В первые же дни моего пребывание в Кантоне я познакомился с одним из богатейших и знатнейших коммерсантов китайского миллионного города и посетил его состоящее из десятков зал и разных помещений жилище. Едва успел я затем вернуться в свой отель на Шань-мяне, как ко мне явился длиннокосый посланец с большим листом красной бумаги, покрытым китайскими иероглифами. Мой переводчик прочел мне их и перевел: «Скромный праздник ожидает света твоей милости в шестой день мая. Приветы от Т.Т.».

Итак, это было приглашение на обед, чего мне так хотелось. Только час обеда не был обозначен. Переводчик объяснил, однако, что об этом будет мне дано знать позже. Утром шестого мая, в самом деле, ко мне опять явился слуга со второй красной карточкой, на которой было написано, что обед состоится в семь часов вечера.

За полчаса до назначенного времени, когда я уже готовился сесть в паланкин, снова явился посланник от моего амфитриона, чтобы проводить меня. У самого входа в жилище, обнесенное высокой серой кирпичной стеной, меня встретил сам хозяин и отдал мне низкий поклон, приложив руки ко лбу. Он был в длинном таларе из плотного шелка, а длиннокосую голову его прикрывала щитообразная татарская шапочка с длинной красной шелковой кисточкой. В приемной комнате, убранной великолепными резными украшениями из черного дерева, фонариками и вазами с искусственными цветами, находилось несколько гостей-китайцев и молодой англичанин, приехавший в Кантон на одном пароходе со мной. Мы были представлены всем гостям, и последние поспешили обратиться к нам с обычным вопросом – каков наш почтенный возраст. Меня как сорокалетнего человека приветствовали при этом более низким поклоном, нежели молодого англичанина. Разумеется, и нам в свою очередь надо было осведомиться о почтенном возрасте китайцев. Молодой англичанин мой, мистер Кларк, был поражен, услыхав, что хозяину нашему шестьдесят, и на вопрос о причине его удивления, высказал, что хозяин показался ему гораздо моложе. На лицах всех китайцев отразилось смущение. Эта европейская вежливость оказалась здесь некстати. Кларк сделал бы лучше, если бы сказал, что принял хозяина за восьмидесятилетнего старца. В то время как в странах, более близких нам, европейцам, в обычае – особенно у дам – убавлять себе года, китайцы предпочитают казаться старше.

Семь часов. Мы уже прощались с надеждой увидеть среди нас дам, как вдруг из соседнего помещение вышли, семеня ножками, шесть в высшей степени нарядных дамочек; ножки у них были не длиннее моего указательного пальца; гладко зачесанные, напомаженные и глянцевитые волоса были украшены нитями жемчуга и бабочками, лица набелены, а губы ярко накрашены. При появлении этих маленьких очаровательных созданий все лица мгновенно прояснились. За дамами вошло столько же девушек, еще моложе и в более простых одеяниях. Девушки остались у дверей; каждая держала в руках кальян и тлеющий фитиль; это были служанки дам.

Выражение «дамы» здесь, впрочем, будет не совсем точным. Жены китайцев никогда не присутствуют за обедом при посторонних мужчинах – китайцах или европейцах, все равно. Но так как сами китайцы любят приятную беседу на таких пирушках, то приглашают, вместо своих жен, певичек из того класса женщин, которые, по нашим понятиям, не заслуживают название дам. Нельзя, однако, сказать, чтобы в туалете или в обращении присутствующих китаянок было что-либо вызывающее, вольное. Отнюдь нет. Их длинные голубые шелковые одеяния, богато украшенные драгоценными вышивками, окутывали их от шеи до самых щиколоток. Да ни одна, самая последняя из этих женщин-«цветков», никогда не позволила бы себе и половину той нескромности в туалете, какой щеголяют наши дамы из общества. Вообще все шесть «цветков» нашей трапезы вели себя вполне прилично и скромно и когда хозяин пригласил нас в столовую, засеменили за нами, мужчинами. В Китае сочли бы сумасшедшим или нахалом того, кто вздумал бы предложить даме руку, чтобы отвести ее к столу.

Китайская чайная чашка

Столовая оказалась просторным, высоким помещением. Одна из стен вся была резная из черного дерева, с большими круглыми отверстиями, сквозь которые виднелись прекрасный сад и пруд, покрытый лотосами. Обеденный стол стоял ближе к противоположной стене и имел выгнутую форму. Сиденья огибали лишь одну его сторону, причем внутренняя сторона оставалась свободной. За китайскими обедами часто даются представления фокусников, певиц, музыкантов и пр., и при обычном порядке рассаживанья гостей вокруг стола им не видно было бы представление. С потолка комнаты спускались на шелковых шнурах большие разноцветные фонари; стены были увешаны полосами бумаги с разными надписями-изречениями, а вокруг всей комнаты стояли по стенам маленькие столики черного дерева с такими же украшенными резьбой стульями по обе стороны. На одном из столиков стояла жаровня для подогреванья водки; другой стол, побольше, был весь уставлен закусками в чашечках, мисочках и на блюдечках.

