Пожалуй, лишь немногие из миллионов потребителей чая задавались вопросом – откуда берутся эти мелкие черные листочки, лежащие на дне чайника. Для большинства вполне безразлично, где родина чая – на Цейлоне ли, в Японии ли или в Китае, и какое его настоящее название – «олун», или «пекое», или «сухон». В отелях и кафе мы попросту заказываем себе порцию чаю, на фешенебельных five о’clock с удовольствием угощаемся чашкою более или менее вкусного чаю, а до того, откуда он взялся, какое нам дело? Подавай нам только к нему сахару в достаточном количестве да сливок! Без них нам и чай не в чай!

Не то на родине чая, в Китае. Там, где чай составляет для сотен миллионов людей не только важнейшее, но, можно сказать, единственное питье, там никому и в голову не приходит подсластить его хоть кусочком сахару, а сливки там и вовсе не известны. Китайцы вообще не пьют молока, и коров у них не доят. Только в Тибете к чаю прибавляют крупу и муку, так что получается что-то вроде похлебки.

В первые дни моего пребывания в Китае я никак не мог привыкнуть к чаю, приготовленному по-китайски. Всякий раз, когда я посещал какого-нибудь китайского знакомого или делал какую-нибудь покупку в магазине, меня непременно угощали чашкой чая. Длиннокосый, с миндалевидными глазами монгол подавал чашечки, бросал в них щепотки чаю, обдавал кипятком и прикрывал каждую чашечку опрокинутым кверху дном блюдечком. Через несколько минут хозяин мой обыкновенно брал свою чашку правой рукой, слегка отодвигал указательным пальцем блюдечко в сторону и сквозь образовавшуюся щелочку с удовольствием потягивал желто-зеленую влагу. При первой же моей неловкой попытке пить чай таким же образом, блюдечко выскользнуло у меня из-под пальцев и разбилось; я обжег себе и руки, и язык, а самый чай показался мне противным. При следующих попытках дело пошло лучше, а через неделю я уже и не понимал, как можно пить чай иначе, нежели пьют его китайцы. В таком виде это настоящий нектар. И если китайцы так мало употребляют спиртных напитков и совершенно не знают нашего пива, то это можно, главным образом, приписать оживляющим и освежающим качествам их превосходного чая. То же самое придется сказать об индусах и японцах. Оба эти народа переняли чай у китайцев и стали наиболее серьезными конкурентами китайцев на всемирном рынке. В Англии и ее колониях пьют преимущественно индийский чай, в Америке японский, но китайский все-таки остается наилучшим.

В окрестностях Кантона я не видал чайных плантаций; чай возделывается в более северных провинциях, преимущественно в области бассейна Янцзы-цзян. Близ Нинбо, одной из открытой для европейцев гаваней, произрастает лучший чай, и я, прибыв туда, первым долгом посетил чайные плантации. Было начало мая, и месяц этот и в Китае оказывается одним из самых прекраснейших в году. Рисовые поля вдоль реки зеленели молоденькими изумрудными всходами; дальше, у подножия горных склонов поднималась до высоты колена зелень хлебных полей, в которой пестрели маки и красные цветочки клевера; самые же горы, вплоть до вершины, были усыпаны чудесными цветами азалий. Там и сям возле редко разбросанных деревенских хижин виднелись группы мощных ив и камфарных деревьев. Толстостволые вистарии, эти прекраснейшие и упорнейшие из вьющихся растений, густо осыпанные кистями лиловых цветов, обвивали стволы мощных деревьев и сплетались ветвями с ветвями последних. Пенье дроздов звенело в воздухе, как и у нас. Словом, теплое весеннее солнце освещало такой прекрасный ландшафт, какого я никак не ожидал увидеть в Китае. Солнечные лучи тысячекратно отражались в окаймленных рисовыми полями водах, ложились яркими бликами на поверхность реки, берега которой утопали в пышной растительности. В небольших, окруженных тщательно возделанными огородами деревнях и отдельных дворах виднелось мало народу. Почти все население работало на плантациях.

