Кто хочет проехаться из Гонконга в большой торговый порт Янцзы-цзяна, в Шанхай, лучше всего сделает, если сядет на один из больших пароходов северогерманского Ллойда, чем быстрее совершить этот переезд, тем лучше; упомянутые же пароходы не заходят ни в один из пяти открытых торговых портов между Гонконгом и Шанхаем, а прямо идут к цели. Правда, среди этих портов находится Фучжоу, один из крупнейших городов Китая, с миллионным населением, но кто видел Кантон, для того Фучжоу, если исключить великолепные виды по реке Мин и живописные окрестности, представит мало интересного. Расположенные к югу от Фучжоу торговые порты Суатоу и Амой тоже едва ли стоят посещения. Оба даже у китайцев считаются очень грязными городами, да и население их не особенно расположено к иностранцам, на что имеется вполне основательная причина. Вскоре по открытии этих портов для европейской торговли поселившиеся здесь европейцы открыли позорную торговлю кули, как раньше португальцы в Макао. В последнее время вражда китайцев к европейцам несколько стихла, но число живущих в обоих названных портах европейцев все-таки растет не в такой пропорции, как в других портах, и едва достигает 350 человек, включая сюда миссионеров и чиновников китайской таможни.

Почти то же приходится сказать о двух расположенных к северу от Фучжоу портах Вэньчжоу и Нинбо. Обоим этим портам вредит близость Шанхая, и европейская торговля в них не идет вперед. Причиной служит, может быть, еще то обстоятельство, что плаванье в этих водах вплоть до Шанхая небезопасно.

Поздно вечером прибыл я в Шанхай и направился по ярко освещенной, застроенной современными домами-дворцами улице в «Astor House», новый первоклассный отель. Там мне передали приглашение на праздник Св. Георга, который должен был состояться как раз в тот же вечер, в девять часов, в саду Хань Сухэ. Приглашение было напечатано на прекрасной бумаге золотыми буквами и подписано знакомыми, почтенными именами. Я поспешно переоделся и через полчаса стоял у ворот сада, к которому подъезжали один за другим великолепные экипажи с нарядными седоками. Дамы в вечерних туалетах и безукоризненно одетые джентльмены с шутками и прибаутками входили в сад, горевший тысячами фонариков. Через образцово устроенную дорожку была перекинута триумфальная арка из тропических растений и незнакомых мне цветов. Все деревья и кусты были унизаны разноцветными фонариками, а посреди обширной лужайки высилась огромная башня, тоже вся унизанная фонарями и представлявшая волшебное зрелище. Прекрасное, темное озеро, посреди которого на островке возвышалась пагода в тридцать метров высоты, отделяло этот храм от ряда построек, эстрад, театров и кафе, утопавших в волнах света и вмещавших тысячи посетителей. Да еще каких! Таких я привык видеть на больших садовых праздниках в Лондоне и Париже. Все были в парадных туалетах, все отличались светски непринужденными манерами, все были знакомы между собой и обменивались поклонами. Один я был всем чужой, никого не знал здесь.

Пагода в Шанхае

Пораженный странным, неожиданным зрелищем, я смешался с толпой и стал приглядываться к отдельным группам. Нигде и никогда не приходилось мне, в пределах такого небольшого пространства и в течение каких-нибудь нескольких минут, слышать столько различных языков. Пока я закурил и докурил сигаретку, я успел наслушаться и английских, и немецких, и французских, и итальянских, и испанских, и датских, и португальских фраз.

Преобладали, впрочем, языки английский и немецкий, хороший гамбургский немецкий. Случалось также, что говорившие переходили с одного языка на другой и на третий, одинаково свободно говоря на всех. Куда же я попал? Неужели этот сад, где я теперь находился и где с восхищеньем вновь ощутил узы, связывающие меня с родиной, неужели этот сад в Китае? Да где же китайцы-то?.. Они шмыгали в тени кустов и дерев, за домиками, туша догоравшие свечки в фонарях, заменяя их новыми, таская стулья, нося за дамами пальто и легкие шелковые манто. И неужели все это было в Китае, в Срединном царстве, запертом для европейцев, управляемом Сыном Неба и наглухо застегнутыми, недоверчивыми, подозрительными мандаринами?

