, тоже угодишь в лужу нечистот или споткнешься о вывороченный камень. Там и сям стоки для нечистот нашли себе дорогу в городские каналы, где заботливые хозяйки моют по утрам рис и овощи, идущие в кушанья. Жилища богатых, конечно, обставлены лучше. В китайских городах все отрасли деятельности распределены по цехам; существуют цехи носильщиков, цирюльников и нищих, существует и цех золотарей, которые за ничтожную плату ежедневно выбирают из домов богатых все отбросы и нечистоты и уносят их в ведрах или бадьях, прикрепленных к коромыслам, за город или прямо сваливают на открытых площадях возле главных улиц. Пусть себе сохнут на солнышке! Каким запахом обдает поэтому путника в китайских городах, легче представить себе, нежели описать.

Рынок в Вейсяне между городом и предместьем

О подходящих помещениях для европейцев-путешественников, разумеется, не может быть и речи; конечно, во всех городах имеются китайские гостиницы, но, право, каждый европеец предпочел бы переночевать в нашем хлеву, чем в подобном жалком, переполненном грязью, нечистотами и паразитами логовище, расположенном обыкновенно в первом надземном этаже. Вся обстановка состоит из деревянных нар, да и те приходится делить с заезжими китайцами. Нары устланы грязными циновками, а зимою покрываются, пожалуй, еще более грязными шерстяными одеялами. Ни о каких удобствах по части совершения туалета нет и речи. В помещении нет даже окон, и воздух в нем всегда отвратительный, насыщенный запахом опиума. Всю ночь не стихают шум, крик и гам, а если и стихнут люди, не даст покоя лай собак на дворе, да грызня крыс под полом. Вставать приходится с рассветом, и тут еще, пожалуй, ждет путника новый сюрприз: дорожная сумка с деньгами и вещами, оказывается, исчезла! К счастью, теперь в большинстве городов завелись миссионерские общины, и в них-то путешественники могут найти себе пристанище.

После многоэтажных пагод и буддистских кумирен, наиболее заметными зданиями в провинциальных городах являются ямэни. Ямэни главных мандаринов, имеющих обыкновенно звание даотая, отмечаются двумя высокими шестами перед главным входом. Если же город служит резиденцией самого губернатора, то перед его ямэнем водружают четыре таких шеста, а крыши жилища этого сановника бывают выложены желтой глазурованной черепицей, подобно крышам императорского дворца в Пекине. Все ямэни в Китае построены по одному образцу. Кто побывал в одном из таковых, тот сразу ориентируется во всяком другом. У нас учреждения разных ведомств часто бывают разбросаны по городу в очень далеких расстояниях друг от друга, в китайских же городах все они помещаются внутри стен ямэня. Тут и гауптвахта, и тюрьма, и суд, и полицейское управление, и казначейство, и, наконец, тут же жилища чиновников. Отдельные строения примыкают друг к другу под прямыми углами и образуют несколько четырехугольных дворов; самый дальний из них принадлежит к частным покоям самого даотая.

Пагода в Цюсяне

Передний двор ямэня служит днем местопребыванием для беднейших классов народа и местом для игр детей. Несмотря на величайшее почтение китайца к представителям закона и власти, он сушит на переднем дворе правительственного дворца свой рис, выстиранное белье и занимается разными работами. Трое ворот, всегда обращенных к югу, ведут с этого двора во внутренний. Средние ворота открываются лишь в особо торжественных случаях; на их тяжелых черных половинках намалеваны две громадные рожи, цель которых отгонять злых духов. Ворота налево также бывают обыкновенно закрыты и отворяются лишь для пропуска осужденных на смерть. Ворота же направо служат постоянными входными воротами. Ворота бывают увенчаны маленькой черепичной крышей, к которой прикреплены большие деревянные доски с надписями золотыми буквами. В этих надписях перечисляются все чины и должности главного мандарина. По ту сторону входных ворот висит большой барабан, в который может ударить каждый, требующий защиты и суда у мандарина. Последний, заслышав бой барабана, обязан немедленно принять и удовлетворить жалобщика. Такие барабаны я видал и в Северном Китае и даже в Корее. Только немногие, я думаю, могут похвастаться, что слышали когда-нибудь подобный барабанный бой – не потому, что бы некому было в Китае жаловаться на несправедливости и обиды, а скорее всего потому, что китайцы приучены алчностью своих мандаринов улаживать свои несогласия иными путями, не отдаваясь в лапы мандаринов.