Только через два часа я достиг большого селения, за которым тянулись на далекое пространство чайные плантации, первые увиденные мной в Китае. Они состояли из отдельных маленьких участков, засаженных своеобразными, похожими на боярышник, чайными кустами. Было как раз время первого сбора чая, и я еще по дороге встретил множество деревенских мужчин, женщин и детей, несших полные корзины только что сорванных листьев и приветствовавших меня ласковым «чжэнь-чжэнь». Все они носили одинаковую одежду: темно-синие широкие рубашки из бумажной ткани и такие же панталоны, спускающиеся ниже колен. Косы у мужчин были замотаны на затылке, а на головах у них красовались широкополые соломенные шляпы; женщины щеголяли пышными затейливыми прическами, украшенными живыми цветами. Тут я впервые увидал также действительно красивых, высоких, стройных и хорошо сложенных китаянок. Смуглые, загорелые лица их не были ни набелены, ни нарумянены, как лица их городских сестер; обнаженные по локоть руки и икры ног отличались приятно округленными формами. Они шли парами, неся на плечах концы бамбуковых шестов, продетых в ручки тяжелых корзин с чайными листьями. Поравнявшись со мной, они стыдливо опускали глаза и отворачивались с застенчивой улыбкой. На плантациях же работницы были так заняты делом, что не обращали внимания на мое появление. Их маленькие ручки проворно ощипывали и бросали листья в корзины, привязанные у работниц за спиной. Занимались этим целые сотни девушек и даже детей от пяти до шести лет, так как весь сбор надо закончить в течение недели. Этот первый сбор дает самый лучший, нежный чай; всего же бывает три, много четыре сбора в году. В конце апреля и начале мая листочки на чайных кустах бывают мясистее и душистее, нежели в остальное время года; оттого и чай этого сбора выходит лучше. Покрывающий листья серебристо-белый пушок подал повод к ошибочному наименованию этого сорта чая цветочным. Белые цветы чайного растения в дело вовсе не идут; они распускаются на самых кончиках похожих на метелки кустов и не имеют никакого запаха; осенью из цветочной завязи созревает плод – капсюлька с тремя семечками, служащими для разводки растения.

Сортировщики чая

Одним сбором свежих чайных листьев дело далеко еще не заканчивается. Конечно, чайный куст не требует особого ухода или удобрения почвы; глинисто-песчаная почва, солнце и умеренная влага – вот все, что ему нужно. Но, несмотря на это, чайный плантатор занят круглый год. Выращенные из семян ростки в возрасте двух-трех месяцев пересаживаются на плантации, где их располагают длинными рядами с промежутками в полтора метра один от другого. В этих промежутках сажают еще разные душистые растения. Во многих местностях[7] снимают первый сбор уже с двухгодовалых кустов, но полного развития кусты достигают лишь на шестом году и вплоть до восемнадцатого-двадцатого года дают от двух до четырех сборов чая в год. Если дать им волю роста, они могут достигнуть трех-пяти метров высоты; для облегчения ощипывания листьев кусты поэтому ежегодно подрезаются.

Сам сбор можно производить только в теплые солнечные дни, поэтому-то девушки и дети так и спешили с работой, пользуясь хорошей погодой. Переводчик сообщил мне, что они работают так с утренней зари, едва дают себе время проглотить в обед несколько горстей вареного риса и овощей и затем опять работают, работают с лихорадочным усердием, стирая руки в кровь и время от времени боязливо поглядывая на небо – нет ли где облачка. Когда корзина полна блестящими мясистыми листочками, одна из девушек вскакивает на нее и начинает утаптывать листья голыми ногами; когда же плотнее утоптать нельзя, в ручки корзины продевается бамбуковый шест, концы которого вскидываются на плечи двумя девушками или мужчинами, и корзина быстро уносится домой.

Женщины и мужчины, оставшиеся дома, заняты обработкой уже собранных листьев, а с наступлением сумерек и все остальные спешат домой, чтобы успеть высушить все собранные листья, чем занимаются до полуночи. Затем работницы соснут часа два и с первыми лучами зари снова идут на работу. Единственным орудием работниц служат их собственные руки и ноги. Как только корзина с листьями на дворе, женщины и дети принимаются за дело, ловко отбирают увядшие, пожелтевшие листья, а хорошие высыпают на тонкие решетчатые бамбуковые циновки; листья быстро вянут и становятся мягкими, так что их уже нетрудно свертывать в трубочки, катая между ладонями. Работа эта длится до тех пор, пока на листьях не появятся красные пятнышки. Скатыванье листьев называется по-китайски «кун-фу», из чего европейцы сделали «конгу» или «конго». Название «конго» происходит таким образом вовсе не от африканского Конго, а обозначает попросту «скатанные в трубочку чайные листья».