Забавно было смотреть, с какими церемониями и поклонами занимали гости свои места. Мне хозяин немедленно указал почетное место по левую руку от себя, но вежливость требовала подождать, пока хозяин сам займет место, последний же все упрашивал садиться гостей, таким образом прошло несколько минут прежде, чем эти поклоны и упрашиванья окончились. По левую руку от меня села одна из дамочек, которая все время хихикала и обменивалась со своими подругами замечаньями – вероятно, насчет нас, иностранцев. Стол ломился под тяжестью украшенных цветами блюд с утками, ветчиной, зеленью и фруктами. Чудные цветочные вазы, блюда, маленькие чайные и водочные чашечки, поставленные перед каждым гостем, были из тончайшего фарфора. К ужасу своему, я заметил, что возле моей тарелки не было ни ножа, ни вилки, а лежали лишь палочки, служащие китайцам при еде. Китайцы, как и японцы, пользуются за столом, вместо наших ножей и вилок, двумя палочками, около двадцати сантиметров длиною, похожими на вязальные спицы наших дам. Обыкновенно они бывают деревянные, перед нами же лежали палочки из слоновой кости с серебряными головками, богато украшенными чеканкой. Но к чему мне была вся эта роскошь, если я не умел с ними обращаться? Китайцы берут обе палочки одной рукой таким образом, что средний палец приходится между ними, и так ловко действуют ими, что могут брать рис по зернышку. Китайцы ели своими палочками уже тысячи лет тому назад, тогда как наши предки еще в семнадцатом столетии ели пальцами и не знали даже тарелок. Как тут не вспомнить знаменитое наставление императрицы Марии Терезии своим офицерам: не есть за придворным столом пальцами и не утирать носов рукавами мундира? И все-таки я на этот раз упрекал про себя китайцев за то, что они до сих пор не додумались до вилок. Ну как я стану теперь есть все эти вкусные вещи? Иль и мне, как Людовику XIII французскому, прибегнуть к пальцам? Ответ на эти вопросы дал мне сам хозяин. Он взял в руки свою маленькую фарфоровую чашечку с теплою рисовою водкой «самсу» (т. е. трижды вареная) и сказал, что устроил этот пир, согласно моему желанию, чтобы дать мне случай познакомиться с китайской кухней. К ней же относятся и палочки, и он надеется, что я еще не раз буду пользоваться ими в его доме. После этого он опорожнил свою чашечку и, обратясь с поклоном ко мне, опрокинул ее себе на ладонь. Таким же образом показали мне и остальные гости, что их чашечки пусты, и мне, разумеется, оставалось только последовать их примеру. Вкусом водка напоминала тепловатый, крепкий херес.

В мужском обществе

Рядом с самой крохотной тарелочкой лежала, к счастью, еще ложка из фарфора с серебром, формой похожая на небольшую поварешку. Вместо салфеток перед гостями лежали отпечатанные в несколько красок листочки бумаги, известные, благодаря японцам, и у нас в Европе, только поменьше, так как назначение их было несколько иное: они служили для обтиранья палочек, которые не менялись во время всего обеда. Грязные бумажки попросту бросались под стол. Кроме того перед каждым гостем стояла серебряная мисочка с пряностями и другая, из прекрасного голубого фарфора, с соей; редкий обед обходится у китайцев без этой приправы.

