В час ночи большой пароход, направлявшийся в Ханькоу, остановился посреди широкой реки, и длиннокосый китаец-буфетчик объявил, что я прибыл в Нанкин. С палубы видна была лишь огромная стена этого города, обладавшего некогда миллионным населением и бывшего столицей величайшего государства в мире. Полная луна озаряла пустынные берега. Ни единое судно, даже ни единая из многочисленных канонерок китайской речной и морской полиции не отмечала входа в гавань. Лишь два жалких строения ютились на берегу, от которого отчалила большая лодка с несколькими гребцами-кули. Скоро я очутился в этой лодке, и пока китайцы-гребцы рассекали сильными взмахами весел необычайно быстрое течение реки, большой пароход, привезший меня, исчез по направлению к Ханькоу.

К счастью моему, англичане-профессора морского училища в Нанкине были извещены о моем прибытии и выслали за мной паланкин с четырьмя носильщиками, а то, пожалуй, заночевать бы мне под открытым небом за городскими воротами. Быстро понесли меня кули между рядами жалких лачуг, которыми застроена гавань Нанкина. Добравшись до канала, прорезывающего это жалкое гнездо, мы едва растолкали крепко спавших лодочников-перевозчиков. Здоровы китайцы спать! Канал был весь покрыт лодками-туфлями, служившими жилищами, но, несмотря на поднятый нашим появлением ожесточенный лай сотен псов, никто не пошевелился в этом сонном царстве. Лишь с одной лодки доносились тихие удары в гонг. Быть может, там кто-нибудь лежал на смертном одре, и заботливые родственники старались этой музыкой отогнать от умирающего злых духов.

Каменные изображения животных близ императорских гробниц в Нанкине

Очутившись на противоположном берегу, вонючие, обливающиеся потом кули снова подхватили паланкин на плечи и тащили меня еще с четверть часа по какому-то пустырю, прежде чем мы достигли мощных городских стен. При бледном свете месяца они казались еще массивнее, чем были на самом деле. Тянутся они на протяжении нескольких миль, и облицовка их из крупных каменных плит настолько хорошо сохранилась, что они все еще могут считаться одним из грандиознейших созданий рук человеческих. В общем они охватывают окружность в 34 километра, высота их достигает от 15 до 30 метров, а толщина от 8 до 14. Сооружение их стоило не менее 7 миллионов куб. метров каменных работ и 30 миллионов куб. метров земляных работ, иными словами, в шесть раз больше, нежели сооружение величайшей из египетских пирамид. Сотни тысяч людей годами работали над этим чудовищным сооружением, так немудрено, что оно устояло против разрушительной силы времени и ужасных междоусобиц, самой гибельной из которых по своим последствиям было восстание тайпинов. Лишь после долгих усилий удалось императорским войскам в 1864 г. пробить брешь в этой громаде. Повреждение было впоследствии исправлено, причем вице-король провинции истратил на это, а также на ремонт башен городских ворот, с их красиво изогнутыми крышами, миллион марок. Такую сумму можно было бы израсходовать с большей пользой для города!

Огромные городские ворота, через которыя нам предстояло проникнуть в город, были наглухо заперты. Долго пришлось моим кули барабанить в них шестами от паланкина, прежде чем послышалось отодвигание тяжелых железных засовов, и стража приотворила одну половинку ворот настолько, чтобы впустить нас. Солдат в туфлях, совершенно безоружный, глядел на меня заспанными глазами, не задавая никаких вопросов моим спутникам и не требуя от меня паспорта. И это в такое время, когда японцы усиленно готовились к войне, которая действительно и вспыхнула вскоре.

Миновав ворота, под сводами которых нам пришлось пройти, пожалуй, не менее ста метров, кули мои шли еще порядочное время, пока наконец достигли ворот морского училища. Улицы были хорошо вымощены, но застроены какими-то жалкими мазанками, вроде тех, какие я видал в беднейших китайских деревнях. Единственными встречными, попадавшимися нам во время этого ночного странствование, были ночные сторожа, которые разгуливали по пустынным улицам, на каждом шагу постукивая оземь железными пиками или трубя в трубы и тем сообщая о своем приближении случавшимся поблизости ворам и грабителям. В караульне, напротив морского училища, храпели на голом жестком полу полдесятка солдат. При нашем приближении один из этих охранителей общественной безопасности изо всей мочи забил в барабан, на что откликнулись вблизи и вдали десятки других барабанов. Несмотря на громкую барабанную тревогу, остальные сонные солдаты даже не пошевелились. Да и зачем? Они давно привыкли к такому ночному шуму. Барабанный бой продолжался и тогда, когда я, час спустя, уже лежал в постели в жилище моих европейских хозяев. Вначале он поминутно будил меня ото сна, но со временем и я привык к этому. Во всех китайских городах по ночам бьют в барабаны, в гонги или трубят в трубы; без такого шума эти сотни миллионов спящих китайцев, пожалуй, чувствовали бы себя не в своей тарелке.

