Китайцы любят театр не меньше, если еще не больше европейцев. Путешествуя по Китаю, я видел театры во всех городах и даже деревнях, притом всегда настолько переполненные зрителями, что зрелище это возбудило бы зависть наших европейских театральных антрепренеров. Публика валила в театры валом, даром что они все были открытые; закрытых театров, равно как и пустующих без зрителей, в Китае не встретишь. Вообще китайские театры устроены совершенно иначе, нежели наши, хотя, пожалуй, и одинакового с ними происхождения. Довольно замечательно, что в первые столетия нашей эры у китайцев еще не было театра, тогда как другие их учреждение восходят ко временам до Р.X., а некоторые даже ко временам, предшествовавшим сооружению египетских пирамид. Музыка была издавна хорошо известна китайцам, театральные же представления занесены к ним с Запада народами, заимствовавшими их от наших общих учителей драматического искусства – греков.

Первые достоверные известие о китайском театре относятся к концу VII века. В то время правил великим царством большой любитель развлечений, император Тан Мин Хуан. Любя музыку и увлекаясь театральными представлениями, бывшими в ходу у западных народов, он пожелал ввести их и в своей стране и с этой целью учредил при своем дворе музыкально-театральное училище. Сотни молодых девушек, воспитывавшихся в этом училище, само собой пользовались особой благосклонностью императора. Он поместил их в особом здании, расположенном в большом грушевом саду, и китайцы, вообще большие охотники давать прозвища, не замедлили прозвать молоденьких жриц искусства «грушевыми воспитанницами императора». И доныне за китайскими актерами сохранилось прозвище «братьев грушевого сада». Сестер, к сожалению, больше нет, вследствие чего театр в Китае, по нашим понятием, лишен главной своей прелести. У нас театр без актрис, певиц, танцовщиц был бы, пожалуй, немыслим. Да и сами китайцы, конечно, с удовольствием вновь узрели бы приятные женские личики на театральных подмостках, где изображается китайская жизнь, но, увы! – это запрещено императорским указом. По всей вероятности, китайские актрисы были столь же соблазнительными созданиями, как и повсюду в мире. По крайней мере, одна из них до того вскружила голову китайскому императору Юнчжэну, царствовавшему в начале прошлого столетия, что он даже предложил ей руку и сердце и взял в свой гарем. Плодом этой любви явился сын, который под именем Цяньлуна унаследовал в 1736 г. престол своего отца и оказался одним из справедливейших и мудрейших властителей, каких только знает китайская история. В первый же год его царствования мать его, вероятно, желая уничтожить всякое воспоминание о своей прежней профессии, упросила его воспретить женщинам появляться на подмостках. Император не только исполнил ее просьбу, но и пошел еще дальше. Зная, что и актеры-мужчины иногда бывают опасны для слабых женских сердец, он запретил выступать на театральным подмостках и мужчинам, так что с тех пор все актерское сословие должно было состоять из евнухов. К счастью, правило это соблюдается лишь при дворе, актеры же бродячих актерских трупп остаются, по крайней мере, с виду, настоящими мужчинами даже тогда, когда выступают в женских одеяниях и изображают прекрасный пол.

Постоянная театральная труппа существует в Китае также лишь при дворе; все остальные – бродячие, дающие свои представление то здесь, то там, в зависимости от происходящих в данных местностях ярмарок, религиозных или светских празднеств. Очень мало в Китае и театральных зданий на наш образец. Лишь в Гонконге, Шанхае, Кантоне и нескольких других городах успели понять целесообразность постоянных театров, и капиталисты возвели таковые для отдачи в наем бродячим труппам. Внутри же страны таких театров нет и в помине. По прибытии бродячей труппы в какой-нибудь город или местечко, особый цех ремесленников на скорую руку в какой-нибудь день-два сколачивает балаган с открытой сценой. Остов делается из крепких бамбуковых шестов, к ним крепко привязываются, посредством стеблей индийского тростника, доски и – театр готов. Гвозди редко употребляются в дело. Перед сценой сооружают подобным же образом род навеса, под которым ставятся стулья для зрителей, платящих подороже, а остальные могут располагаться вокруг подмостков прямо под открытым небом. Если труппа через несколько дней или недель поедет дальше, то балаган разбирают по частям и сохраняют до следующего приезда труппы.