В кафе и на эстрадах царило веселье. Аршинные афиши были заполнены всякой чепухой, и дамы, увешанные драгоценностями, шурша шелковыми платьями, спешили от одной эстрады к другой, чтобы насладиться и концертом, и драмой, и балетом, и штуками фокусника – все в исполнении любителей-джентльменов. Когда же все эти развлечения под открытым небом были исчерпаны, посетители устремились в большую, украшенную колоннами, залитую огнями танцевальную залу. Превосходный оркестр заиграл веселые мотивы, а элегантные парочки закружились по паркету. Неужели это в Китае?

На другое утро мне представилось в окно моей комнаты в отеле поразительное зрелище: мощная река, в половину английской мили шириною, покрытая десятками огромных океанских пароходов, военных кораблей, грузовых судов и лодок. На мачтах весело развевались флаги всех цветов – английские, австрийские, бельгийские, французские, датские, испанские, кое-где голубые флаги английских морских резервов, японские – красный мяч на белом поле, китайские – голубой дракон на желтом поле, больше же всего черно-бело-красных немецких торговых флагов. Самые крупные и гордые корабли, стоявшие на якоре на этой широкой мутной реке, тоже были немецкие; между ними находился и колосс «Пруссия» северогерманского Ллойда, на котором я прибыл. По левому берегу реки, вдоль моего отеля, тянулся прекрасный бульвар с чудесными куртинами и тенистыми купами деревьев. По другую сторону бульвара шли огромные каменные дворцы с балконами и арками, решетками и монументальными сводчатыми воротами. На крышах дворцов развевались флаги всех наций, приветствуя приходящие корабли. Всюду, куда только хватало глаз, замечалась такая кипучая торговая жизнь, такое движение, какие только можно наблюдать в торговых портах нашего собственного старого материка. И вся эта жизнь, это движение носили отпечаток чисто европейской культуры. Неужели же это Китай?

Европейский город у входа в Янцзы-цзян, величайшую реку Азии и главную водную артерию Срединного царства, является одним из замечательнейших созданий нашего века. Охваченный, как кольцом, монгольской культурой, удаленный на тысячи миль к востоку от Европы, на столько же к западу от Америки, этот отдаленнейший окраинный пост европейской всемирной торговли и промышленности является не искусственно питаемой и лелеемой колонией, но крепким замком, который бесстрашные купцы последних поколений отвоевали у монгольского колосса, на диво увеличили и укрепили. Шанхай называют «Парижем Ост-Азии», и он действительно таков.

В сравнении с Шанхаем все остальные оевропеившиеся города Восточной Азии: Сингапур, Гонконг, Батавия, Манила, Иокогама, Кобе, Нагасаки – отступают на задний план. Многие из них красивее, обширнее, приятное, но ни один не ведет такой огромной сухопутной и морской торговли, не отличается таким развитым, свободолюбивым, энергичным и добродушно веселым населением.

Европейский квартал и гавань в Шанхае

Здесь не придется, конечно, любоваться какими-нибудь архитектурными или другими подобными чудесами на наш лад, – нельзя забывать, что Шанхай в Китае. Но все-таки люди, переселившиеся из разных стран и частей света на жительство в эту болотистую, нездоровую низменность, при устье Янцзы, сумели устроиться на своей новой родине, в этом европейско-китайском Вавилоне, поразительно хорошо, приятно и целесообразно.