Предприняв на другое утро мою первую прогулку по Нанкину верхом, я не мог надивиться, зачем вице-король, кстати проживавший в весьма скромном ямэне, потратил на исправление городских стен такую уйму денег? Где же был в сущности сам столь прославленный город Нанкин? Я находился внутри городских стен, но сколько ни ездил взад и вперед, так и не нашел ничего, сколько-нибудь похожего на город. Обширные пространства были заняты рисовыми, ячменными и ржаными полями, бесплодными болотами, кустарниками и перелесками. Там и сям среди этих пространств виднелись жалкие, крытые соломой лачуги, в которых копошились бедные женщины, в то время как мужчины пасли в поле буйволов, на которых здесь пашут. Дальше тянулись пространства, покрытые поросшими сорной травой развалинами. Я хоть и слыхал о страшных опустошениях, произведенных здесь во время усмирение грандиозного восстания тайпинов в 60‐х годах, но все-таки не думал, чтобы они были столь ужасны. Неужели из тысяч дворцов, кумирен, пагод и общественных зданий, украшавших в прежние времена этот миллионный город, так-таки и не осталось ничего? Где «Пурпуровый» город, где императорский дворец, резиденции императоров из династии Мин, где дворец последнего тайпинского императора-мятежника? Я велел показать себе маньчжурский город, обнесенный особой стеной и находящийся в восточной части Нанкина, но и там не нашел ничего, кроме груд камней и мусора, напомнивших мне развалины в Каире или в Карфагене, виденные мною несколько лет тому назад; только эти производили еще более тяжелое впечатление, так как были свежее, говорили о недавних временах. Я ожидал, по крайней мере, увидать развалины вроде тех, какие в свое время представляли в Париже Тюильри, здание государственного совета, ратуша; ничего подобного. Наконец, я не вытерпел, спросил у проводника, где же древний императорский дворец, и проводник ответил, что я как раз стою на том самом месте, где дворец этот находился до усмирения тайпинского восстания. А где же развалины дворца? Да вот эти самые бесформенные груды камней, среди которых с трудом пробиралась моя лошадь!

Тут буквально не осталось камня на камне! Нанкина больше нет. Его во время усмирения тайпинов попросту стерли с лица земли, как стирают пыль с зеркала. Ни землетрясения, ни пожары, ни наводнения не могли бы произвести худших опустошений, нежели произведенные здесь руками человеческими во время этой междоусобицы. Я был в Токио как раз в то время, когда землетрясение разрушило и повредило там до четырех тысяч домов. Я видал Чикаго вскоре после великого пожара, уничтожившего город чуть не целиком; видал Сан-Клод в Миннесоте после ужасного торнадо, превратившего город в развалины. Нигде, однако, я не видал картины такого полного, окончательного разрушения, как здесь; ничто, кроме полей, усеянных грудами камней, не указывает места, где еще в середине нашего столетия красовался богатый многолюднейший город. В стенах Нанкина действительно разыгралось одно из самых замечательных, и, к сожалению, слишком мало известных событий всемирной истории. Здесь знаменитый Хун Сюцюань из бедного школьного учителя поднялся, благодаря своей твердости и решимости, до сана мощного полководца, а затем и императора, который одиннадцать лет царствовал над половиной Китайской империи, ведя такую упорную борьбу с пекинским правительством. Его войска всюду одерживали победы над войсками законного императора, и долгое время сами китайцы верили в то, что «император великого мира», – как он называет себя, – находился под покровительством самого неба. Но когда китайцы призвали на помощь европейцев, настал конец сказочной непобедимости предводителя тайпинов. Кроме того, среди их полководцев возникли разногласия; многие из них повели борьбу на свой страх, некоторые пали в битвах, другие передались со своими войсками на сторону правительства. Измученные своеволием, поджогами, грабежами и убийствами бродячих шаек тайпинов, целые провинции отпали от императора-мятежника, и последнему остался, наконец, от всего его великого царства один Нанкин, бывший его резиденцией. Долго он держался там, главным образом, благодаря мощным стенам города. Но 30 июня 1864 г. артиллерии регулярной императорской армии, осаждавшей город, удалось пробить брешь в стене, и после этого дальнейшая борьба мятежников сделалась бесполезною. Но последние, зная, какая ужасная участь ожидает их в случае сдачи города, решились сопротивляться до последней крайности. Только сам император мятежников пал духом. Давно уже ум его вследствие быстро следовавших один за другим ударов судьбы начал мутиться, известие о падении великой стены окончательно доконало его, и он отравился. Военачальники тайпинов провозгласили императором его сына, и во главе осажденных войск очутился шестнадцатилетний юноша. Еще восемнадцать дней продержались мятежники против императорских войск, но 19 июля 1864 г. последние ворвались в город через брешь. Верный слуга Хун Сюцюаня спас молодого императора, уступив ему своего коня, но позже оба, и спаситель, и спасенный, попались-таки в руки победоносного врага и были обезглавлены.