Я было опасался, что отличные окорока и утки, так заманчиво красовавшиеся на столе, и составят весь обед; опасался потому, что у меня не было ножа, чем резать их. Но скоро я был выведен из заблуждения: слуги стали приносить из кухни каждому гостю отдельные фарфоровые мисочки с мелко нарезанным мясом. Какого оно было сорта, я не мог догадаться из-за густого разноцветного соуса, в котором кусочки плавали. Напрасно старался я, к величайшей потехе дамочек, выловить с помощью моей пары палочек хоть один кусочек. Наконец хозяин сжалился надо мной, выловил своими палочками кусочек из своей мисочки и положил мне прямо в рот. Сделал он это не только из желания помочь мне, но и потому, что у китайцев это считается особым знаком внимания. Нельзя сказать, чтобы такой способ угощения был особенно аппетитным, но «с волками жить, по волчьи выть»! Мясо оказалось сладковатым, жирным и до того противным на вкус, что я с удовольствием выплюнул бы почетный кусок. Но не мог же я оскорбить радушного хозяина! Пришлось проглотить. И хоть бы водой запить! С тоской глядел я на груды чудесных апельсинов и других фруктов. Я был голоден как волк, и все-таки не мог принудить себя проглотить второй такой же кусок. Быть может, следующее блюдо будет получше? Но опять кусочки мяса, опять соус, да еще так обильно приправленный чесноком, что я удовольствовался первым ловко схваченным кусочком. Я и полагал отделаться от этого второго блюда тем, что буду безуспешно шарить в нем своими палочками. Да, если б не было у меня моей милой соседки! Она, хихикая, следила за моими попытками, затем сжалилась надо мной, хотя я вовсе не просил ее жалеть меня, взяла кусочек из своей миски и сунула мне в рот. И таким образом меня кормили во время всего обеда то справа, то слева; наполовину опорожненная чашечка с водкой при перемене блюд убиралась и заменялась полной. Теперь только я заметил, как это делалось. На отдельном столике стояли на жаровне два сосуда с водкой. Наполовину опорожненные чашечки убирались с нашего стола при каждой новой перемене блюд и остаток водки выливался из них в один из сосудов, вслед за чем чашечка наполнялась вновь из другого сосуда. Когда же последний был опорожнен, виночерпий принялся наливать из первого сосуда, в который сливались остатки, успевшие за это время снова разогреться.

Семья моего хозяина в Кантоне

Девять часов. Блюда продолжали сменяться одно за другим; было, кажется, уже двенадцать или четырнадцать перемен, а обеду все конца не предвиделось. История становилась довольно скучной. Мой сосед справа с вежливыми поклонами совал мне в рот все новые и новые куски, соседка слева весело хихикала и пила со мной. Другие гости выражали свою полную удовлетворенность лакомыми блюдами на таком языке, для понимания которого не нужно знание китайской грамматики. Эти громкие, откровенные природные звуки исходили у них точно из самой глубины души. Да иначе и быть не могло после принятия такого количества лука, чеснока, разных масел, жира, кореньев, соусов, мяса, рыбы и горячей водки. Моя красавица занимала меня разговором. Она задавала мне самые удивительные вопросы, которые ее сосед слева, мой переводчик, передавал мне на ломаном английском языке. Я старался больше отвечать кивками головы и разными жестами, чтобы не смущать моего переводчика английским разговором; стоило мне начать говорить с ним, все дамочки громко хохотали и во все горло кричали: «Уез, уез!» Кларк тем временем, прикрываясь носовым платком, незаметно опоражнивал рот от сунутых туда кусочков. Весь его обед очутился, должно быть, таким образом под столом.

Жара, odeur chinois[5], наполнявший комнату, запах горячей водки, кушаний сделали для нас, европейцев, пребывание в комнате положительно нестерпимым, и мы стали взаимно подбодрять друг друга знаками – выйти из-за стола на несколько минут. Хозяин, видно, понял эти знаки, потому что сам встал и с поклоном сказал мне несколько слов, после которых встали и все остальные гости. Наконец! У нас словно камень свалился с сердца, так мы вскочили, полагая, что отделались совсем. Но переводчик мой церемониально подошел ко мне и заявил, что хозяин пожелал доставить нам случай послушать этих молодых дам, лучших певиц в Кантоне, и выкурить трубочку-другую табаку, после чего можно будет продолжать обед. О, ужас! Итак, нам опять предстояло иметь дело со всем этим чесноком, луком, маслом и жиром! Мы перешли в соседнее помещение, где служанки дамочек подали нам кальяны, а длиннокосые слуги поставили перед каждым из нас по маленькой чайной чашечке без ручки; вдобавок, словно в подтверждение того, что в Китае все шиворот-навыворот, не чашечка стояла на блюдечке, а блюдечко прикрывало чашечку. Слуги приподняли блюдечки, бросили в чашечки по щепотке сереньких чайных листочков, обдали кипятком и опять прикрыли блюдечками. Гости брали чашечку в руки, слегка отодвинув блюдечко в сторону и, придерживая его пальцем, выпивали в образовавшуюся щелочку весь чай одним духом. Блюдечко удерживало чайные листочки в чашке. Ни сливок, ни сахару к чаю в Китае не полагается, да в них нет и надобности при превосходном качестве самого чая.

