В первый день моего пребывания в Кантоне я заметил в толпе на углу улицы одну молодую китаянку, принадлежащую, судя по ее одежде, к порядочному обществу. Это странное существо с накрашенным лицом и пышными черными волосами, в которые было воткнуто несколько живых цветов, беспомощно ковыляло на своих крохотных ножках, опираясь на зонтик. Встречные китайцы смотрели на нее насмешливо, некоторые посылали ей вслед непонятные для меня слова, другие выражали свое глумление жестами; китаянка словно не видела, не слышала ничего.

Меня заинтересовало это нежное создание, весь облик и манеры которого убеждали меня в том, что это не жрица Венеры. Переводчик утвердил меня в моем предположении.

– Но так всегда бывает, – сказал он, – если женщина позволяет себе выходить одна без провожатого. У нас вообще не принято, чтобы приличные женщины выходили из дому, а если уж это нужно, то они выезжают в паланкинах или берут с собой провожатых.

– А как же никто не обращает внимания на это множество женщин на улицах? – спросил я.

– Потому что они бедны. Это все женщины из простонародья. А дамам не позволительно показываться так на улицах. Это противно нашим обычаям.

Во время дальнейшего моего путешествия по Китаю я убедился в справедливости слов моего переводчика. Самый вопрос был настолько интересен, что я всюду старался побольше разузнать о положении женщины. Как известно, ничто не дает такого верного понятия о культурном развитии народа, как положение, которое занимает в нем женщина. В Китае она занимает вовсе не такое низкое положение, как это кажется с первого взгляда. Неуважение к женщине лишь внешнее, установленное древними формами общежития. На самом деле она играет такую же, если не более важную роль, уважается и почитается не меньше, чем у народов, считающихся куда более цивилизованными, нежели китайцы. Но иностранец, которому приходится пожить в Китае, конечно, удивляется сначала, что жены и дочери китайцев никогда не появляются в обществе. Принимает ли китаец гостей, дает ли званый обед, женщины его семьи никогда не принимают в этом участие; их заменяют куртизанки. В театрах женщинам отводятся особые, недоступные для мужчин галереи. На прогулку китайцы также выезжают одни; женщины отправляются особо – в отдельных паланкинах и в другое время. На семейных торжествах – свадьбах и т. п. хозяин пирует с гостями-мужчинами, хозяйка с женщинами. У китайцев считается даже неблагопристойным справляться о здоровье жены хозяина дома, не говоря уже о том, чтобы когда-нибудь оставить ей свою (всегда красную) визитную карточку. В общественной жизни женщина совершенно игнорируется, как будто бы ее и не существовало вовсе, хотя китайцы вообще и до крайности вежливый и церемониальный народ. Единственное существо женского пола, которое принимается в расчет при беседе мужчин между собою, – это мать. Гость вообще справляется о летах и здоровье всех принадлежащих к семье мужчин. Он, однако, не спрашивает: «Как поживает твой отец», но: «Каков почтенный возраст достоуважаемого старца?» Это и означает: «Сколько лет твоему отцу?» В разговорах гостей отец хозяина всегда именуется «превосходным, достоуважаемым старцем» или «великим князем», а сын величает своего отца «царем или князем семьи»; умершего же отца называют «покойным князем». Если же гость желает оказать внимание матери хозяина (никогда жене), то говорит: «Пожелай за меня мира в превосходном покое долговечия». Последние слова намекают на покои, обитаемые матерью хозяина. Говоря с близким другом, китаец называет его жену «уважаемой дамой» или «твоей предпочитаемой», а свою жену – «цзянь-нюй» («ничтожная внутренних покоев») или «дурочкой семьи». Посторонний вообще редко проникает на женскую половину гостеприимного хозяина.

При таких условиях чрезвычайно трудно по личным наблюдениям судить о жизни и положении женщин лучшего общества; иностранец может увидеть их в театре, в паланкине, в торжественных процессиях или в кумирнях, но не смеет вступать с ними в разговор. Сведения о них он может получить лишь от переводчиков, от католических миссионеров, которые по своему званию имеют возможность ближе проникнуть в семейную жизнь китайцев, и, наконец, от просвещенных, привыкших к европейцам китайцев, которых встречается очень много в портовых городах, особенно же в Шанхае. Я по возможности пользовался всеми этими источниками, а также переводами некоторых касающихся женщин мест из знаменитой в Китае «Книги обычаев». Кроме того, дает возможность глубже проникнуть в женскую жизнь весьма интересная книга современного китайского писателя Лиу-чжоу, прозванного «руководителем женщин». В предисловии к своей книге он говорит о женщинах:

Женщина из народа

«В беседе женщина не должна быть ни смелой, ни болтливой, но строго держаться того, что предписывает благопристойность. Дает ли она своему супругу совет или упрекает его, учит ли уму разуму детей, она постоянно должна сообразовываться с приличиями и высказывать свое мнение смиренно… Жена должна всегда вести себя строго, серьезно, здравомысляще – в мере, соответственной различным обстоятельствам, как-то, услуживая родителям, встречая и приветствуя супруга, вставая и садясь на место. Находясь в интересном положении, в трауре, в бегах во время войны, она так же безусловно должна блюсти правила приличия. Важнейшие занятия женщины – шелководство и тканье шелковых материй, приготовление и раздача пищи в семье, изготовление предметов для жертвоприношения, и, наконец, чтение и занятие науками».