Подобные театры я видал и в больших городах, даже в самом большом, в Кантоне. Здесь предстояло какое-то религиозное торжество, и, чтобы хорошенько почтить и умилостивить богов, жрецы решили включить в программу празднества и театральное представление. Нужная сумма была собрана с зажиточных граждан, которые вместо расписок получили удовольствие зреть свои имена с обозначением размера пожертвованных сумм на красных бумажках, которые жрецы наклеили на наружных стенах кумирни. Когда нужная сумма была собрана, жрецы пригласили театральную труппу и соорудили на дворе кумирни балаган. Сцена была обращена к входным дверям кумирни, чтобы пестро размалеванные и вызолоченные боги, гримасничавшие, сидя на корточках на своих возвышениях, могли свободно созерцать представление. И вот, в течение нескольких дней на этой сцене давались представления, собиравшие огромные толпы народа. Ради увеличения доходов, жрецы отвели остальные свободные места во дворе под съестные лавки, игорные столы и кое-что еще похуже – все во славу богов. Цель оправдывает средства!

Бродячие труппы часто приглашаются также в богатые частные дома, чтобы доставить удовольствие женщинам, которым благопристойность вообще воспрещает показываться в публике. Свадьбы, дни рождения и другие подобные семейные праздники тоже нередко празднуются устройством таких представлений в домах. Хозяева, однако, строго следят за тем, чтобы между членами семьи и актерами не произошло какого-либо сближения, так как последние считаются в Китае своего рода париями, и вместе со своими потомками вплоть до третьего поколения не могут поступать на государственную службу.

Представления начинаются обыкновенно утром и длятся до наступления сумерек. Ночной жизни в китайских городах не существует; городские ворота на ночь запираются, и отдельные кварталы и улицы даже загораживаются рогатками и решетками, так что ночным посетителям театров и не попасть было бы домой. Исключением являются портовые города, открытые для европейцев; там китайские «син-сун», как называется по-китайски театр, бывают открыты наравне с английскими и в вечернее время. То же самое наблюдал я в Сан-Франциско и в Сингапуре. Большое заблуждение предполагать, будто китайские театральные пьесы, как это описывают скользящие по всему взглядом торопливые топтатели вселенной, тянутся днями или неделями. У китайцев существуют такие же одноактные и многоактные пьесы, как у нас, только у них нет занавеса, вследствие чего конец одной пьесы не отделяется от начала другой паденьем занавеса, и одна пьеса непосредственно следует за другой. Если кому из богатых зрителей захочется посмотреть известную пьесу, ему стоит только распорядиться и заплатить несколько лишних таэлей.

Почти все театральные представления китайцев сопровождаются музыкой, почти во все пьесы входит пение. Сколько ни старался я, во время своих частых посещений разных театров, уловить хоть какую-либо мелодию, ритм, гармонию в ужаснейшей какофонии, производимой помещающимися на самой сцене музыкантами, – мне это ни разу не удалось. Я обратился однажды по этому поводу с расспросами к одному говорившему по-английски шанхайцу, и он, смеясь, ответил мне, что на него такое же впечатление производит европейская музыка. То же и относительно пения. Мы, европейцы, не можем представить себе пение без мелодии, а говорим приблизительно все в одном тоне; китайцы же в разговоре придают каждому слову особое ударение, вследствие чего разговор у них выходит певучим, зато пение их, по нашим понятиям, необычайно монотонно. Переложить китайские песни на наши ноты мы можем лишь приблизительно, так как китайская гамма состоит не из восьми тонов, как наша, а из семи. Кроме того китайцы не знают пиано, никаких модуляций, придающих нашей музыке такую прелесть, поют в нос и обыкновенно во все горло. А между тем Конфуций выразился о музыке, что она «квинтэссенция гармонии, витающей между небом, землей и людьми»! И китайцы просто обожают музыку; у них существуют свои музыкальные общества, оркестры, и ни один праздник, ни одно богослужение или погребение, ни одна процессия или свадьба не обходятся без музыки. Большинство китайцев и китаянок умеют играть на каком-нибудь инструменте. Музыка известна им в течение почти пяти тысяч лет, со времен императора Фуси. Китайцы же являются первыми изобретателями органа, по-китайски чжэн; вообще музыкальных инструментов у китайцев множество; между ними есть и сделанные из камня. При такой любви к музыке понятно, что без музыки не обходится и театр, да большая часть публики и посещает театр только ради нее, так как из разговоров, которые, надрываясь изо всех сил, ведут актеры высокой фистулой, мало что можно понять, как последние ни стараются. Впрочем, содержание большинства китайских пьес уже заранее известно зрителям. Сюжеты по большей части исторические, почерпнутые из событий минувших эпох; эпохи царствования нынешней династии драматургам воспрещено касаться. Заучивают актеры свои роли не по письменному тексту, а со слов; таким образом, традиции исполнения ролей передаются из поколения в поколение и, благодаря этому, китайские театральные представления дают возможность поглубже заглянуть в высшей степени любопытное прошлое китайцев, в жизнь, нравы и обычаи прошлых столетий. Современные сюжеты позволено почерпать лишь из простонародной и семейной жизни, и из таких-то пьес я, с помощью объяснений переводчика, узнал много подробностей внутренней, интимной жизни этого интересного народа, которые иначе, наверно, так и ускользнули бы от меня.