Городские ворота в Нанкине

Волосы становятся дыбом при чтении официального сообщения о взятии Нанкина. До ста тысяч человек было умерщвлено в течение трех дней; от множества гниющих трупов развилась чума, в свою очередь унесшая тысячи жертв. Весь город был предан разрушению, уничтожен с неописанной яростью. Не пощадили даже тела умершего императора-мятежника. Солдаты отыскали и разрыли его могилу, оторвали голову от разложившегося трупа, бросили последний собакам, а голову, воткнув ее на кол, носили по мятежным провинциям. Вот чем кончилось восстание тайпинов, пожалуй, самое ужасное и кровавое из восстаний всех времен. Не один Нанкин был обращен в развалины; по всей долине Янцзы-цзяна и в провинциях, расположенных к югу от нее, не уцелело почти ни одного города, и пройдут целые десятки лет, прежде чем полуторастамиллионное население этих провинций оправится; Нанкин же, пожалуй, не поднимется вновь и в течение столетия.

По распоряжению правительства в Нанкин переселены жители из других провинций, и делаются попытки воскресить некогда знаменитые отрасли местной промышленности: шелководство, выделку хлопчатобумажной ткани, известной под названием нанки, и производство фарфора. Кроме того, за стеной города воздвигнут новый арсенал. По китайским данным, в Нанкине теперь до четверти миллиона жителей. Я этому не верю. По моим расчетам, в немногочисленных улицах, возникших там и сям на обширном поле разрушения, не может поместиться более ста тысяч жителей. Все они ютятся в жалких лачугах, по большей части построенных из остатков и обломков прежнего города; по торговле же и промышленности нынешний Нанкин лишь слабая тень прежнего, а также таких городов, как Шанхай, Чжэньцзян и Ву-ху. В Нанкине царят бедность и невежество. В жалких лавчонках висят нанизанные на длинных шнурках «хэсы», т. е. поддельные серебряные слитки из фольги, которые китайцы приносят в жертву на могилах предков или в кумирнях. Перед входами в немногие дома позажиточнее воздвигнуты невысокие перегородки с намалеванными на них страшными рожами – для отогнания злых духов. По возвращении с первой моей прогулки назад в морское училище, я обратил внимание на то, что главные ворота здания шли не параллельно с окружающей здание стеной, а наискось. Я обратился с расспросами к моим хозяевам-профессорам, и они объяснили мне, что китайцы при постройках всегда советуются с учеными и предсказателями относительно наиболее благоприятного расположения дома по отношению к добрым и злым духам. Предсказатели объявили, что ворота должны быть обращены на юг, отсюда и кривое их положение. Только в одном случае европейские профессора, руководившие постройкой, позволили себе преступить правила: возвели здание в два этажа. Китайские ученые подняли страшный шум, не желая допустить, чтобы новое здание было выше жилища начальника училища, китайского генерала. К счастью, дом последнего стоял на холме, и профессора объявили, что отнюдь не забыли должного уважения к начальству, так как крыша нового здания приходится всё-таки ниже уровня крыши генеральского дома. Ученые, прикинув глазом, убедились, что это действительно так, и дом благополучно остался стоять. Не то, пожалуй, пришлось бы снести верхний этаж.

В курильне опиума в Нанкине

Сравнительная новизна построек в разбросанных по огромной площади кварталах города придает ему более чистый, опрятный вид, нежели каким отличаются другие китайские города. И народ на улицах попадается все как-то более чисто и опрятно одетый; объясняется это тем, что здесь проживает много чиновников и служащих, Нанкин – средоточие провинциальной администрации, – которые приходят в частое соприкосновение с иностранными христианскими общинами, что и не остается на них без влияния. Улицы здесь шире, и пред многими из скромных лавок устроены еще палисадники со скамейками, служащие в течение дня местопребыванием и хозяев, и покупателей.

Большие расстояния, конечно, затрудняют сообщение, и вместо «тачек», которые в употреблении в других китайских городах, в Нанкине пользуются ослами, причем здешние «ишаки» смотрят куда более сытыми и сильными, чем жалкие худые ослики в Италии и Леванте. И не диво. Этот удивительный город занят, пожалуй, на три четверти тучными хлебными полями и лугами, и только одна четверть его представляет ядро вновь возникающего города.