Затем листья ссыпают в мешочки из бумажной ткани, которые бросают в ящики или бочки с просверленными в них дырочками, после чего работники начинают топтать и мять мешочки голыми ногами, как мнут виноград итальянцы и испанцы. Так мнутся листья до тех пор, пока из них не потечет сок, клейкая маслянистая жидкость. Этим путем из листьев удаляется большая часть содержащегося в них горького, вяжущего танина, и листья теряют в весе почти на одну четверть.

Теперь листья готовы для поджариванья, которое производится или самими чайными плантаторами, или скупщиками, которым листья продаются после того, как их подвергли «замариванью», или броженью в корзинах. Скупщики эти, являющиеся агентами оптовых торговцев, объезжают чайные плантации в конце апреля или в начале мая. Крупные землевладельцы в Китае редкость; каждый крестьянин владеет лишь небольшим клочком земли, на котором возделывает для своих потребностей и чай, и рис, и ячмень, и бобы, и разную зелень; излишек всего этого и поступает в продажу. Скупщики чая отправляют его в склады или товарные депо оптовых торговцев, и там он уже подвергается дальнейшей обработке. Полуголые работники-китайцы ссыпают листья на горячие железные сковороды и слегка поджаривают. Затем их рассыпают на бамбуковых столах и, катая листья по столу ладонями, выжимают из них остатки влаги. Такое поджариванье, катанье и просушка повторяется несколько раз, пока листья не высохнут окончательно и приобретут темный цвет. В складах листья с разных плантаций смешиваются. Кроме того, для образования различных сортов чая, к ним прибавляют сушеных душистых цветов, а так называемый зеленый чай получается посредством обработки листьев берлинской лазурью и мелко истолченным гипсом, отчего и зависит красивый зеленый цвет этого сорта.

В описании все эти манипуляции с чаем кажутся очень нехитрыми, но мы, потребители чая, едва ли можем представить себе, каких забот и хлопот стоит приготовление его на самом деле. Правда, у длиннокосых обитателей Срединного царства имеется вековой опыт, но тем не менее обработка чая остается наитруднейшею отраслью китайской промышленности. Ведется она все по тому же старинному способу, передаваемому из рода в род, без всяких нововведений. Индусы и японцы применяют практичные, превосходно действующие машины; под чайные плантации отводятся у них крупные участки земли, принадлежащие отдельным лицам или товариществам, и вообще соперничество Индии и Японии угрожает китайскому чайному рынку наичувствительнейшим образом. Но длиннокосые слишком привержены старине, чтобы дать себя сдвинуть со старых колей. К китайцам не применишь поговорку «Нужда научит калачи есть». Цены на чай так сбиты конкуренцией Индии и Японии, что, при всей бережливости и непритязательности китайцев, чайное дело едва оправдывает расчеты. Но тут-то и сказывается характерная черта китайцев: вместо того чтобы стараться подняться на один уровень с другими народами, переняв у них машины, товарищеские начала, разделение труда и т. п., они попросту сокращают свои и без того скромные потребности и продолжают применять те же отнимающие массу времени и дорогостоящие способы обработки.

Единственное, что вывозит их в этой борьбе с конкуренцией индийского и японского чая, – это превосходные качества китайского чая. Такие сорта, как олун, сухон и пекое, до сих пор еще первенствуют на европейском рынке, особенно же на русском. Упомянутые названия происходят, однако, не от названия городов или областей, где возделывается чай. Олун – китайское слово, означающее «черный дракон»; под этим названием идет один сорт черного чая. Сухон значит «маленькое растение», а пекое – «белый пушок». Последнее название дано лучшему сорту чая за пушок, которым бывают покрыты листья первого сбора, идущие на приготовление данного сорта.

В Европе все еще довольно распространено мнение, что черный чай и зеленый чай – продукты двух различных растений и что родина черного – Ханькоу, Индия и Цейлон, а зеленого – Китай и Япония. Это заблуждение. Оба сорта чая одинакового происхождения. Зеленый чай попросту менее поджарен, нежели черный, и подвергнут обработке берлинской лазурью и гипсом.

Из рук оптовых китайских торговцев чай поступает в склады европейских купцов, находящиеся в больших торговых портах, и перед отправкой за границу просушивается еще несколько раз и укладывается в ящики или цыбики, выложенные внутри свинцом. Из ста двадцати миллионов кило чая, ежегодно вывозимых из Китая за границу, около трех с половиной миллионов вывозится из Цзюцзяна на Янцзы-цзяне, около двух миллионов из Нинбо и Тамсуя (главного порта острова Формоза), полмиллиона из Луппы и Кантона и четверть миллиона из Амоя; главное же место по экспорту чая занимает Ханькоу, который и может считаться столицей китайской чайной торговли. Из Ханькоу ежегодно вывозится во все части света свыше ста миллионов кило чая.