Поразительно – здесь как раз подходящее выражение. Я представлял себе торговую столицу Китая оживленным, шумным деловым городом с огромными товарными складами, набережными и конторами пароходных обществ, с китайцами-кули и китайской грязью – словом, чем-то вроде Гонконга. Но на первой же прогулке по шанхайской набережной я почувствовал себя словно в европейском курорте, в какой-то северной Ницце, – таким изящным, роскошным, аристократическим и, главное, европейским городом казался Шанхай со стороны реки. Тянущаяся вдоль берега на два километра приблизительно, обсаженная высокими, тенистыми деревьями набережная является превосходно содержимым проспектом, с дорогами для экипажей по обе стороны. Пространство между крайнею к реке дорогой и самой рекой занято широкими дерновыми лужайками, купами дерев и упомянутым раньше городским бульваром; другая же дорога пролегает мимо обращенных к реке фасадами торговых дворцов. Не будь на их воротах дощечек с надписями: «Butterfield & Swire», «Yardine Matthison & С°», «Siemssen & С°», «Melchers & С°», «Sasson & С°», «Немецко-азиатский банк», «Гонконгский и Шанхайский банк» и пр. скорее можно было бы принять эти дворцы за роскошные особняки частных лиц, так они красивы и приветливы, такие перед ними уютные садики. И нигде ни малейших признаков, неприятно отмечающих обыкновенно центры оптовой торговли! Я часто прогуливался по набережной в течение моего двухнедельного пребывания в Шанхае, иногда по нескольку раз в день, и ни разу не видал на этой удивительной улице ни единого тюка, ни одной ломовой телеги, ни одного крючника. А между тем ежегодный торговый оборот Шанхая выражается в сотнях тысяч тонн разных товаров, привозимых и увозимых каждую неделю на бесчисленных судах. Куда, куда только ни направляются эти суда! И в Индию, и в Японию, и на Филиппинские и на Зондские острова, и в Европу, и в Америку, и в Северный Китай, и в Корею, и в Восточную Сибирь, и по течению Янцзы-цзяна, и чуть не до самого Тибета. И все идет в Шанхае так чинно, гладко. В крупных деловых конторах царят самый изысканный тон, светские и изящные манеры, совершенно не похожие на то, к чему мы привыкли у себя дома. Имея дело со здешними деловыми людьми, выносишь впечатление, как будто все это очень богатые, отлично обставленные джентльмены, занимающиеся делами так лишь, в виде спорта. Биржи в Шанхае нет, хотя Шанхай и является не только торговым, но и денежным центром в Китае, и здесь имеется несколько банков; все биржевые сделки заключаются за чашкой послеобеденного чая в Шанхайском клубе. Раньше десяти часов утра открываются лишь немногие конторы, а в полдень к большинству из них уже подкатывают шикарные экипажи, чтобы отвезти принципалов в клуб или домой обедать; после обеда в конторах занимаются еще часика два, и – деловой день закончен.

Я было надеялся увидать хоть в боковых улицах какие-нибудь признаки происходящей здесь мелочной и оптовой торговли, но и тут их почти незаметно. Эти боковые улицы, тянущиеся на сотню метров, являются как бы продолжением набережной. Дальше же начинается китайский квартал, но не такой грязный и отталкивающий, как китайский квартал в Гонконге. Улицы и в китайском квартале сохраняют свою ширину и удивительную чистоту. За китайским кварталом опять тянутся красивые, опрятные, тенистые проспекты с изящными современными виллами в тени густых садов. Лишь в собственном китайском городе, обнесенном стеной, а также во французской концессии можно увидеть узкие, грязные улицы, составляющие характерную особенность китайских городов. Кому желательно видеть китайский Шанхай, тот должен отправиться туда, так как европейский квартал ничуть не похож на него. Самих китайцев увидишь в европейской части города лишь в качестве кучеров, дженерикшей или служащих при торговых домах. Японские дженерикши получили право гражданства и в Шанхае; я думаю, что их там до тысячи. Иногда же на набережной неожиданно очутится и еще более странный экипаж, попавший сюда из китайского города, а именно – тачка с одним большим колесом и сидениями по обеим его сторонам. Удовольствие прокатиться в такой тачке обходится в несколько мелких монеток. Дюжие кули быстро катят своего седока, словно груду камней, на место назначения. Иногда случается, что на тачку усядутся двое – особенно женщины, – и надо только удивляться силе возниц-кули. Понадобится ли слуге-китайцу доставить куда-нибудь какую-нибудь поклажу, крестьянину свезти на рынок свинью, матери отвезти больного ребенка в госпиталь, сейчас на сцену является тачка; поклажу, свинью или ребенка привязывают к одному сиденью, на другое садится сам пассажир, и тачка катится стремглав. Европейцы никогда не пользуются этими тачками, да и столь любимые в Японии колясочки дженерикшей тоже, по-видимому, не в особом фаворе у высших слоев здешнего европейского общества. Европейские дамы почти вовсе не пользуются ими, зато китаянки очень охотно. Однажды мне случилось увидеть двух китайских дам, едущих в таких колясочках; всмотревшись в них, я, однако, с удивлением различил кавказский тип: белое овальное лицо, обрамленное пышными, белокурыми волосами, и голубые глаза. Белокурые китаянки! Но чудо это скоро объяснилось: протестантские миссионерки-шведки предпочитают одеваться здесь по-китайски. Впоследствии я видел таких же окитаившихся с виду европеек и в других торговых городах. Миссионеры также почти все, без исключения, носят китайское платье.