Эта выдержка из Лиу-чжоу говорит в немногих словах очень многое, и, что главное, его предписаниям строго следует огромная масса китайских женщин. Едва ли можно найти жен нравственнее, целомудреннее, добродетельнее китаянок – и в поведении, и в одежде. В противоположность японке китаянка всегда, при всех обстоятельствах, показывается вполне одетой, закутанной с ног до головы. Даже у низших слоев населения, кантонских лодочниц и работниц на чайных плантациях Ханькоу, много-много увидишь обнаженными ступни ног и руки до локтя.

Как одевается китаянка? Для европейских дам это исследование, верно, представит особый интерес как раз теперь, когда жрецы дамских мод готовы истощить всю свою изобретательность в погоне за новым, небывалым в этой области. Но откуда его взять? Свое все старо, перепробовано сотни раз; о туалетах негритянок и краснокожих индейских женщин не стоит говорить, одеяния индусок и японок не соответствуют европейским вкусам, итак, разве поискать в Китае? Не думаю, однако, чтобы нашим дамам особенно пришлись по вкусу наряды китаянок, как и им не пришлись по вкусу наши наряды. Если население Китая действительно достигает 400 миллионов, то дочерей Евиных там, верно, не меньше половины, следовательно, на 40 миллионов больше, чем во всей Европе. Но из этих двухсот миллионов женщин не нашлось пока ни одной, которая переняла бы моды европейских женщин; мало того, я не видал в Китае ни одной китаянки, которая надела бы хоть шляпу, башмаки, чулки, перчатки европейского образца. Подобной упорной приверженности к старинным костюмам, подобной стойкости я еще не замечал ни в одном народе. В своих путешествиях я видал и негритянок, и малаек, и сиамок, и японок, и бирманок, и даже арабок в европейских костюмах. Еще многочисленнее были женщины, перенявшие хоть некоторые предметы европейского одеяния, например, чулки, башмаки, шляпки. Нельзя, впрочем, сказать, чтобы европейский костюм шел им; напротив, окидывая мысленно взором всю эту пеструю галерею женских типов, я не вижу ни одного, который бы выигрывал от такого заимствованного из Европы костюма. С другой стороны, можно утверждать, что европейские женщины могут, без всякого ущерба для себя, перенять костюм любой расы и применить его так, что он только ярче выставит все их прелести. Лишь один костюм оказался бы для них камнем преткновения – именно китайский, самый некрасивый из всех виденных мной национальных женских костюмов. Творцы европейских дамских мод едва ли когда извлекут что-либо из него. Нельзя не пожалеть об этом, как и о том, что китаянки так упорно держатся своего старинного образца. Так одевались их прапрабабушки, так, по всей вероятности, будут одеваться и их праправнучки. Зато китаянки имеют возможность изнашивать свои платья, а не откладывать их в сторону, поносив какой-нибудь год, по случаю изменения моды; кроме того, они имеют возможность тратить свой ум, свои средства и время на что-нибудь получше жалкой моды.

Типы китаянок

Во всем великом Срединном царстве наблюдается полное однообразие женской одежды, выступающее так резко, как нигде. От Маньчжурии до Тонкина, от Тибета до Желтого моря – везде господствует почти один и тот же покрой женской одежды и для высших, и для низших классов. Пожалуй, проще всего одеваются сотни тысяч женщин, живущих на Жемчужной реке близ Кантона. Их крайняя бедность не дозволяет им носить никакой другой одежды, кроме синей доходящей до колен рубахи, застегивающейся сбоку, и синих доходящих до щиколоток панталон. Они не знают никаких головных уборов и ходят босыми. Также мало известно им и употребление нижнего белья. Единственное кокетство, которое позволяют себе китайские женщины, – необычайно тщательная прическа, украшенная живыми цветами; китаянки не заплетают волос в косы, но гладко зачесывают назад со лба и укладывают на голове в виде руло, или бантов, которые прикалываются большими шпильками-булавками. Из украшений китаянки носят серьги из зеленовато-молочного нефрита, а кто позажиточнее и такие же браслеты. Более бедные носят серьги и браслеты из зеленовато-молочного стекла.

