Из всех больших, многолюдных торговых городов, расположенных на берегах могучей реки Янцзы-цзяна наиболее доступен путешественникам Чжэньцзян. От Шанхая, столицы и важнейшей гавани всей речной долины Янцзы-цзяна, почти ежедневно идут по реке большие удобные пассажирские пароходы, направляющиеся к Ханькоу и заходящие по пути во все остальные более крупные порты, в том числе и в Чжэньцзян.

Мы вышли из Шанхая около полуночи и вскоре после полудня на следующий день завидели издали живописные приметы Чжэньцзяна, вынырнувшие из болотистой равнины, прорезываемой желтоватою илистою рекой. Приметами этими были: «Серебряный остров» в 80 метров высоты, формой напоминавший гигантское полушарие, и его адъютант – поросшая лесом скала меньших размеров, на которых возвышались курьезной формы кумирни и пагоды. Едва наш пароход обогнул их, как на южном берегу реки мы увидели большой город, замкнутый с обеих сторон двумя застроенными холмами, которые выступали из болотистой равнины словно сторожевые башни. Оба эти холма представляли исторический интерес. На одном, ближайшем к нам, находилось посреди зеленого парка самое грандиозное здание Чжэньцзяна. Это была не кумирня, не пагода, не храмина предков, но английское консульство. В 1889 году последнее помещалось в другом здании, которое без всякого повода подверглось нападению со стороны легко воспламеняющейся, вечно беспокойной городской черни и было сожжено вместе с другими домами европейцев, в возмещение за это китайцам и пришлось на свой счет возвести новое здание на поросшем лесом холме. Прибрежный холм по ту сторону города тоже напоминает китайцам об их многочисленных стычках со своими лучшими друзьями – англичанами. Этот холм, называемый Золотым островом, еще в 1842 г. лежал посреди реки, и у южного его берега стоял на якоре английский флот; сухопутные же английские войска одержали в это время ту победу, которая привела к Нанкинскому миру. Этот бывший остров давно соединился с материком, и с северной его стороны образовались еще широкие выносы.

Часть реки Янцзы-цзянь у Чжэньцзяна

Между двумя этими холмами пестрело флагами море домов Чжэньцзяна. Каждый дом, каждая кумирня, мачты тысяч лодок, теснившихся в большом канале и по берегам Янцзы-цзяна, даже деревья были убраны красными и белыми флагами. Все население, казалось, было на ногах, а с широкой набережной несся страшный шум и гам. Компрадор нашего парохода, сам длиннокосый китаец, объяснил мне, что в этот день был праздник Дю-дю, на который обыкновенно стекаются многие тысячи людей изнутри страны, и что в такой день нельзя советовать мне забираться в город слишком далеко. Но этот языческий праздник возбудил мое любопытство; механик нашего парохода вызвался меня сопровождать, мы перекинули через плечо бинокли, сунули в карманы револьверы и пустились в путь-дорогу.

Вследствие сильного размыва берегов, которое наблюдается по всему нижнему течению Янцзы-цзяна, пароходы не могут здесь приставать прямо к берегу, а пристают к стоящей на якоре барже, которая соединена с берегом мостками. Каждое из трех пароходных обществ на Янцзы-цзяне имеет собственную баржу-пристань, и все прибрежное водное пространство между пристанями битком бывает набито бесчисленными джонками, парусными лодками, сампанами, транспортными судами и канонерками. Чжэньцзян не только большой торговый порт Янцзы-цзяна, но и узловой пункт целой сети каналов, наибольший из которых – Императорский канал – как раз пересекает здесь реку Янцзы-цзян. На этом скрещении двух главнейших водных путей Китая и не могло не возникнуть большого города, который все развивается и богатеет, несмотря на постигшие его в последнюю половину нашего столетие погромы. В 1842 г. город после долгого сопротивления был взят штурмом англичанами, но рыжеволосые варвары нашли внутри городских стен одни трупы. Осажденные, в большинстве маньчжуры, вырезали сначала всех женщин и детей, а потом убили и себя, чтобы не достаться в руки столь им ненавистного врага. Тринадцать лет спустя, когда город снова заселился и обстроился, он был взят свирепыми ордами тайпингов и наполовину разорен. Четыре года спустя, в 1859 г., город был отнят у них императорскими войсками, которые и принялись свирепствовать здесь не хуже, чем в близлежащем Нанкине. Все население было истреблено, самый город, за исключением стен, сровнен с землей. Еще в 1894 г. я видел в городе развалины с того времени.