Первое из трех замыкающих первый внутренний двор низеньких строений, с изогнутыми выступающими крышами, которое помещается налево – тюрьма, а второе направо – гауптвахта, на стене которой красуется целая коллекция старинного оружия: обоюдоострых и двухклинковых мечей разных видов, копий, трезубцев, щитов, знамен и т. п. Третье же, находящееся прямо против ворот, представляет что-то вроде колоннады с запертой дверью в конце, ведущею во второй двор. Эта колоннада служит залой суда; в одном углу ее висит гонг, в который ночная стража бьет каждый час.

Ворота на Тайшаньской дороге в городе Тай-ань-фу

По ту сторону колоннады расположен второй двор; два боковых здания этого двора отведены под канцелярии, а в среднем находится большая приемная мандарина. Стены последней покрыты прекрасной резьбой по черному дереву, рисунками и надписями. С потолка спускаются фонари, а у задней стены возвышается на два фута от полу эстрада с маленьким чайным столиком и несколькими красными подушками, которые служат сиденьями для мандарина и посетителей. Вдоль боковых стен стоят вперемежку маленькие резные ча-ки (чайные столики) и такие же кресла. Две боковые двери соединяют эту приемную с частным жилищем мандарина, под которое отведены строения третьего двора.

Чиновники ямэня являются лишь представителями императорского правительства, его ставленниками, и не имеют ничего общего с местной, городской администрацией. Управление городскими делами находится в руках выборных из горожан, как и у нас; только маньчжурским или татарским кварталом некоторых городов ведают непосредственно сами представители императорской власти. Число кварталов в городе зависит от его величины: в каждом квартале проживает от шестидесяти до ста семей. Слово «семья» нельзя, однако, понять в нашем европейском смысле. В Китае в состав одной семьи часто входит несколько сот человек, занимающих целый городок строений, окруженных одной общей стеной. Тут найдутся и деды, и родители, и дети, и внуки; словом, такая семейная группа состоит иногда из двадцати-сорока семей. Старейшие члены каждой такой семейной группы, называемой по-китайски «цзя-чжан», и составляют нечто вроде отделения городского совета для данного квартала, во главе которого становится выбираемый ими из своей среды старшина, или бао-чжэн; последний назначает в своем квартале чиновников и следит за исполнением определений совета по части порядка и безопасности в данном квартале. Для соблюдения же общих интересов города городской совет выбирает из своих членов особых представителей, которые и подчиняются уже непосредственно самому главному мандарину или даотаю.

Нельзя, однако, думать, чтобы мандаринам всегда легко сходило с рук их лихоимство и самоуправство. Если мандарин зайдет уж слишком далеко, население попросту спроваживает его, и губернатор провинции или даже само правительство в Пекине не возражают против этого. Если же население, напротив, довольно управлением даотая, то выражает ему свою благодарность весьма своеобразным образом. По истечении срока полномочий последнего, к нему являются члены городского совета и на своем цветистом языке просят его подарить городу на память пару своих башмаков. Если мандарин удовлетворяет столь лестную для него просьбу, башмаки торжественно, с музыкой, со знаменами выносятся из южных ворот города, и вешаются в клетке на городскую стену, где их и оставляют висеть, пока они не истлеют.