Кроме рубах и панталон, женщины и девушки низших городских сословий не знают никакой одежды. Сельские работницы южных провинций тоже носят этот костюм бессменно, днем и ночью. Но голову они прикрывают от палящих лучей солнца широкополыми соломенными шляпами, и в таком виде их издали почти не отличить от мужчин, особенно если последние обмотают ради удобства свои косы вокруг головы. В Китае, этой стране, где все шиворот-навыворот, и косы носят мужчины, а не женщины.

На ногах женщин, встречающихся на улицах Кантона, Суатоу, Фучжоу, видишь сандалии или башмаки; кроме того, ноги бывают забинтованы белыми узкими полосками бумажной материи, которые иногда прихватывают и края панталон. По большим, вернее, естественной величины ногам этих женщин сразу узнаешь в них простых работниц, переходящих с места на место в поисках труда, ради куска хлеба. Следующую ступень занимают жены ремесленников и мелочных торговцев, которых узнаешь по их более богатой одежде и обуви; последняя никогда не изготовляется у китайцев из кожи, но всегда из материи, с толстыми войлочными подошвами, без каблуков. Общеупотребительный цвет обуви черный; если увидишь на китайце синюю обувь, это значит, что он в легком трауре; белый же цвет обуви и платья означает глубокий траур. Лишь исподнее платье бывает белого цвета и служит признаком принадлежности к среднему сословию. Женщин среднего класса еще издали узнаешь по их шаткой, ковыляющей походке; кажется, что они на низеньких ходулях, но, подойдя поближе, видишь, в чем дело; ноги их напоминают копыта пони, обмотаны белыми полосками бумажной материи и сунуты в крохотные башмачки, богато украшенные пестрой вышивкой.

Многие путешественники, мимоходом заглянувшие в Кантон или Шанхай, сообщают, что безобразное уродование ног в Китае понемногу выводится. Им, однако, приходилось видеть на улицах этих городов лишь женщин низших классов, которые действительно не уродуют ног; женщины же средних и высших классов по-прежнему поголовно держатся этого варварского обычая. А в северных провинциях я не видал нигде, даже в деревнях, на полевых работах, ни одной женщины или девушки старше двенадцати лет, у которой бы ноги не были изуродованы. И чем выше общественное положение женщины, тем раньше и туже начинают ей бинтовать ноги, чтобы они были как можно меньше. Мне случалось видеть в Китае как новые, так и поношенные дамские башмаки, длиною от 9 до 12 сантиметров. Увидав подобные башмаки в первый раз, в башмачном магазине в Кантоне, я принял их за детские башмаки, да еще предназначенные для двух-трехлетних детей, но потом я видел точно такие же башмаки на взрослых женщинах. Если бы мне рассказали что-либо подобное еще в Европе, я бы просто не поверил. Эти крохотные ножки в красивых, пестрых шелковых башмачках кажутся чрезвычайно изящными и хорошенькими, когда обладательницы их сидят или стоят. Но видя, как они ходят, понимаешь, каких мучений стоит им такая красота; увидав же ножку китаянки обнаженною, придешь в настоящий ужас. Дежурный врач (европеец) в одной китайской больнице в Гонконге показал мне раз ноги одной больной. Четыре меньших пальца были подогнуты внутрь и притянуты к подошве так, что ногти их казались вросшими в мясо подошвы; пятка в свою очередь была так притянута к пальцам, что расстояние между мясистой ее частью и кончиком большого пальца равнялось не больше, как двенадцати сантиметрам; сильно выпяченный подъем ноги был совершенно лишен мясистого покрова и только обтянут сморщенной красноватой кожей.

Дамский башмачок из Шаньдуна

Итак, вот в чем заключается главная красота китаянки, наиболее ценимая мужчинами. Вот прелесть, которою непременно должна обладать китайская девушка, если желает найти себе мужа. И ничто из виденного и слышанного мною в Китае не говорило о том, чтобы этот ужасный обычай хоть сколько-нибудь выводился; и в деревнях, и в городах «цзинь-лянь», т. е. «золотые лилии», как называются у китайцев изуродованные женские ноги, по-прежнему считаются главной красотой женщины, и лишь в Ханчжоу я узнал, что многие из тамошних мужчин перестали упоминать «золотые лилии» в свадебных контрактах и, следовательно, требовать от своих невест крохотных изуродованных ножек. Я много раз заговаривал с китайцами об ужасных мучениях женщин, следующих этому варварскому обычаю, но они только посмеивались, говоря, что «таков обычай». Один же просвещенный шанхайский купец, вместо всяких возражений, задал мне встречный вопрос: «А ваши женщины будто не коверкают своих ног, не стягивают себе талии, как наши женщины ноги?»