Но все эти невзгоды лишь на время останавливали развитие города, и теперь он опять насчитывает до двухсот тысяч жителей. Внутри его стен давно нет ни единого свободного местечка, и жителям пришлось выдвинуться за пределы стен. Обширное западное предместье города и является средоточием торговли и оживленных внешних сношений; в него входят богатейшие кварталы. Восточная же часть Чжэньцзяна всецело посвящена огромной жизни и движению по Императорскому каналу. К западному предместью примыкают, со стороны суши, беднейшие кварталы, которые тянутся вплоть до низких, увенчанных крепостными валами холмов за городом и заканчиваются обширными кладбищами с маленькими, зелеными могильными холмиками конической формы.

Колония иностранцев расположена по берегу Янцзы-цзяна, и, хотя в ней проживает всего-навсего семьдесят европейцев, там имеется и прекрасная набережная с великолепными каменными складами и красивыми особняками, и такие же прекрасно вымощенные, освещаемые и обсаженные тенистыми деревьями боковые улицы. От разразившегося в 1889 г. в городе народного бунта, во время которого была уничтожена в иностранной колонии добрая половина домов, не осталось и следов. Горсточка европейцев, живущая среди двухсоттысячного китайского населения, имеет свое собственное городское управление, собственную пожарную команду, полицию, две церкви и клуб. Недостает только ежедневной газеты, но и это скоро явится.

Дачное место на скале близ г. Чжэньцзяна

Мы застали большинство европейских жителей Чжэньцзяна в саду таможенного комиссара. Угол высокой садовой стены, выходящей на набережную, был превращен посредством земляной насыпи в род террасы, с которой местные европейские дамы, числом с полдюжины, и могли вполне безопасно любоваться уличным движением. Я говорю «вполне безопасно», так как тут стоял еще целый кордон полицейских с длинными иззубренными копьями, саблями и красными палицами. На улицах не было ни одного европейца, кроме нас с механиком.

Если уж на набережной шум и гам толпы, барабанный бой и звуки китайской музыки производили такой адский концерт, что хоть беги, то в собственном китайском городе было еще куда хуже. Каждую минуту нам под ноги летели с треском разрывающиеся хлопушки, большинство гуляющих и толкающихся вокруг китайцев держали в руках курящиеся свечки, гремели длинными, волочащимися по земле цепями или колотили об землю железными посохами. Все дома без исключения, даже самые беднейшие, пестрели флагами, и перед каждым из них было воздвигнуто по жертвеннику или, по крайней мере, выставлено по столику, покрытому полотном. Посредине таких жертвенников или столиков стояли песочницы с дымящимися курительными свечками, а по обе стороны песочниц горели еще в оловянных подсвечниках свечи красного воску. На улице попадались только мужчины и мальчики; женщинам было предоставлено смотреть на редкое зрелище из домов, и они вовсю пользовались столь редким случаем. Все окна, балконы, крыши и садовые стены были заняты стоящими и сидящими женщинами в праздничных нарядах, преимущественно голубого цвета, изредка зеленого, черного или белого; желтого же или красного платья я не видал ни единого. Лица женщин, иногда положительно хорошенькие, были густо набелены и нарумянены; затейливые прически у богатых были украшены драгоценными нитками жемчуга, крупными камнями нефрита, у бедных же мишурой и бумажными цветами. Женщин богатых классов можно было отличить еще по их крохотным ножкам, которые они кокетливо просовывали сквозь решетки балконов.

Сначала я просто разобраться не мог во всей этой уличной сумятице; казалось, каждый задался целью отпраздновать день, посвященный языческому патрону города, по-своему. Богатые купцы города пожертвовали на праздник большие суммы денег, и из окрестностей привалили в город огромные толпы, в том числе всякий сброд, в надежде повеселиться на славу. Эти толпы еще увеличивались тысячами лодочников с судов, плавающих по Императорскому каналу.