Увеселительный «чайный дом» в Шанхае

Весь служащий люд в банках, конторах, и прислуга в домах, в садах, в кухне, в детской – исключительно китайцы. Не думаю, чтобы во всем Шанхае нашлось и с полдюжины белых слуг. Европейцы здесь все джентльмены да леди, а китайцы – слуги и подчиненные, которые своей преданностью, добросовестностью, усердием, трудолюбием и скромностью действительно облегчают жизнь европейцев. Домашним хозяйством белые вовсе не занимаются; все в доме, от покупки провизии до уборки комнат и чистки сапогов, исполняется китайцами; экономы, горничные, кухарки, лакеи, кучеры – все китайцы. У европейцев вследствие этого пропасть свободного времени, которое они и убивают самым приятным образом. Даже в больших европейских городах навряд ли найдется большее число клубов, кружков, обществ и увеселительных зрелищ всякого рода; всю зиму и весну здешнее общество вращается в каком-то беспрерывном вихре удовольствий. Шанхай, пожалуй, даже чересчур богат удовольствиями, и лучше бы молодым джентльменам откладывать известные суммы из получаемых ими, отнюдь не чрезмерных по нынешним временам, доходов, вместо того, чтобы тратить их на великолепные экипажи, лошадей, клубы и охоты.

Во главе европейского общества стоят члены консульств и чиновники европейских государств, так как, само собой разумеется, шанхайские европейцы не подсудны китайским законам, а подлежат особому смешанному европейскому суду. Английское, германское и французское консульства занимают настоящие дворцы, и главы консульств представительствуют здесь от имени своих стран с большим тактом и умом. Английский и французский генеральные консулы стоят вместе с тем во главе городской администрации Шанхая. Англия и Франция получили несколько десятков лет тому назад концессии на том участке земли, на котором выстроился европейский Шанхай. Соединенные Штаты также получили концессию, но американцы давно уже примкнули к англичанам и не имеют своих отдельных представителей в Шанхае, как англичане и французы. Географической границей между английской и французской концессиями служит небольшой канал, национально-общественного же разграничения между ними давно нет. Многие французские колонисты, утомленные диктаторской придирчивостью своих консулов, перешли в английскую концессию, мелкие английские купцы во французскую, и все европейцы вообще составляют в Шанхае одну дружную семью; о расовой ненависти и национальной вражде нет и помину. Существуют, правда, отдельные клубы – французский, английский, немецкий, но разные музыкальные вечера, торжественные собрания и празднества объединяют все шанхайское общество без различия национальностей. Вскоре по моем прибытии в Шанхай, на великолепном ипподроме рядом с Бабблинг-Вей-роад, состоялись большие скачки, на которых присутствовал весь Шанхай. Несколько дней спустя, Sociètè dramatique française устроило в прелестном маленьком театре восхитительный любительский спектакль, на который были приглашены и англичане, и немцы. Последние же, в отплату за английский праздник Св. Георга и французский спектакль, устроили через несколько дней вечер в честь одной приезжей знаменитой артистки, и большие залы немецкого клуба «Конкордия» собрали столь же многочисленное блестящее интернациональное общество; шампанское лилось рекой. То же самое наблюдается на охотах, концертах, состязаниях в лаун-теннис и лодочных гонках.