Маньчжурские женщины поставлены в этом отношении куда лучше. Они не уродуют своих от природы маленьких, красивой формы ножек, обутых обыкновенно в изящные туфельки, и это нисколько не мешает им находить себе мужа. Царствующая династия в Китае маньчжурского происхождения, и поэтому императрица китайская обладает естественными ногами, и вообще обычай уродования ног совершенно неизвестен при дворе.

У китайцев обычай этот – дело моды, истинное происхождение которой никем еще не объяснено. К каким же последствиям приводит эта мода, можно видеть из следующего. В Нанкине я видел однажды, как одна дама была вынута из паланкина и отнесена во внутренние покои служанкой таким же способом, как носят своих детей феллашки, т. е. на спине. В Цзиньцзяне я также много раз видал, как служанки таким же способом переносили своих разряженных госпож через улицу, в гости к близким соседям. Дамы обхватывали служанок обеими руками за шею, а служанки подхватывали своих госпож сзади под ляжки. «Золотые лилии» высовывались из-под платья и беспомощно болтались по обе стороны спины служанки.

Многие китаянки, впрочем, несмотря ни на что, отлично работают ножками. Мне случилось разговориться на эту тему с одним миссионером, давно живущим в Китае и близко знающим быт китайцев, так он рассказал мне, что знавал многих китаянок, которые могли без боли проходить на своих изуродованных ногах значительные расстояния. Одна из таких женщин каждое воскресенье ходила в церковь за несколько километров от своего дома и возвращалась обратно тоже пешком. Да немало женщинам-хозяйкам приходится ходить и дома: жилище богатого китайца представляет целый городок со множеством покоев, беседок, дворов и садов. Наконец, можно вывести заключение, что уродование ног вовсе не так уж мешает женщинам двигаться, и из того, что мне в моих странствованиях по Китаю часто приходилось видеть женщин с такими ногами на полевых работах. Мало того, совершая восхождение на священную гору Тайшань высотою в 6000 футов, я был свидетелем такого же подвига со стороны множества женщин с изуродованными ногами – и молодых, и старых.

Ножки китаянок

Чем выше общественное положение китаянки, тем сложнее и богаче ее наряд, хотя покроем и цветом он и схож с одеждой простых женщин. Главное украшение его – пестрая отделка и великолепные вышивки. Рукава у знатных дам делаются шире и длиннее настолько, что при опущенных руках закрывают всю кисть. Высокий стоячий воротник с богатой вышивкой поддерживает складки одеяния. На груди такие же вышивки, изображающие медведей, драконов, журавлей, павлинов и тому подобных животных и птиц, соответствующих сану мандаринов – супругов дам. Поверх синих шаровар знатные китаянки носят еще длинные синие юбки, доходящие до подъема ног. Свободная вышитая верхняя рубашка-кофта падает поверх юбки, доходя до колен. Боковые полотнища юбок бывают заложены шестью продольными двойными складками, а на переднем и заднем нашиты четырехугольники из тяжелых шелковых материй, украшенные такими тонкими искусными вышивками, которые привели бы в восторг наших дам. Эти вышивки, прическа и ножки и составляют всю гордость китайских дам. Украшения из камней или благородных металлов, за исключением упоминавшихся уже серег и браслет, у китаянок не особенно ценятся. Шляп не знают даже самые знатные дамы; не носят они также ни платков, ни кружевных шарфов, но ходят всегда с непокрытыми головами. Лишь на торжественных, придворных приемах жены мандаринов обязаны являться в шапочках с теми же знаками отличия, какие носят на шапках их мужья.

Изуродованная нога китаянки

Многим дамам нравится отращивать на третьем и четвертом пальце, а иногда и на мизинце левой руки ногти длиною в несколько сантиметров. В домашней обстановке эти ногти оберегаются золотыми или серебряными футлярчиками-наперстками. Для меня так и осталось загадкой, как могут китайские дамы умываться и на что употребляют свой досуг? Заниматься рукоделием с такими когтями невозможно, а по части романов в Китае плохо.

Наиболее ценные украшения дамы носят в волосах. Вообще мне лично больше всего нравилась в китаянках именно прическа; самые лица их бывают покрыты густым слоем белил, поверх которого наведен такой же слой румян, захватывающих обе щеки до самых бровей. Мажутся китайские дамы вполне откровенно, без всяких стеснений, отнюдь не подделываясь под природу, и, конечно, ни один мужчина не может похвалиться, чтобы ему когда-нибудь удалось заставить китайскую даму покраснеть. Брови китаянки иногда выщипывают или бреют, но затем наводят себе жженой пробкой настоящие полумесяцы. Что же удивительного, если мне при таких обстоятельствах больше всего нравились прически! Китаянки, впрочем, прибегают иногда и к накладным волосам, но по этой части, говорят, не безгрешны и дамы более близких нам стран. Только китаянкам легче подобрать шиньон под цвет своих волос: они у них у всех черны, как вороново крыло. Блондинка или рыжеволосая китаянка показалась бы, пожалуй, еще большим чудом, чем сиамские близнецы. Молодые девушки носят волосы распущенными, замужние сооружают затейливые прически, причем стараются придать своим густым волосам еще больший блеск, смачивая их смолистой жидкостью; головных щеток восточные народы не знают, так что китаянкам приходится обходиться одними гребенками.