Длинные живописные процессии протискивались по улицам сквозь густые толпы народа. Многие из участников процессий были в фантастических одеяниях. Некоторые носили длинные ярко-красные талары и высокие конические шапки, с воткнутыми в них горизонтально фазаньими перьями; другие сверкали золотой и серебряной мишурой; третьи щеголяли обнаженными до пояса, в ужасных звериных масках, и все были вооружены причудливым оружием: трезубцами, зигзагообразными мечами, шестоперами, копьями и посохами, обмотанными гремящими цепями.

Впереди некоторых процессий несли пестро разодетых детей, восседавших на высоких, в три-четыре метра высоты, шестах и, казалось, немало гордившихся своими украшениями – бумажными розами и всякой мишурой. В каждой процессии участвовало также несколько роскошных паланкинов, украшенных резьбой и позолотой, а иногда даже прямо кованых серебряных; в оконные отверстия паланкинов я видел страшные длиннобородые рожи деревянных богов. Перед каждой процессией двигался, кроме того, целый лес знамен, флагов, значков, зонтиков и дощечек с надписями, обозначавшими, к какому городскому цеху или гильдии принадлежала процессия.

Конные солдаты едва могли сдерживать напор толпы, окружавшей процессии. Многочисленные нищие с зачем-то наклеенными на лоб белыми бумажками положительно не давали нам прохода, бросаясь перед нами на колени. Вдруг из боковой улицы ринулась с криком и воем, размахивая оружием, новая фантастическая процессия – настоящая толпа бесноватых, бежавших из сумасшедшего дома. Между ними находилось несколько всадников. Мы не могли двинуться ни взад, ни вперед. Густая толпа скоро так стеснила нас со всех сторон, что меня оттерли от моего спутника; я попытался пробиться к нему, но мне преградили дорогу крупы лошадей конной полиции. В то же время какой-то человек дикого вида, размахивая посохом с железной цепью, принялся кричать на меня, видимо, науськивая на меня толпу. Я заметил, как брови окружающих насупились, в воздухе замелькали угрожающе поднятые кулаки. Наконец, разъяренный человек плюнул в меня и замахнулся посохом, чтобы сбить меня с ног. Теперь надо было держать ухо востро. Я был один среди тысяч фанатично настроенных китайцев, воспламеняемость которых достаточно известна из частых, внезапных избиений иностранцев, и одна минута колебания, замешательства, пожалуй, стоила бы мне жизни. Быстро решившись, я схватился за револьвер, лежавший в правом боковом кармане, но задел при этом рукой футляр с биноклем и, повинуясь какому-то внезапному наитию, выхватил вместо револьвера бинокль и приставил его к глазам. На всех лицах выразилось изумление, крики и вой смолкли, и тот же бешеный, который собирался смять меня, вырвал бинокль из моих рук. Едва он приставил его к своим глазам, как начал смеяться и затем стал поочередно давать смотреть в бинокль соседям. Удивление смотревших в бинокль так подействовало на остальных, что один из всадников в свою очередь отнял бинокль у моего недавнего врага, со смехом поглядел в стекла, и передал бинокль товарищу. Восклицание всадников вызвали величайшее веселье в толпе, все громко смеялись, и я счел за лучшее вторить их смеху. Переходя из рук в руки, бинокль мой, наконец, попал к человеку, стоявшему на углу поворота в узкий переулок. Я протискался к нему, со смехом взял у него из рук бинокль и без оглядки скрылся в переулке, который был как раз настолько широк, чтобы пропустить одного человека. В этот же переулок спасся мой спутник, и я, к своему величайшему удовольствию, нашел его у другого конца этого темного прохода.

