Как и в мусульманских странах, в Китае не приходится долго искать начальной школы; она еще издали дает о себе знать неистовым шумом и гамом. Просто удивительно, какой крик и шум могут поднять эти маленькие, наголо выбритые пострелята шести-восьмилетнего возраста! Обыкновенно их в школе не больше двадцати-тридцати человек, но можно подумать, что их, по крайней мере, вдесятеро больше, такие здоровые у них легкие. С раннего утра до заката солнечного дерут они глотки беспрестанно, день за днем, месяц за месяцем; ни воскресного отдыха, ни каникул, этого золотого времени для европейских школьников, в Китае не знают. Школьные занятия начинаются вместе с новым годом и незадолго до наступления следующего нового года курс заканчивается, чтобы возобновиться опять по окончании празднеств. Так продолжается три, шесть, десять лет – сообразно со степенью учености, до которой желают довести своих детищ родители. Учат вообще одних мальчиков; девочек в школы не отдают; они принадлежат семье, дому, а не жизни, и редко можно встретить китаянку, умеющую бегло читать или писать.

Во время своих прогулок по Кантону я желал ознакомиться и с первоначальными школами для детей, но появление иностранца, пожалуй, слишком смутило бы как учителя, так и учеников. Я поэтому стал искать случая понаблюдать за ними незаметно. Напротив одной из многих каменных, многоэтажных башен – ссудных касс, которые там и сям вздымаются над морем остальных строений двухмиллионного города, я заприметил маленький домик. Нижний этаж занимал сам хозяин-столяр, день-деньской мастеривший ящики и сундуки, а верхний он отдавал внаймы одному вольному учителю, у которого обучалось до двух десятков косоглазых китайчат. Мой переводчик выхлопотал для меня у хозяина ломбарда позволение провести одно утро в первом этаже его крепкой башни. Я закрыл тяжелые ставни окна, приходившегося как раз напротив школы, и стал наблюдать в дырочку. Школьное помещение находилось от меня в расстоянии какого-нибудь метра, и мне отлично было видно все.

Учитель, старик, носил на носу очки невероятной величины, но, читая, глядел поверх них. И все учителя, каких я видел в других городах, носили очки – не из-за слабости зрения, а в знак своей учености и ради пущей важности. Рядом с учителем стоял столик, на котором лежала длинная, тонкая бамбуковая трость. Назначение ее не требует пояснений; с ней знакомы и ученики европейских школ. В одном углу у задней стены стояла в метр высоты от полу деревянная доска, покрытая китайскими иероглифами. Переводчик объяснил мне, что на доске была написана похвала Конфуцию. В другом углу я заметил намалеванную на бумаге страшную рожу – изображение бога мудрости. Как перед доской, так и перед рожей стояли горшочки с песком, в который были воткнуты курящиеся свечки. Остальная обстановка помещения заключалась в десятках двух столиков и стульев для учеников. Сами ученики, выстроившись перед учителем длинными рядами, громко выкрикивали за ним фразы, которые он вычитывал из маленькой книжечки. При этом они махали руками и перепрыгивали с ноги на ногу, так что длинные косички болтались у них на затылках, словно маятники. В одной руке каждый держал маленькую красную полоску бумаги, покрытую письменами, в которую иногда и заглядывал. Время от времени вся длиннокосая ватага возвращалась на свои места, вероятно, чтобы выучить наизусть только что слышанное от учителя. В сидячем положении детям уже не так удобно было дрыгать ногами и махать руками, зато они вознаграждали себя, тряся головой, раскачиваясь туловищем и во все горло выкрикивая заучиваемое. Все это не мешало учителю в очках погружаться в дремоту. Сначала он как будто всецело погружался в лежавшую у него на коленях книжонку, затем начинал кивать головой, как китайский фарфоровый болванчик, и наконец крепко засыпал, несмотря на весь крик и гам вокруг. Но вот среди урока вошел какой-то запоздавший ученик, и остальные приветствовали его такими оглушительными криками, что учитель проснулся. Гневно глядел он на опоздавшего, который робко приблизился к изображению бога мудрости и сделал перед ним земной поклон, затем проделал то же самое перед доской Конфуция и, наконец, перед самим учителем. Последний, однако, оказал ему самый немилостивый прием: схватил за шиворот, положил поперек своих колен и отдул бамбуковой тростью безо всякой пощады. Остальные ученики не смели поднять глаз. Выучив урок, каждый подходил к учителю, подавал ему красную бумажку и отрапортовал содержание, причем повертывался не лицом к учителю, а спиной. У китайцев все шиворот навыворот!