Домашний концерт

После того как певицы пропели под аккомпанемент гитары свои монотонные модуляции из мажорного тона в минорный, явился фокусник, который проделал перед нами ряд поистине изумительных фокусов. Мы очень были рады этой перемене, – нам стало уже невмочь треньканье гитары. Охотно простились бы мы после представления фокусника и с самим хозяином, чтобы спастись от продолжения обеда, но хозяин сообщил нам через переводчика, что как раз заказал для второй части обеда китайские деликатесы – ласточкины гнезда и плавники акулы. Пришлось опять последовать за длиннокосым обществом в столовую. Было десять часов, и до одиннадцати нас все обносили блюдами самых различных сортов; в числе их фигурировали и утиные языки, и свиные головы, и раки в чесноке с сахаром, и маленькие рыбки с маринованными сосновыми шишками, и поджаренные луковицы лилий, и рыбьи мозги с грибками и пр. Когда у моего переводчика не хватало запаса английских слов для объяснения всех этих блюд, он рисовал мне упомянутые предметы на бумажной салфеточке. Безвкусное блюдо, с виду похожее на суп à la tortue из телячьей головки, оказалось знаменитым супом из ласточкиных гнезд. Следующим блюдом явился поданный в маленьких блюдцах черноватый студень с застывшими в нем красноватыми яичными желтками; студень этот, однако, так сильно отзывался сернистым водородом, что я немедленно вынул изо рта подцепленный мной на палочки кусочек. Сосед мой удивленно поднял брови, а переводчик скорчил важную мину, говоря: «vely good; that vely old egg» (очень хорошо, очень старые яйца). Пишу «vely», а не «vеrу», так как китайцы не произносят «р», заменяя этот звук звуком «л». Очень старые яйца! Я узнал потом способ приготовления этих яиц из китайской поваренной книги. Пожалуй, рецепт этот может пригодиться нашим поварихам; вот он: из древесной золы, извести, соли, воды и разных ароматических трав изготовляется густая каша, в которую кладут свежие яйца и держат их в ней герметически закупоренными в течение сорока дней. Тогда яйца считаются уже годными для употребления в пищу, но вообще, чем дольше их держать так, тем лучше они становятся по китайским вкусам, все равно как наши вина. Яйцо, выдержанное в течение нескольких лет, считается наивысшим лакомством. Такими-то яйцами нас и угостили!

Впрочем, и все на свете ведь дело вкуса. Я спросил у переводчика, что такое сказал наш хозяин по поводу того, что я не оценил предложенного мне лакомства. Оказалось, что хозяин слыхал об употреблении европейцами в пищу сыра, изготовленного из коровьего, ослиного и овечьего молока; слыхал также, что европейцы дают сыру вылежаться, пока он покроется плесенью и протухнет еще хуже этих яиц; как же тогда объяснить, что мы брезгуем старыми яйцами? Что мне было отвечать ему на это?

После нескольких супов, приправленных благовонным маслом и лапшой, подано было блюдо, на вид из тонких мягких хрящей, оказавшихся довольно вкусными. Это и были знаменитые плавники акул; в пищу идет не мясо их, а лишь сваренные до мягкости хрящи. В промежутках между переменами блюд гости, все еще не успевшие, должно быть, заморить червячка, грызли сушеные семечки дыни, которые стояли перед каждым в маленьких блюдцах. Дынные семечки играли здесь роль жареного с солью миндаля, который грызется за обедами у нас. К счастью, на этот раз мы обошлись без блюда, составляющего вообще, по свидетельству путешественников по Китаю, принадлежность каждого парадного обеда, – без рыбы, зажаренной в касторовом масле. Четыре года спустя меня угостили в Цзи-хо, на южной границе Печжи-ли, на Хуанхэ, пирожными на касторовом масле.

И на этом обеде оправдалась поговорка «конец венчает дело». Обед закончился блюдом горячего вареного риса, который показался нам превкусным. Было уже 11 часов, и мы распростились, обменявшись с хозяином и прочими гостями сердечными «чжин-чжин» (хвала, хвала)! Вернувшись в отель, мы угостили себя еще бутылкой пива и куском рокфора, сыра, который так бракуют китайцы. Иные страны, иные вкусы!

Как я убедился впоследствии, побывав и в других городах, все парадные обеды, даже у высших сановников государства в Пекине, бывают похожи на только что описанный. Если же китаец обедает один со своей семьей или в обществе коротких друзей, обед его, разумеется, бывает гораздо проще. Даже в Восточной Азии едва ли найдется народ, который был бы в этом отношении умереннее и проще китайцев. Лишь зажиточные купцы и мандарины позволяют себе иногда роскошь задавать пиры, на которых подается зараз столько блюд, сколько обыкновенно хватает на целый месяц.