И хорошо, что европейцы живут здесь так дружно, – Шанхай лишен всякой национальной государственной организации, и неизвестно даже, кому, в сущности, принадлежит. Таможня здесь китайская, в городском управлении заседают англичане и французы, а почта у каждой нации своя, со своими чиновниками и почтовыми марками. Есть почта французская, английская, немецкая, японская, китайская, а для местных нужд существует еще особая шанхайская. Китайцы держат в Шанхае собственное войско, и вблизи города находится большой, превосходный китайский арсенал. Полиция в европейской части по большой части также китайская, но подчинена городскому управлению, а с китайской администрацией не имеет никакого дела. Кроме трехсот полицейских китайцев, городское управление содержит еще полсотни европейцев и полсотни индусов. Эта смешанная полиция поддерживает в Шанхае образцовый порядок, в случае же серьезных беспорядков или мятежа, как, например, случилось четверть века тому назад, жители Шанхая выставляют собственное войско. Состоит оно из трех европейских добровольческих отрядов, а именно: одного эскадрона кавалерии, одной полевой батареи и трех рот пехоты; все эти отряды составляются из шанхайских граждан. Разные телеграфные компании поддерживают связь Шанхая с внешним миром, и коммерческие люди ежедневно читают за завтраком в превосходно редактируемых английских газетах телеграммы из Лондона, Парижа, Берлина, Нью-Йорка и проч. В Шанхае выходят четыре английские ежедневные газеты, из которых лучшая «North-China Daily News» («Северо-китайские ежедневные известия»), затем несколько еженедельных журналов; между ними заслуживает похвалы немецкий «Osyasiatische Lloyd».

Говорите после этого, что Шанхай не европейский город! Европейский в истинном смысле слова. Китайцы в количестве четверти миллиона душ живут сами по себе и, если не считать слуг-китайцев, совсем не смешиваются с европейцами. И не диво ли, что европейцы столь различных рас, национальностей, общественного положения и призвания могли создать такой большой, прекрасный город и жить в нем так согласно? Меня, верно, спросят, сколько же собственно в Шанхае жителей европейцев? Ответ на этот вопрос, пожалуй, покажется удивительнее всего. В Шанхае жителей-европейцев не больше и не меньше, чем обитателей в больших солдатских казармах в каком-нибудь из наших европейских столичных городов – шесть тысяч. Сильнее всего представлена английская нация, а к ней приближается не только по численности, но и по влиятельности, зажиточности, торговым оборотам и общественному положению, немецкая.

В общественном отношении Шанхай развивается не по дням, а по часам. Город, и китайский и европейский, видимо, увеличивается. В десятилетие с 1870 г. по 1880 г. число европейцев убыло, в следующее пятилетие увеличилось наполовину, с тех пор увеличилось еще вдвое, и теперь составляет, как сказано, шесть тысяч душ. Из них свыше 2000 англичан, 450 немцев, 380 американцев и только 300 французов, затем 800 так называемых португальцев – большею частью мулатов из Макао. В гавани перебывает за год до 6000 кораблей вместимостью в восемь миллионов тонн, а ежегодный торговый оборот Шанхая достигает тысячи миллионов марок.

Промышленность в Шанхае также быстро развивается со времени Симоносекского договора, главным образом, потому, что у китайцев вырвано согласие на свободный ввоз машин в открытые торговые порты. В одном 1896 г. в Шанхае возникли двадцать четыре новые фабрики для сученья органсины, или шелковой основы, причем участниками предприятий являются и многие капиталисты-катайцы. Открытие постоянного водного сообщения по верхнему Янцзы-цзяну, связывающему Шанхай с внутренними провинциями, обеспечивает Шанхаю блестящее развитие, которое может быть прервано лишь на время войной или мятежами.