Теперь довольно было с нас! Мы всласть насладились китайским празднеством и направились вон из города, чтобы подняться на холм, на вершине которого возвышались крепостные стены, а из за них выглядывали крыши пагод интересной архитектуры. На крепостных стенах тоже развевались сотни флагов, красного и белого цвета. Дорога вела через обширное кладбище с тысячами маленьких могильных холмиков, иногда перемежавшихся лужайками и купами деревьев. В тени одной из таких древесных куп сидели на каменной скамье четыре китаянки, по-видимому, погруженные в созерцание дивно прекрасной речной долины, расстилавшейся в обе стороны на много-много миль. Только подойдя поближе, мы разглядели, что предполагаемые китаянки отличались светлыми волосами, голубыми глазами и такими большими ногами, которые вряд ли могли принадлежать истинным дщерям Срединного царства. Эти четыре дамы были членами какой-то шведской миссионерской общины, приютившейся тут же, под защитою форта. Рядом с этим миссионерским домом, а также по ту сторону холма, расположены были другие миссионерские дома, преимущественно американских общин. Миссионеры живут тут со своими женами довольно-таки уютно и приятно, уча китайцев, как спасти свою душу. Здесь действуют и миссионеры Американско-баптистской общины, и Американско-методистско-епископальной и Американско-южно-пресвитерианской, и Китайской-внутренней, но все эти десятки миссионеров с их женами вкупе и богатыми средствами не имеют и четвертой доли того успеха, какого достигают два французских католических патера с их скромными денежными средствами. И хоть бы эти многочисленные американские миссии приносили какую-нибудь пользу иностранцам в Китае! Как хорошо было бы, например, если бы в их госпитали принимали больных европейцев. К сожалению, этого нет; европейцам отказывают и принимают лишь больных китайцев.

Укрепление, возвышавшееся на вершине холма, охранялось скорее собаками, чем солдатами. Первые при нашем приближении подняли тревогу, последние же, в дамских соломенных шляпах на длиннокосых головах, преспокойно остались лежать на травке, лишь искоса поглядывая на нас. Но когда я выказал намерение пройти в ворота укрепления, один из солдат вскочил и загородил мне путь. Нам было объявлено, что без письменного разрешения мандарина нельзя проникнуть в крепость. Чудесный вид на Янцзы-цзян вознаградил нас за это разочарование. Отсюда мы могли ясно проследить прежние береговые линии этой капризной, вечно меняющей свое русло реки. Она то отрывает от одного берега целые участки, иногда в несколько кв. километров, и присоединяет их к другому, то прокладывает себе новый путь по пышным хлебным полям, то смывает острова, образовавшиеся было в ее русле, то наносит новые. Мы рассматривали в бинокль противоположный берег огромной мутной реки, на котором еще в середине XIX столетия находился большой город Гуачжоу, являвшийся одним из важнейших соляных депо Китая. Бывало, что на реке перед ним стояли на якорях до двух тысяч джонок и лодок, нагруженных солью. Теперь от былого города осталось лишь несколько жалких хижин, одиноко торчащих среди болот. Янцзы-цзян проглотил город. Точно так же лишился своего прежнего значения Янчжоу, расположенный в каких-нибудь двадцати километрах к северу от Чжэньцзяна и бывший столицей династии Ян. Шестьсот лет назад, задолго до того как европейцы проникли в Китай, Янчжоу имел губернатором европейца; это был не кто иной, как знаменитый Марко Поло, проживший здесь три года.

От тех времен, пожалуй, не сохранилось никаких следов ни там, ни в Чжэньцзяне, и даже старые пагоды Золотого острова едва ли настолько древнего происхождения.

Вернувшись с прогулки, мы велели отвезти себя на лодке к святыне буддийского мира, в стенах которой ожидает поклонения своих длиннокосых почитателей колоссальная статуя Будды, окруженная изображениями его учеников и апостолов. Кипучая жизнь и движение на набережной, главной улице иностранной колонии, однако, показались нам интереснее пагод, и я часами готов был бы смотреть на толкотню в съестных лавочках, вокруг переносных кухонь, возле игорных столов и лотков торговцев фруктами и яйцами, если бы не ужасный, оглушительный шум и гам. Китайцы, по-видимому, ничего не могут делать без крика; даже носильщики тяжестей кричат на каждом шагу свое «ха-хе» тем громче, чем тяжелее их ноша, словно думают, что крик-то их и вывозит в работе. Слушать с раннего утра до наступления ночи беспрерывные крики «ха-хе», вырывающиеся из тысяч здоровенных глоток, конечно, плохое удовольствие для европейских обывателей колонии. Несколько лет тому назад они и обращались к чжэнь-цзянскому даотаю с просьбой воспретить эти крики. Тот исполнил просьбу, но на следующий день кули орали свое «ха-хе», пожалуй, еще громче, и так с тем и остались.