Наиболее резкое внешнее отличие китайца, конечно, его коса. Без косы нет и китайца; она его величайшая гордость, предмет его высшего тщеславия, равно как и предмет горячих желаний каждого китайского мальчика, которому дозволяется запускать косу лишь на двенадцатом, четырнадцатом году. Косу носит и сам император, и последний кули, и храбрый генерал, и аптекарь. Лишь одно сословие является исключением: это жрецы, наголо бреющие всю голову. Крысиные хвосты, болтающиеся за спиной китайцев, смешат европейцев, но последние забывают, что было время, когда и в Европе мужчины носили косы, и минуло оно сравнительно не так давно. Правда, косы европейцев были не так длинны, к тому же пудрились добела и дольше всего держались в военном сословии, тогда как в Китае все мужское население носит косы до пят. Девушки же в Китае носят волосы распущенными по спине лишь до помолвки.

До середины семнадцатого столетия китайцы носили волосы, как и мы; обычай отращивать косы ведет свое начало только с падения коренной династии Мин и воцарения маньчжурской. Маньчжуры сами носили косы и едва захватили власть над обширным китайским государством, как тотчас ввели ношение косы в знак верноподданства. Каждому китайцу было вменено в обязанность брить всю голову за исключением макушки и на ней отпускать косу.

Приведение в исполнение этого императорского распоряжения было поручено цирюльникам. С бритвой в одной и мечом в другой руке обходили они свои участки, предлагая каждому китайцу на выбор – поступиться прической или головой. Большинство шло, разумеется, на менее серьезную операцию. Тем не менее, эта драконовская общая мера повлекла за собой немало восстаний, тем более что цирюльники и в те времена принадлежали к париям общества, и должность императорских чиновников им не подходила. Тогда первый маньчжурский император, один из величайших властителей, каких имел Китай, придумал иную, более мирную меру – воспретил носить косы всем преступникам, всем отбывающим наказание и всем принадлежащим к презираемым сословиям. Таким образом, коса сделалась как бы знаком отличия каждого честного уважаемого гражданина, сопротивление прекратилось, и скоро нельзя стало и представить себе бескосого китайца.

С этих же времен ведет свое происхождение характерная вывеска китайских цирюльников, проложившая себе путь даже в Америку и отчасти в Европу. Путешественникам, посетившим Новый Свет, наверное, бросалось в глаза, что цирюльники выставляют перед своими лавочками коротенькие, толстые, раскрашенные палки вместо вывески. Происхождение этой вывески неизвестно и посейчас, но для человека, знакомого с китайским бытом, нет сомнения, что она китайского происхождения. И теперь, как сотни лет тому назад, отличительным признаком жилищ китайских императорских чиновников служит один или несколько высоких шестов, водруженных перед входом. Так, например, перед ямэнем уездного мандарина их бывает два, перед ямэнем губернатора четыре. Цирюльники, став исполнителями правительственного мероприятия, и сочли себя вправе отмечать свои жилища таким же знаком, как прочие чиновники, а странствующие цирюльники стали водружать такие шесты, только поменьше, на своих тачках. Обычай этот, как я имел случаи наблюдать, сохранился в Китае и посейчас. Переселяясь в Америку, китайцы охотнее всего брались за ремесло цирюльника, а сохраняемая ими эмблема китайских цирюльников была затем перенята и цирюльниками-американцами.

Мой помощник-фотограф

Китайцы лишены лучшего украшения мужчины – бороды и усов; лишь в более зрелом возрасте у них на губах и на щеках появляются отдельные жесткие волосы, которыми они очень гордятся и которые тщательно холят. Вообще же на лице у китайцев растут волосы разве только на бородавках, и эти волоса являются предметом таких же забот. Этот недостаток растительности на лице природа с избытком возмещает богатой растительностью на черепе, на котором растут густые, всегда черные волосы. Китайским мальчикам бреют голову лет до 12–14 самым своеобразным образом, оставляя там и сям на висках, на темени и на затылке маленькие чубы. Выходит презабавно. Лишь в указанном возрасте им бреют наголо весь череп за исключением макушки, на которой запускается чуб для косы. Конечно, вырастает этот чуб настолько, чтобы его можно было заплести в косу, лишь с годами. У возмужалых китайцев длина собственных волос достигает половины спины, у некоторых доходит даже до метра и больше, но для того, чтобы иметь установленную обычаями косу до самых пят, китайцам приходится все-таки прибегать к хитростям. В собственную косу вплетается прядь чужих человеческих или конских волос; самая коса, чем дальше от макушки, становится тоньше, и от поясницы спускается уже только тоненькая плетешка из шелковых шнурочков черного или красного цвета, с кисточкой на конце.

Во время траура по близким родственникам китайцам воспрещено в течение семи недель не только плести, но и чесать свои волосы. По смерти же императора такой траур носится в течение целых ста дней.

Можно представить себе тогда вид этих миллионов людей! Целая нация Степок-растрепок! Бедным же цирюльникам приходится во время таких невольных каникул класть зубы на полку, и, конечно, никто в Срединном царстве не молится так горячо о здравии «отца народа», как эти рыцари бритвы.

По миновании срока глубокого траура китайцы вплетают в косы вместо черных шнурков белые – в знак легкого траура. На улице и в путешествиях белые шнурки часто заменяются синими, не столь маркими. Ради же чистоты самой косы, ее при поездках или во время грязной работы свертывают на затылке. Предстать с завернутой косой перед высокопоставленными лицами считается, однако, таким же нарушением благопристойности, как у нас, например, принять почетного посетителя в шапке или в одной рубашке, без сюртука и жилета. Никакой части своего туалета китаец не уделяет столько внимания, как своей косе, и не только живя на родине, но куда бы он ни заехал, хоть в Америку. Я видал десятки тысяч китайцев, принадлежащих к беднейшим классам, но как ни плоха была их одежда, пища, как ни жалко жилище, косы у всех были в наилучшем порядке. Для китайца нет худшего позора, как лишиться косы. Они относятся к ней с какой-то суеверной заботливостью, и когда несколько лет тому назад вегетарианская секта – тайное общество, стремившееся к низвержению чужой маньчжурской династии – объявила войну введенным этой династией косам, и невидимые руки стали отрезать последние в уличной толпе, в театрах, в чайных домах и пр., вся страна застонала стоном. Начальство отдало приказ всем китайцам сидеть по вечерам дома, тщательно закрывать все двери и окна, а некоторые городские власти принялись оповещать население посредством «плакатов» о разных чудесных мерах охранение кос. Так, например, даотай Пекина рекомендовал вплетать в косы по красной и желтой нитке, что должно было явиться самым верным средством сохранить косу в целости. Городские власти в Хаичжоу придумали еще лучшее средство: трижды изобразить на лоскутках желтой бумаги черной тушью три известных китайских знака-слова, затем один такой лоскуток сжечь и пепел выпить в чашке чая, другой вплести в косу, а третий наклеить над входной дверью. Во время подобных народных смут обыкновенно прежде всего приходится пострадать белому населению; подозрение в сношениях со злыми духами падает преимущественно на миссионеров и купцов-иностранцев, и довольно неосторожного слова, малейшего повода, подозрительной мины, чтоб навлечь на белых слепую ярость толпы. Итак, честь и место китайской косе!

Цирюльник