Деревенские ребятишки у дороги

Последний урок был письменный. Перед каждым учеником на столике лежали тетрадочки из прозрачной бумаги, волосяная кисточка с бамбуковой ручкой и стояло блюдечко с тушью. Учитель раздал прописи, ученики подложили их под последний листочек в тетрадке (китайцы не только пишут вертикально, сверху вниз, но и начинают с последней страницы, а не с первой) и принялись обводить тушью контуры знаков-слов, просвечивавшие сквозь прозрачную бумагу. При этом они очень ловко держали все время руки на весу, не кладя локтей на стол. Исписав одну страницу, дети принимались за другую, а учитель все время переходил от одного столика к другому, объясняя порядок черточек и значков. Каждый из бесчисленного множества знаков-слов китайского языка состоит из нескольких отдельных черточек и значков, числом до тридцати и более, и неправильное начертание хотя бы единого из последних может изменить смысл всего знака. Точно так же не все равно, откуда начать выводить знак – сверху, снизу или с середины. Стоит начать неправильно, и начертание всего знака осложняется, точно так же, как осложнилось бы для нас начертание какого-нибудь слова, если бы мы начали его с буквы, находящейся в середине или в конце. Около десяти часов утра ученье было прервано на час. Мальчуганы собрали свои пожитки и разошлись по домам чинно, серьезно, а не с веселым шумом и гамом, как наши школьники. Опять шиворот навыворот!

Школьное помещение опустело, и проводник мой повел меня туда. Столы и сиденья не были запачканы, исцарапаны, изрезаны, как в наших школах, но поражали опрятностью и порядком. На столе учителя лежала книжка, из которой он черпал свою мудрость: ту же самую книжку я видел затем во всех школах в Шанхае, в Нанкине, во всех китайских городах. В течение тысячелетия неизменно переходит она из поколения в поколение в качестве первоисточника всей китайской премудрости; автор ее был современником Карла Великого. Я взял книжку в руки с некоторым благоговением. В китайском письменном языке, как известно, нет букв, но каждое слово, каждое понятие выражается особым знаком. И просто нельзя надивиться, что тысячи миллионов китайских школьников, обучавшихся с девятого столетия по этой книжке, начинали прямо с философского учение Конфуция вместо азбуки. Первая фраза в этом учебнике, называемом Сянцзы-цзян, читалась так:

Чжэнь чжи цзу, син бу шань

Син сянь цзинь, си сян етэн.

Изображено это было странными иероглифами, начертание которых напоминало ход шахматного коня; каждый иероглиф состоял из разных точек и черточек, толстых и тонких, клинообразных и выгнутых, квадратиков, треугольников, в которых и не разобраться было. Переводчик сообщал мне смысл знаков, даже не глядя на них; как и все китайцы от императора до последнего ремесленника, и он выучил в детстве наизусть всю эту азбуку китайской грамоты. Смысл иероглифов сводился к следующему:

Как китайцы пишут и растирают тушь

Люди от рожденья по природе своей хороши,

В практической же жизни они сильно рознятся друг от друга.

Затем следовали ученые глубокомысленные рассуждения о необходимости детского воспитания и о способах успешного его ведения и, наконец, некоторые основные поучения. Например:

Существуют три основные силы – небо, земля, человек.

Существуют три источника света – солнце, месяц и звезды.

Существуют три рода уз: между государем и чиновниками – справедливость, между сыном и отцом – любовь, между мужем и женою – согласие.

Человечность, справедливость, приличие, мудрость, истина; этих пяти главных добродетелей надо держаться.

Рис, просо, стручковые плоды, пшеница, рожь и ячмень – вот шесть жизненных продуктов, которыми люди питаются.

Обоюдная любовь между сыном и отцом, согласие между мужем и женою.

Со стороны старшего брата доброта, со стороны младшего уважение; чинопочитание между старшими и младшими, дружба между товарищами, со стороны государя снисхождение, со стороны министра верность.

Вот обязанности всех людей.

Вот каковы изречения, которые всем китайским мальчикам приходится зубрить наизусть, не понимая из них не единого слова, так как написаны они на древнем китайском языке, который разбился теперь на многие наречия, различающиеся между собой настолько же, насколько немецкий язык отличается от латинского. Словом, обучение грамоте ведется у китайцев так, как если бы обучение наших детей, не знающих еще грамоты, велось по одному из латинских классиков, например Цицерону, причем ребенка, не умеющего даже различать букв, заставили бы прежде всего твердить: «Homo sum; humani nihil a me alienum puto» и т. д., лишь объяснив ему, как выговариваются отдельные слова. Правда, подобным образом поступал английский поэт Мильтон, заставлявший своих дочерей читать себе вслух по-латыни, хотя они не понимали ни единого латинского слова. Но они хоть знали буквы и умели составлять из них слова, китайские же дети должны знать и произносить слова по общему виду знака, не имея никакого понятия о смысле и значении составных его элементов. Что за мученье было бы для европейского наборщика, никогда не видавшего ни единого китайского знака, если бы ему поручили набрать китайскую книгу. И все-таки его можно было бы считать счастливцем в сравнении с юными сынами Срединного царства, которые, кроме того, обязаны еще знать и произношение каждого из этих тысяч знаков.