В обсуждении некоторых общественных дел принимает иногда участие и простой народ. Для таких собраний отводят в городах особые помещения с большими дворами, на которых также разбивают свои балаганы странствующие труппы актеров, и устраиваются петушиные и перепелиные бои. Крайне невежественная, суеверная чернь легко поддается влиянию разных агитаторов, особенно если дело идет о каком-нибудь нарушении «фэн-шуй». «Фэн-шуй» означает дословно «ветер-вода», подразумеваются же под этим меры защиты против влияния злых духов, которые кишмя кишат в воздухе и в земле, и в воде всячески стремятся напакостить добрым китайцам. Юг считается наиболее счастливой страной горизонта, поэтому все казенные здания в Китае обращены фасадом к югу; перед входами же в частные жилища ставят особые перегородки, чтобы загородить путь злым духам. Ни одно строение не должно также быть выше другого; исключению подлежат лишь пагоды и кумирни. Иностранцам, особенно миссионерам, и приходится при постройке своих домов прибегать ко всевозможных уловкам, чтобы успокоить китайцев. Даже шесты для флагов и телеграфные столбы нарушают фэн-шуй. Большинство народных волнений и гонений на иностранцев и возникли именно на этой почве суеверий китайцев. Американский консул в Нинбо пожелал водрузить перед своим домом высокий флагшток и добился своего при поддержке американских военных судов. Тогда китайцы в противовес воздвигли еще более высокий шест и укрепили на его вершине маленькую бесовскую рожицу. Длинные, прямые каналы в китайских городах редкость, так как представляли бы слишком торные дороги для злых духов. Поэтому каналы то и дело прерываются искусственными островами, или перекинутыми через них бесчисленными, разной высоты мостами. Прямые улицы также служили бы чересчур торными путями для злых духов, если бы не перекинутые с крыш на крыши через улицу доски с висящими перпендикулярно вывесками, которые и мешают пролету бесов.

Сапоги мандаринов, вывешенные на городской стене в Цзяочжоу

Как нет в китайских городах водопроводов и канализации, так нет и уличного освещения. До девяти, десяти часов вечера жизнь в главных улицах еще кипит, и маленькие масляные фонарики, висящие в открытых настежь лавках и мастерских, бросают достаточно света и на улицу. Но затем все двери и ворота запираются, входные отверстия лавок закрываются деревянными ставнями, фонари тушатся, и всюду воцаряются мрак и тишина. Лишь там и сям на перекрестках улиц, или у мостов мигают жалкие огоньки фонариков, повешенных в складчину обитателями улицы или каким-нибудь щедрым богачом. Запоздалые прохожие, пробирающиеся домой, всегда запасаются ручными фонарями, чтобы не споткнуться на скверной мостовой или не свалиться в отверстие клоак. К полуночи улицы словно вымирают; слышны лишь шаги сторожей, постукиванье их бамбуковых или железных посохов о мостовую, да каждые две минуты удары в гонг, доказывающие, что сторожа не дремлют. Ничто так не злило меня по ночам, как эти глухие, торжественные удары, каждый раз нарушавшие мой сон. А то еще пройдет по улице какой-нибудь одинокий путник, разбудит нечаянно одну собаку, и скоро к ее лаю присоединяется лай сотни, тысячи псов; подымается чисто адский концерт на целые полчаса, – какой уж тут сон!

От воров и грабителей ночные сторожа, конечно, нисколько не охраняют жителей, так как сами же предупреждают первых о своем приближении шумом шагов, стуками и ударами в гонг. Часто, впрочем, за шумящим, стучащим сторожем крадутся в расстоянии сотни шагов другие, которым иногда и удается поймать воров или грабителей на месте преступления.

Часа в два-три пополуночи начинают перекликаться петухи, занимается заря, и скоро весь город просыпается. Слышится стук и грохот отпираемых дверей и ставень, низкие трубы начинают дымить, обитатели домов варят рис для утреннего завтрака и готовятся начать обычный трудовой день. Как ни велика общая нужда в китайских городах, даже нищие в состоянии иметь ежедневно определенные трапезы из риса, зелени и рыбы, исключая, конечно, периодов голодовок. Дары счастья распределены в Китае далеко не так неровно, как у нас, и если в Срединном царстве не встретишь такой бьющей в глаза роскоши и великолепия, как у нас, то не встретишь зато и такой вопиющей, голой нужды и нищеты.

Пагода