Театральные зрители

Сценическая обстановка у китайцев проста до смешного и напоминает условия, царившие у нас на сцене во времена Шекспира. На заднем плане помещается раскрашенная полотняная стена с двумя дверями, ведущими в уборную актеров; из одной двери выскакивают все действующие лица с причудливо размалеванными лицами и в столь же причудливых костюмах, выкрикивают свои реплики и скрываются в другую дверь. Музыка все это время не прекращается ни на минуту. Музыканты сидят в глубине сцены сбоку и дудят себе в трубы, колотят в барабаны и гонги и пилят на скрипках, по-видимому, вне всякой связи с пением актеров. Несколько стульев, сундуков и ящиков довершают сценическую обстановку. По мере надобности эти бутафорские предметы переносятся и переставляются во время самого действия на глазах зрителей служителями. Предполагается, что последние остаются невидимыми публике. Вообще фантазии зрителей задается порядочная работа. Я припоминаю, как одна актриса, т. е. одетый в женское платье актер, едва вскарабкалась на пирамиду из стульев и сундуков, которая должна была изображать гору, причем жесты и мимика актрисы имели в виду пояснить зрителям, что она прокладывает себе путь через лес. В другой раз шестеро молодцов улеглись друг на друга посредине сцены. Затем из дверей выскочили две партии воинов в фантастических костюмах; одна партия откатила лежащих молодцов в сторону, и после того обе партии вступили врукопашную. Переводчик объяснил мне, что первые шестеро молодцов изображали крепостную стену. Еще однажды я видел, как актер, изображавший воина, прогалопировал через сцену, как бы сидя верхом на лошади, и затем сделал вид, как будто передал кому-то письмо. Оказалось, что воин изображал гонца, посланного одним из действующих лиц в Монголию. Для вящего вразумления публики гонец, остановившись в углу сцены, сам рассказал, что вот-де прибыл теперь в Монголию и исполняет свою миссию.

Наряду с обыкновенными персонажами выводятся в пьесах и добрые и злые духи, без которых китаец, по-видимому, никак не может обойтись. Чтобы оттенить сверхъестественный характер этих последних персонажей, игравшие духов актеры выходят не из дверей, а подымаются из подполья сцены. Однажды, во время забавной сцены между тремя действующими лицами, из подполья высунулась голова духа, но выбраться оттуда он, несмотря на все усилия, по-видимому, никак не мог и принялся звать на помощь других актеров. Те тотчас же подбежали и вытащили его из люка, после чего он стал в позу, а остальные актеры тотчас же принялись проявлять все признаки сильнейшего ужаса.

Меня подобные сценические курьезы очень забавляли, но тысячи зрителей, сидевших вокруг меня, грызя тыквенные семечки, – обычное занятие театральной публики, – оставались невозмутимо серьезными и с напряженным вниманием следили за ходом действия. Во время особенно захватывающих сцен они выражали свое волнение не аплодисментами, а криками вроде: хау-хау, эй, хай, вау, бу, я-а и т. п. Настоящий зверинец! Впрочем, говорят, китайские драмы отличаются – даже по нашим понятиям – прекрасным языком и чисто классическим построением. Сэр Джон Дэвис, пожалуй, лучший знаток китайского театра, в восхищении от некоторых трагедий, которые и перевел на английский язык. Меня же, как, вероятно, и большинство иностранцев, особенно восхитили в китайском театре уменье актеров бесподобно-естественно изображать женщин, а также богатство костюмов. Даже самые плохенькие труппы, странствующие по деревням, обладают роскошным гардеробом. И больших денег стоят, должно быть, все эти драгоценные шляпы, перья, оружие, парчи, шелк и вышивки!

Актеры охотно принимают посетителя в своих уборных и с гордостью показывают все свои сокровища. Набираются труппы из беднейших сословий народа. Актеры берут в выучку или даже покупают детей у бедных родителей. В течение первых трех лет ученики обязаны исполнять всякие поручения и изучать роли с голоса старших актеров. По книгам не учится никто, и благодаря разным изменениям, вносимым в роль самими актерами, часто случается, что одни и те же пьесы играются различными труппами по-разному. Раз выученная роль никогда не забывается актерами, так что каждая из двадцати-тридцати пьес, составляющих репертуар труппы, может быть сыграна когда угодно, без всякой репетиции. Ни суфлеров, ни режиссеров, ни инспекторов в китайских труппах нет.

Китайские актеры составляют особый цех и, подобно своим европейским товарищам, имеют свои кружки и товарищества, но пользуются куда большей независимостью от своих директоров, нежели европейские актеры. У китайских актеров имеется также свой бог-покровитель с уродливой рожей, которому они приносят жертвы и в честь которого ежегодно устраивают большие торжества. Вот он, главный директор-распорядитель всех китайских театров!