Скелет ноги китаянки

Случайно мне довелось однажды наблюдать в бинокль за причесываньем одной дамы, – нескромность вполне простительная, если принять во внимание, что подвигли меня на нее интересы этнографии и желание сообщить европейским дамам нечто новое и полезное. Рябая красавица сидела на полу на корточках: гладко зачесав все волосы назад, она разделила их на три пряди и из одной, поддерживая ее сзади пальцем, свернула руло на темени, а из двух остальных большие оттопыривающиеся руло по бокам головы и пришпилила их длинными шпильками-булавками. Затем она еще украсила прическу драгоценностями и живыми цветами, причем наиболее красивые цветы были воткнуты в крохотные бутоньерки, которые красавица искусно скрыла в волосах. Во внутренних провинциях Китая волосы зачесываются с затылка и высоко закалываются на темени.

Если бы наши дамы на опыте узнали положение своих сестер, принадлежащих к другим расам, они, наверное, были бы благодарнее за то положение, которое представили им – конечно, по праву – мы. Положение женщины по отношению к мужчине приравнивается китайцами к положению земли относительно солнца, причем под солнцем разумеется сильный пол. В древнем Срединном царстве оба пола далеко не равноправны. Китаец не преклоняется перед женской красотой и женскими добродетелями, как мы, не считает женских желаний и капризов законом, и рыцарская учтивость, которая оказывается нашим дамам, – по их мнению, все в недостаточной мере – совершенно не известна у китайцев. В Китае мужчина – царь и владыка, женщина – его служанка; общественная жизнь вся для мужчины, женщины сидят дома; мужчина вполне свободен в своих поступках, женщина подчинена ему во всем. Женщина вообще не появляется на арене общественной жизни и считается низшим существом. Рождение сына – радостное событие для всей семьи, рожденье дочери проходит как бы незамеченным. Если спросить у китайца, есть ли у него дети, он ответит так, как будто дело шло об одних сыновьях, и бесспорный факт, что тысячи новорожденных девочек в Китае безжалостно предаются смерти. Бедность и чрезмерная плодовитость являются главными причинами этого варварского обычая.

Замужняя китаянка в парадном одеянии

Детоубийство редко, однако совершается самими родителями; обреченных на смерть малюток обыкновенно сдают на руки повивальным бабкам, относят в полицейские участки или просто оставляют на перекрестке. Если дитя найдут прежде, чем оно успеет погибнуть от голода и холода, его доставляют в один из детских питомников, которые существуют во множестве в каждом городе. Детоубийство осуждено многими указами правительства, и за него даже установлено наказание; да случаи его не так уж и часты, как это полагают, и лишь в Саньдуне и Хэнане оно, по-видимому, начинает принимать все большие размеры. Незаконнорожденных детей постоянно бросают. Избавляются иногда и от мальчиков, если они страдают какими-нибудь физическими недостатками, или если суеверные родители заподозрят, что ребенок одержим злыми духами. Так, в Цзинине на Императорском канале мне рассказывали, что недавно в тамошний воспитательный дом доставили мальчика, у которого вся грудь была исклевана воронами. Нашел малютку один старый китаец-христианин в поле за городскими воротами. В Цзинине и Цзячжоу-фу особенно часты случаи выкидывания новорожденных дочерей в голодные годы. Обыкновенно эти несчастные малютки лишаются жизни еще в родительском доме, а затем их выбрасывают в поле на съедение собакам и воронам. Китайская поговорка гласит: «Дочка – полсына». Если в семействе родится подряд несколько дочерей, то часто, даже в лучших семействах, приносят в жертву одну дочь, надеясь, что ее душа переселится в тело мальчика.

В большинстве крупных городов существуют особые «детские башни», т. е. сложенные из кирпичей гробницы, куда бросаются трупы новорожденных детей, чтобы не тратиться на их погребение. Предположение, будто бы башни эти служат также местом свалки живых детей, ошибочно.