В Европе этот один из важнейших и крупнейших городов Срединного царства мало кому известен даже по имени. Лежит он в тысяче километров от устья Янцзы-цзяна, в сердце Китая, в центре огромной области чайного производства, и заключает вместе с окрестностями до миллиона с половиной жителей.

Плывя из Шанхая вверх по течению мощной реки, я узнал из пассажирского журнала, что все мои спутники по пароходу направлялись в Ханькоу. Тюки с товарами, погруженные на пароход в Шанхае, тоже были предназначены для Ханькоу. Только и разговору было, что о Ханькоу. И не диво. Чем является Шанхай для всего Китая, тем Ханькоу является для центральной его части. Шанхай расположен в начале, Ханькоу в конце пароходной линии, пролегающей по исполинскому водному пути Китая – Янцзы-цзяну. Правда, некоторые пароходы совершают теперь рейсы еще на несколько сот километров дальше, до Ичана, но для больших океанских пароходов, военных судов и бесчисленных пассажирских судов, плавающих по Янцзы-цзяну, Ханькоу остается конечной станцией.

Расположен Ханькоу на левом берегу берущей начало на плоскогорье Шаньси громадной реки Хань, как раз при впадении ее в Янцзы-цзян. На правом берегу той же реки Хань находится древний китайский город Хань-ян, а на южном берегу Янцзы-цзяна, как раз напротив двух названных городов, расположен Вучан – крепость и главный город провинции Хубэй. Взаимное расположение этих трех городов живо напомнило мне расположение Нью-Йорка с его соседями Бруклином и Джерси-Сити. Но в то время как в Америке упомянутое трио городов связано между собой исполинскими мостами и правильными пароходными рейсами, расположенные в бассейне Янцзы-цзяна три соседа города знать не знают друг друга. С реки, необычайно мощной, в несколько миль шириною, видны лишь крепостные стены Вучана, за которыми прячется самый город, живое изображение китайской предприимчивости, ограждающей себя от влияния извне такой же неприступной стеной. Хань-ян, некогда куда более значительный город, нежели Ханькоу, теперь не представляющее для иностранцев никакого интереса, жалкое, грязное гнездо, в котором влачат безрадостное существование несколько сотен тысяч длиннокосых. Единственная достопримечательность этого города, с прямыми тянущимися чуть не на целые мили улицами, пожалуй, увенчанный пагодой и находящийся за городом холм, приблизительно в сто метров высотою. С него открывается чудный вид на обе реки и все три города при слиянии рек. Ханькоу с его бесчисленными низенькими, крытыми черепицей домами совсем не живописен. С севера его отделяет от окрестных рисовых полей высокая стена; в центре этого моря однообразных крыш вздымается несколько желто-зеленых, как лимоны, фарфоровых крыш, отмечающих резиденцию губернатора; со стороны же берега мощного желтовато-мутного Янцзы-цзяна скучная картина города несколько скрашивается длинным парком с высокими деревьями, между вершинами которых проглядывают большие здания. Там находится европейская концессия, резиденция горсти европейцев, сделавших Ханькоу тем, что он теперь есть, – центром чайной торговли Китая.

Очутившись в небольшой европейской колонии Ханькоу, сначала не замечаешь никаких признаков этой огромной торговли. Все здания кажутся просторными двухэтажными частными домами; широкие веранды и галереи, во вкусе индийских бунгало, напоминают аристократические кварталы Бомбея и Сингапура. Парк отделяет эти дома от вымощенной камнем набережной Янцзы-цзян, на волнах которой вблизи берега качается несколько барж, служащих пристанями для огромных белоснежных речных пароходов, напомнивших мне своей величиной и устройством пароходы Гудзона и Миссисипи. Дальше, на середине реки, стоят на якоре несколько океанских пароходов. Среди красивых особняков европейской колонии расположены два здания клубов и две церкви, дальше к востоку монастырь, а за ним обширный скаковой круг. Горсть европейцев устраивает скачки даже в сердце Китая! Скаковой круг со всеми его сооружениями находится собственно в пределах французской концессии, а самые жилища европейцев – главным образом, русских, англичан и немцев – в пределах английской. Французов в Ханькоу пока не поселилось ни единого, кроме чинов французского консульства. За этим своеобразным европейским городком возвышаются две чайные фабрики, а к ним уже примыкает грязный, вонючий лабиринт улиц китайского города. Вот вам и Ханькоу.