Христианские миссионерские дома в Нанкине многочисленнее кумирен, которых здесь всего три, выстроенные уже после тайпинского восстания. Наиболее красивая из них, пожалуй, состоящая из нескольких дворов и храмин Конфуцианская, мирно расположившаяся между кумирней буддистов и кумирней даосистов, вблизи французской католической миссионерской общины. Никакой жрец или фанатический служитель великого китайского мудреца не препятствует европейцу проникнуть в святилище и свободно разгуливать по всем храминам с красиво изогнутыми крышами. В кумирнях даосистов и буддистов выставлены изображения уродливых длиннобородых божков, в храме же Конфуция находятся лишь доски с золотыми надписями, одна посредине с именем самого великого мудреца, а другие с именами его апостолов.

На холме, в середине Нанкина, возвышается деревянная пагода с огромным бронзовым колоколом, в который звонят, как у японцев, посредством отдельного горизонтально подвешенного, деревянного бруса. Когда я подъехал к этой видной со всех концов города колокольне, навстречу мне бросилась толпа нищих, отвешивая мне земные поклоны. Я едва пробрался между ними со своей лошадью. Близ пагоды я заметил несколько миссионерских зданий, а также стены китайской крепости. В бойницы грозно смотрели жерла пушек. Но, когда я пригляделся к ним поближе, оказалось, что и бойницы, и жерла пушек были лишь нарисованы на стене. Внутри крепостных стен маршировали и упражнялись в стрельбе из лука китайские солдаты, вооруженные, кроме того, трехгранными пиками. Лишь немногие солдаты были вооружены огнестрельным оружием. И вот такие-то войска отправили китайцы несколько месяцев спустя против японской армии, обученной по-европейски и снабженной новейшими орудиями.

Главная достопримечательность Нанкина находится на восток от него, за городскими стенами; это усыпальница знаменитых императоров из династии Мин. Однажды утром я отправился туда в сопровождении профессора морского училища, г. Гирсона. Так как дорога туда пролегает по болотистым рисовым полям, то мы предпочли ехать по городской стене до Тайпинских ворот, находящихся в десяти километрах от училища. Под прохладным темным сводом ворот сидели на корточках сотни китайцев, покуривая трубки и играя в домино. За воротами расстилалось огромное болотистое озеро, а за ним виднелась голая холмистая равнина, на которой выделялись гигантские каменные изваяния, указывавшие путь к могилам Минов (т. е. властителей династии Мин), как подобные же изваяния указывают путь к императорским гробницам в Пекине. Расположена усыпальница очень оригинально. На фоне горного кряжа, находящегося на севере, возвышается густо поросший лесом холм, в шестьдесят метров высоты, и перед ним расположилась кумирня, обнесенная высокой стеной из обожженного кирпича. Крышу кумирни поддерживает колонна, базисом которой служит огромная каменная черепаха, около четырех метров длиной и трех шириной. От этой кумирни идет к югу широкая аллея, длиной в пятьсот метров, заканчивающаяся двумя высокими колоннами; здесь к этой аллее примыкает под прямым углом вторая, ведущая к востоку, и в конце ее, в расстоянии километра от каменных колонн, стоит открытая храмина. Первая аллея, идущая к югу, окаймлена по обе стороны огромными каменными изваяниями древних императоров, другая же, идущая к востоку – парными каменными изваяниями животных, вытесанных из цельнаго камня, вроде тех, какие я видел в Египте. Изваяния эти размещены с промежутками в тридцать метров, а ширина самой аллеи равняется десяти метрам. Первая пара животных, обращенных друг к другу головами, изображает, по-видимому, тапиров, вторая тоже тапиров, но в лежачем положении, третья двух стоящих львов, четвертая двух лежащих, пятая и шестая – слонов в стоячем и лежачем положении, седьмая и восьмая – таких же верблюдов и девятая и последняя – лошадей. Изваяны все животные довольно хорошо; высота их равняется приблизительно четырем метрам; длина соразмерная. Одно только: китайские ваятели, видно, не особенно были сильны в анатомии. Так, например, передние ноги лежащих слонов не подогнуты внутрь, как у лошадей, а вытянуты, как у львов.

На спине у стоящих слонов я заметил кучу мелких камешков, попавших туда благодаря суеверному обычаю китайцев. Профессор Гирсон объяснил мне, что длиннокосые сыны Небесной (так у автора. – Ред.) империи, собираясь вступить в брак, являются сюда перед свадьбой и бросают камешки на спину слонов; если камешек удержится на спине, значит, небо в течение первого же года благословит брак китайца сыном, а если нет, у него родится дочь. Чтобы предотвратить такое несчастье, брак иногда откладывается на год, или, если и совершается, то молодой супруг воздерживается воспользоваться своими правами в течение этого первого года, а затем вновь идет вопрошать оракула-слона. Желанный результат достигается иногда и какой-нибудь уловкой кудесника или прорицателя, к которым прибегают в таких случаях будущие отцы.