Во многих семьях жизнь девушек и замужних женщин сводится – конечно, по европейским понятиям – к медленной смерти; женщины прикованы к дому; жена не смеет выйти за порог без разрешения мужа, а если решится на это, муж вправе продать ее в наложницы другому. Мне говорили о многих женах, по годам не выходивших из дому. Конечно, надо иметь в виду, что дома богатых китайцев устроены совсем не по-нашему. В Китае живут большими семьями, вернее, целыми родами, в состав которых входит много женатых и замужних членов с чадами и домочадцами, и такая семья занимает целый городок из строений, садов, беседок, прудов и кумирен, обнесенный высокой стеной. Вот за пределами этой-то стены женщинам почти и не приходится бывать. У женщин свои особые покои и сады, и их еще в самом раннем детстве стараются по возможности держать отдельно от родных братьев, двоюродных и прочих родственников мужского пола. Даже у бедных людей мальчикам и девочкам не позволяют сидеть на одной циновке или есть вместе. Согласно старинным обычаям, даже одеяния женские не должны висеть на одном гвозде с мужскими. Женщины не должны купаться в тех местах, где обыкновенно купаются мужчины, и жене не подобает кушать вместе с мужем; сперва он утолит свой голод, потом она. В низших слоях народа все эти правила, конечно, не могут соблюдаться особенно строго, но в высших им следуют неукоснительно.

Когда девушке исполнится 12–15 лет, родители просватывают ее; иногда это делается и раньше, на шестом, седьмом году ее жизни. О самостоятельном выборе супруга со стороны девушки не может быть и речи. Лишь в редких случаях девушка лучших сословий имеет возможность видеть посторонних мужчин хоть мельком, но если бы даже молодые люди и успели почувствовать друг к другу склонность, без согласия родителей им не обойтись. На этот счет существует китайская поговорка: «Хочешь посвататься, обратись к родителям». Родители являются неограниченными властелинами своих детей; мнение последних никогда и не спрашивают, и самое сватовство может исходить только со стороны жениха, но никогда со стороны невесты. Родители будущего жениха начинают с помощью свах подыскивать своему сыну невесту, когда мальчику еще только 7–8 лет. Без свах вообще дело никогда не обходится. Китайская поговорка гласит: «Как дождю не пролиться с неба без облаков, так браку не состояться без свах».

Обе семьи наводят предварительно обстоятельные справки одна о другой, и если полученные сведения вполне удовлетворяют требованием обеих сторон, то родители жениха и родители невесты договариваются относительно суммы выкупа за невесту, – брак в Китае, в сущности, сводится к покупке жены мужем. В случае неточных или заведомо неверных сведений, данных родителями жениха или невесты, виновный отец приговаривается судом к ста ударам бамбуковыми прутьями, а подарки, полученные невестой при сговоре, возвращаются, и сватовство считается расстроенным. Воспрещено также при сватовстве прибегать к насилию или принуждению; если окажется, что кто-либо взял девушку замуж за своего сына или родственника против воли ее родителей или опекунов, то его осуждают к повешению. Согласие дочерей на замужество никогда не спрашивается, хотя и у китаянок есть сердце. Их долг – слепо повиноваться родителям и навек связать свою судьбу с тем, кого выбрали ей в супруги родители, хоть бы сердце ее и разорвалось от этого. Оттого в Китае так и нередки любовные трагедии. Если молодая девушка желает избегнуть брака с ненавистным человеком, ей остается лишь самоубийство.

В случае, если полученные сведения оказались вполне удовлетворительными и брачный договор подписан, жених посылает своей совершенно неизвестной ему невесте подарки; важнейшим из них считается весьма полезная, хоть и не особенно почитаемая домашняя птица – гусь. В Китае, как и в Корее, гусь считается символом супружеской верности. Раз девушка приняла гуся, она считается просватанной, хотя бы по ее возрасту ей и предстояло еще целые годы ждать счастья, весьма, впрочем, сомнительного, сделаться супругой своего нареченного. Что бы ни рассказывали путешественники, случаи вступления в брак мужчиною ранее двадцатилетнего, а девушкой ранее пятнадцатилетнего возраста все-таки очень редки.

Можно представить себе, что должна испытывать только что расцветшая китайская девушка, получая китайское обручальное кольцо – гуся. Она не имеет ни малейшего представление ни о наружности, ни о характере того человека, с которым готова связать ее судьба. Она не может ничего узнать о нем ни от родителей, ни от братьев, ни от знакомых; держат ее со дня просватанья еще строже прежнего. Она не смеет видеться ни с кем чужим, и при появлении гостей должна немедленно удаляться из комнаты. Все существо китайской девушки, все ее чувства и желания подвергаются такой же беспощадной ломке и гнету, как ее ножки – «золотые лилии», и было бы непостижимо, каким образом китайские девушки могут быть еще веселыми, шутить и резвиться, если бы мы не знали, что они даже не подозревают о иных счастливых условиях жизни своих белых сестер в Европе и в Америке. Их кругозор ограничен стенами их дома, мышление сковано старинными нравами и обычаями; все чтение их, если они выучились грамоте, составляют скучные китайские классики, театральные пьески да рассказы. Книг по географии, истории существует на китайском языке весьма мало.