Ханькоу

И вот в этот-то клочок европейских владений в сердце Китая и свозится со всех концов области бассейна Янцзы-цзяна бесчисленное количество тонн чая. Доставляют его сюда и на спинах китайских кули, и на спинах ослов, и на уродливых китайских джонках и на лодках, и на больших европейских пароходах. Раннею весною здесь бывает съезд чайных торговцев и оценщиков чая из Европы, Сингапура и Шанхая, и в течение нескольких недель Ханькоу живет лихорадочной деловой жизнью. Европейские оптовые чайные торговцы, их агенты, оценщики, барышники, китайские компрадоры (поверенные), казначеи, коммивояжеры и кули заняты с утренней зари до ночи. Такая кипучая деятельность продолжается, как сказано, лишь короткое время, с начала мая до начала июня. Затем жизнь в Ханькоу опять стихает.

Зачем эта спешка? Эта напряженная деятельность в течение нескольких недель? Дело в том, что как раз в это время определяется первый важнейший в году сбор чая, и европейские торговые чайные фирмы торопятся запастись лучшими сортами, притом, конечно, по наиболее низким ценам. Для того же, чтобы произвести расценку чаев, надо запробовать чай из каждого ящика, из каждого мешка, и это определение качеств чая является важнейшим моментом во всей чайной торговле, так как от заключений оценщика зависят крупные суммы денег. Проворные кули откупоривают ящики один за другим, и чай подвергается испытанию. Сначала исследуется его окраска, затем из каждого ящика берется проба, т. е. щепотка чая, которая заваривается в чашечке.

В складе, где работают кули, идет крик, толкотня и суетня, а в полумраке помещений оценщиков происходит своего рода молчаливое священнодействие. Каждая щепотка чая, взятая на пробу, взвешивается с такой же тщательностью и точностью, с какой аптекарь взвешивает ядовитые вещества для составления какого-нибудь лекарства, засыпается в чашку, заваривается кипятком и настаивается, причем за продолжительностью последнего процесса следят по песочным часам. Когда чай готов, оценщик медленно цедит сквозь зубы глоток и по одному этому глотку определяет данный сорт чая. Колебаний, медлительности, вторичной пробы не допускается. Узнав, что такой оценщик иногда в одно утро опробует от полутораста до двухсот сортов чая, легко представить себе, какая ответственная задача возложена на нёбо оценщика!

Наибольшая часть всего огромного количества чая отправляется из Ханькоу на пароходах в Европу – непосредственно или через Шанхай; некоторая часть направляется также по Тихому океану и Канадской железной дороге для перегрузки на трансатлантические пароходы в Монреале или Нью-Йорке. Английские оптовые чайные торговцы предпочитают переправлять чай в Европу именно по этому пути (Тихий океан и Канада), так как перевозка по Сингапурскому проливу и Индийскому океану подвергает чай опасности своего рода броженья, что, конечно, не может служить к улучшению вкуса столь дорогого груза.

Оценка чайных сортов, доставляемых менее ценными вторым и третьим сборами в году, производится обыкновенно местными оценщиками в Ханькоу или Шанхае.

Торговый дом в Ханькоу

Во время вальцовки и поджариванья чая, а также во время перевозки часть листочков крошится и стирается в порошок; все эти чайные крошки тщательно собираются и употребляются для изготовление кирпичного чая, производством которого занимаются упомянутые выше фабрики в Ханькоу. В Германии кирпичный чай почти неизвестен, но в России и в Сибири принадлежит к любимейшим сортам так называемого караванного чая. Твердые, как камень, плитки кирпичного чая служат в Сибири, где часто ощущается недостаток в мелкой монете, и меновыми знаками.

В больших, темных, пыльных помещеньях фабрик стоят бесчисленные бочки с чайной пылью и крошками листьев; последние также тщательно измельчаются и просеиваются сквозь сито. Сотни полуголых, обливающихся потом кули с длинными косами, обмотанными вокруг бритых голов, развешивают этот желтый чайный порошок и ссыпают в мешочки из бумажной материи, по килограмму в каждый; другие кули бросают мешочки в большие металлические просверленные дырочками цилиндры и подвергают действию горячего пара. Время от времени один из рабочих нагибается над дымящимся цилиндром, достает мешочки и сдает в пресс, откуда мешочки выходят уже в форме кирпичиков. Самый пресс не имеет ничего общего с нашими железными или стальными прессовальными машинами. Это просто длинный бамбуковый брус, укрепленный на стержне; близ стержня на нижней стороне бруса имеется штамп, соответствующий кирпичной форме. Когда форма заполнена положенным туда мешочком, один кули прыгает и виснет на другом конце бруса, последний опускается, и на него наваливаются еще несколько кули. После того как брус снова подымается, спрессовавшийся в твердый кирпичик мешочек вынимается, и в форму вкладывается новый. Готовые кирпичики, формой и величиной похожие на обыкновенные строительные кирпичи, только почти черного цвета, еще сушатся, завертываются в бумагу, и тогда – они готовы к отправке караванным путем.

В Европе склонны предполагать, что караванный чай, идущий в Россию, везется все эти несколько тысяч километров на спинах верблюдов, но такое предположение ошибочно. Лишь незначительная часть этого огромного протяжения действительно делается на верблюдах. Весь транспорт чая отправляется сначала по Янцзы-цзян в Шанхай, откуда небольшая часть его отправляется водой в Тяньцзинь и Пекин, где его перегружают на верблюдов и везут через Монголию в Кяхту. Из Кяхты транспорты чая идут опять водой до Иркутска. Наибольшая же часть караванного чая отправляется из Шанхая морем в Николаевск, стоящий при впадении Амура в Охотское море. Здесь чай перегружают на амурские пароходы, доставляющие его по Амуру и Шилке в Сретенск. Оттуда чай идет уже караванным путем через Читу в Верхнеудинск на реке Селенге, по которой на пароходах везется в тот же Иркутск. Настоящий караванный путь начинается лишь от этого последнего города и ведет на Томск. Там чай снова перегружают на пароходы и везут через Тобольск в Тюмень; отсюда пользуются железной дорогой, ведущей через Екатеринбург в Пермь. Из Перми чай отправляют на пароходах вниз по Каме и вверх по Волге в Нижний Новгород, а оттуда по железной дороге в Москву.

Невольно возникает вопрос, что за расчет направлять таким сложным, дорогостоящим путем, через такие огромные пространства простые, дешевые сорта чая? Почему именно лучшие сорта его отправляются прямо из Ханькоу морем в Одессу? Провоз из Ханькоу морем в Одессу ведь куда дешевле сухопутного провоза через Сибирь. Причина в русских ввозных пошлинах. В Одессе взимают их в двойном размере против взимаемых в Николаевске. Вот почему чай, идущий в Москву через Сибирь, несмотря на дороговизну провоза, обходится дешевле идущего через Одессу. В последнем случае килограмм чая, включая провоз и пошлину, обходится приблизительно в 3 марки, в первом же только 2½ марки. Вот в чем и нужно искать главные побудительные причины караванной доставки чаев. Столь же распространенные рассказы будто чай, доставляемый сухим караванным путем, лучше сохраняет свои качества, нежели перевозимый морем, надо отнести к области басен. Лишь небольшая часть лучших сортов чая направляется в Россию караванным путем; большая же часть идет именно морским путем.

Вот некоторые добавления к вышеизложенному, касающиеся чайной торговли.

При обычных условиях ³/₄ всего чая, назначенного для России, идет караванным путем (на верблюдах и телегах) через Китай, Монголию и Калган-Кяхту, и только ¹/₄ через Николаевск-на-Амуре.

От Сретенска через Верхнеудинск до оз. Байкал уже пользуются железной дорогой, а через Байкал до Иркутска зимой – ледоколом, летом – пароходом.

Путь Томск – Челябинск – Москва также совершается по железной дороге.

Разница в размере таможенных пошлин на чай объясняется необходимостью уравновесить стоимость доставки чаев морским и сухим путями; по мере же удешевления последнего, благодаря прокладке рельсовых путей, понижаются и пошлины на товары, привозимые морским путем.

Мнение, что чай, идущий сухим путем, лучше сохраняет все свои качества, нежели идущий морем, берет свое начало с того времени, когда еще не было пароходов; парусные суда шли очень долго, заходили для разгрузки и нагрузки в разные порты и, кроме чаев, брали еще грузы всевозможных товаров, соседство которых часто и отражалось на легко воспринимающем всякие посторонние запахи чайном грузе; кроме того во время продолжительного перехода под тропиками в чае легко развивалось брожение. В настоящее же время, при быстроте пароходных сообщений, эти соображения уже утратили значение.