В день свадьбы за невестой является ближайший друг жениха и доставляет ее в красном паланкине в ее новое жилище. Но самое положение ее не меняется от перемены жилища; дома она была покорной служанкой своих родителей и старших братьев; выйдя замуж, становится покорной служанкой свекра, свекрови и своего мужа. Всякая связь с родительским домом считается порванной, родители мужа становятся теперь ее родителями, и, даже в случае смерти мужа, она остается в его семье, не смея вернуться к своим родителям. То же самое если смерть унесет жениха до брака. Незавидная доля! Очутившись среди чужих, которые не всегда встречают ее радушно, молодая женщина должна беспрекословно исполнять все приказание своей новой матери, госпожи дома; у мужа своего она едва ли может рассчитывать найти какую поддержку, так как первый долг китайца – повиновение родителям. За непокорность или строптивость муж может побить жену; помощи ей ждать неоткуда. Только рабской угодливостью и покорностью может она снискать расположение своих новых родных. С рождением сына положение ее упрочивается, и она может рассчитывать на уважение и любовь.

В течение первого месяца после родов женщина является жертвой целого ряда своеобразных обычаев. Мать, отец, даже собственный муж избегают того покоя, где лежит роженица. Никто не смеет входить туда, кроме ее служанок; висящий над входной дверью жилища пучок барвинка предостерегает всех посетителей. В этот дом не только не следует входить, но нельзя даже оставить хозяевам своей визитной карточки. Все живущие в одном доме с роженицей, и даже чужие, которым приходится бывать в нем, считаются нечистыми и не смеют в течение первого месяца посещать кумирни. Душа умершей роженицы попадает, по китайским понятиям, в чистилище, и нужны особые предписанные религиозными законами очистительные жертвы, чтобы высвободить ее оттуда.

Если у молодой женщины родится дочка, положение ее становится еще хуже; она не только падает во мнении своих родителей и родственников, но и супруг ее, если только позволяют средства, торопится обзавестись новой женой или, скорее, наложницей. По китайским законам законной супругой признается лишь одна жена и притом первая, но мужу разрешается брать себе столько наложниц, сколько он может прокормить. Такое многоженство и наблюдается, главным образом, среди богатых купцов и мандаринов, среди беднейших же классов очень редко. Однако я знаю и подобные примеры. Моя кантонская лодочница, энергичная, работящая, бережливая женщина, сама рассказывала мне, что ее муж обзавелся наложницей, и жаловалась только на то, что он вымогает у нее для прокормления наложницы заработанные ею тяжелым трудом деньги. И сколько раз она ни перевозила меня в лодке, она всякий раз сводила разговор на своего лодыря-мужа и его вторую жену, которую пришлось ей взять в дом, и в каждом ее слове сквозила ревность. Да и разве китаянки не женщины? У моего кантонского переводчика было три жены, у чжэнцзянского две. Случайно мы встретили двух последних на улице; это были некрасивые, бедно одетые существа; одна работала на шелковичной плантации, другая торговала на лодочной пристани съестными припасами. Я узнал потом от одного таможенного чиновника, что почтенный мой Линь-дун-фын и взял себе вторую жену для того, чтобы увеличить ее заработком свои доходы.

Как бы покорна и терпелива ни была китайская женщина, появление в доме соперницы не может не доставлять ей жестоких мучений, и нередки случаи, когда она прибегает к разным маленьким уловкам, чтобы свести своего мужа с своей сестрой или другой своей близкой родственницей, – родная наложница в доме лучше чужой! Несколько наложниц кажутся ей также менее опасными, нежели одна. Ради сохранения домашнего мира, муж обыкновенно заводит для второй жены отдельное хозяйство. Недаром китайская поговорка гласит: «Один ключ не звенит, а два вместе – бренчат». Китайцы охотно обзаводятся второй женою и тогда, если имеют сыновей от первой, особенно же люди торговые, моряки и лодочники, часто бывающие в разъездах и путешествиях, а также зажиточные чиновники, отправляющиеся на купанья. Первую жену нельзя брать с собой, – она ведет весь дом и хозяйство, вот и заводят себе «дорожных жен».

Почетные ворота в Цзиньчжоу-фу

Выражение: вторая жена, третья жена и т. д. поэтому не точны; законная жена лишь одна первая, и при жизни ее китаец не имеет права вступать в брак с другой, не может также и отнять у первой ее места хозяйки в доме. Все остальные жены лишь наложницы и подчинены законной супруге. Подобные союзы не освящаются также теми церемониями, какими сопровождаются законные браки; дело сводится к простой покупке женщины у ее родителей. Зато в этом случае мужчина может, по крайней мере, следовать влечению сердца и ввести в свой дом, кого хочет.

Как сказано, наложницы подчинены первой жене. Она одна считается хозяйкой дома, и это, пожалуй, единственное удовлетворение, которое остается ей в ее уничиженной доле. Девушки из знатных семейств поэтому не отдаются родителями в наложницы; последние набираются обыкновенно из беднейших сословий, а иногда и из домашних рабынь и служанок. Дети наложниц считаются детьми законной жены, которая признается матерью всех детей своего мужа и вместе с ним распоряжается всей их судьбой. Настоящие матери теряют в данном случае всякие права на своих детей.

В трудах, воспитании детей и занятиях семейством проходят годы, и чем старше становится женщина-хозяйка, тем больше ей почета. Если муж ее был старшим сыном в семье и родители его умерли, она достигает наивысшего положения женщины-госпожи, окруженной целым штатом почтительных, преданных жен младших братьев, детей и внуков, принадлежащих к семье и живущих вместе. Лишись женщина мужа еще при жизни его родителей, и хотя бы даже в молодых летах, выйти замуж вторично считается для нее неприличным. Вообще случаи вторичного замужества вдов мандаринов никогда не наблюдаются, а вдов из других лучших сословий лишь очень редко. Но китайская пословица гласит: «Если небо вздумает пролить дождь или твоя мать выйти замуж во второй раз – ничего не поделаешь». Ради поддержания старинных обычаев и избавления уважаемых фамилий от срама видеть переселение вдовы из их дома в чужую семью, верным вдовам воздают особую честь. Мне часто приходилось видеть и в городах, и в деревнях китайских отдельно возвышающиеся каменные арки, вроде ворот, покрытые письменами. Я сначала полагал, что это триумфальные ворота, воздвигнутые в память какого-нибудь военного событие или в честь храброго генерала. Но такими храбрыми генералами оказываются обыкновенно стойкие вдовушки или особенно почтительные, благородные дочери. Мне, с моими европейскими взглядами, невдомек было, что за особенная стойкость такая отклонить, после первого – обыкновенно, печального – брачного опыта, домогание новых женихов? Но в Китае на это смотрят иначе, и о такой мужественной стойкости докладывается даотаю (уездному мандарину), последний сообщает губернатору провинции, а последний доводит это сведение до самого императора в Пекине. И я сам видел напечатанные в правительственной «Столичной газете» указы его величества относительно сооружения почетной арки в честь вдовы такого-то или честной дочери такого-то в ее родном городе. Опять шиворот-навыворот! У нас подобные почести оказываются великим государственным деятелям и доблестным воинам, а в Китае вдовам и девушкам.

В случае смерти законной супруги китаец может обзавестись новой или возвести в сан законной жены одну из наложниц, которая и становится тогда хозяйкой дома. Овдовей женщина уже после того, как заняла такое высокое положение, главой семьи становится не старший сын покойного, а она, и остается таковой до самой смерти. Китаец говорит, что законная жена – месяц, наложницы – звезды, и как первая, так и последние, вращаются вокруг солнца – мужа.

По китайским законам брак не считается нерасторжимым; законных поводов для развода семь. Поводы эти, ярко рисующие общественные условия в Срединном царстве, следующие: нарушение женой супружеской верности, бездетность ее, ревность, непокорность, воровство, проказа и болтливость. Затем развод может состояться и по взаимному соглашению супругов. Если муж не захочет требовать развода по поводу нарушения женою супружеской верности, то может наказать ее палкой. Если же женщина во время отсутствия мужа вступит в новый брак, ее присуждают к повешенью. Только трехлетняя отлучка мужа дает ей право искать свободы законным порядком через суд.

Женщина-маньчжурка

Словом, китаянкам высших классов едва ли живется лучше, чем затворницам гаремов. Жребий китайских женщин из низших сословий, пожалуй, лучше доли их щеголяющих в богатых нарядах, набеленных, разубранных сестер. Женщины из простонародья, по крайней мере, не прикованы к дому и пользуются некоторой свободой. Они занимаются – особенно в Кантоне и в южных провинциях – всевозможными профессиями. Уличные швейки ждут работы на углах улиц; служанки выходят из дому по поручениям своей госпожи; лодочницы и подавно свободно плавают с места на место; беднейшие женщины бродят по улицам, собирая всякие отбросы на корм своим свиньям; деревенские женщины занимаются шелководством или работают на рисовых полях, косят траву или собирают по склонам гор коренья, злаки и хворост; сотни простых женщин ощипывают чайные кусты на обширных плантациях. Да где только, за какой работой ни увидишь этих мускулистых, крепко сложенных женщин, куда более высоких и сильных, нежели их сестры в Японии или Индокитае. Дальше к северу, в окрестностях Суатоу или Амоя, они попадаются уже реже; женщины, живущие по течению Янцзы-цзян или Императорского канала, уже не пользуются такой свободой, как женщины, живущие по течению Жемчужной реки.