Тысячи знаков! Дело ведь не кончается книгой Сянцзы-цзян. За этим первым учебником следует второй, подобного же содержания, с новыми тысячами знаков, из которых нет двух одинакового произношения или значения. Эта вторая книга составлена в 502 г. по Р. X., т. е. во времена перехода лангобардов через Альпы. Когда же китайчата одолеют и ее, наступает очередь «четырехкнижия» и «пятикнижия», содержащих величайшие сокровища китайской литературы.

Китайская азбука

Третий том пяти классиков Лунь-юй заключает важнейшие изречения Конфуция и между прочим столь известную в Германии поговорку: «Не делай другому того, чего не хочешь себе самому».

В этих так называемых Девяти священных книгах заключается 4601 различных значков-слов, состоящих в свою очередь, как уже упомянуто, из множества мелких значков – числом до тридцати и более. Всего в китайском письменном языке насчитывается около 200 000 различных значков-слов, из которых, однако, большая часть устарелых. Большой словарь Кан-си заключает 44 449 наиболее употребительных из них.

Только после того, как китайский мальчик выучил наизусть эти книги одну за другой, учитель объясняет ему смысл выученного, причем сам пользуется комментариями, Чу-фу-цзя, составленными во времена крестовых походов. Вот альфа и омега знаний, сообщаемых в Китае подрастающему поколению. Математика, географии, история, религия, собственный разговорный язык и какие бы то ни было прикладные науки безусловно исключены из китайской воспитательно-образовательной программы, и даже люди, считающиеся у китайцев за величайших ученых, часто не имеют ни малейшего представления о материках, не говоря уже об отдельных странах. Все, что находится за пределами Поднебесной империи, считается областью варваров, и только тем из мандаринов, которые живут в открытых для европейцев торговых гаванях, известно если не местоположение, то хоть значение Германии, Англии и России. В отношении всех самых обыкновенных предметов знания, которые знают как свои пять пальцев, наши школьники самых младших классов, в Китае царит полнейшее невежество, каким наши школьники отличаются, например, по части конфуцианской мудрости. Китай не знает государственного обучения, никаких государственных или городских школ, принудительного обучения, курсов, дипломов, каникул и экзаменов, исключая государственные конкурсные экзамены на звание чиновника. Но в каждом городе, в каждой деревне есть известное число частных школ; содержатся они, по большей части, провалившимися на государственном экзамене кандидатами в чиновники. Они получают с учеников от двух до пяти таэлей в год (около 6—15 марок) с каждого, что дает им, при наличности двадцати-сорока учеников, от ста до полутораста таэлей годового дохода, а часто и меньше. Словом, и в Китае положение школьного учителя незавидно, как и в более близких к нам странах. В больших городах часто случается, что более зажиточные родители, живущие на одной улице или в одном квартале, в складчину нанимают своим детям домашнего учителя; случается, что это делает и отдельное богатое семейство, целый ремесленный цех, купеческая гильдия, которые и отводят для учебных занятий помещение в своем цеховом доме или клубе. Распространенная в Китае благотворительность также поддерживает немало школ, но обучение во всех случаях ведется по одной и той же программе. В высших школах, открывшихся за последнее десятилетие в некоторых больших городах, например в Кантоне, Шанхае, Тяньцзине, тоже не водится других учебников; самыми важными предметами считаются там изящный стиль, стихосложение и корреспонденция. Обучение последней сводится, однако, не к искусству легко и ясно выражать свои мысли, но к заучиванью наизусть возможно большого числа стереотипных оборотов и фраз, в которых пишущий всячески унижает себя и свою семью, адресата же возвеличивает елико возможно. Вновь открытые высшие учебные заведения и университеты в Пекине, Тяньцзине и Нанкине также нельзя рассматривать, как таковые, но все же в них обучают кое-чему побольше, нежели в обыкновенных китайских школах: математике, географии, истории и прежде всего новым языкам. Если хотят, чтобы юноша усовершенствовался в арифметике, в разных мастерствах и искусствах, то его, после нескольких лет обучения в одной из вышеописанных школ, отдают в ученье к купцу или промышленнику. Единственным же умственным багажом, с каким он вступает в жизнь из школы, является уменье читать и писать, и то в ограниченных размерах, зависящих от числа лет ученья. Низшие сословия довольствуются тем, что посылают своих сыновей в школу в течение двух, трех лет; рабочие – садовники, лодочники, кули, носильщики тяжестей – не делают и того. Вообще можно утверждать, что около 30 процентов населения умеют по крайней мере подписать свое имя и прочесть простейшие надписи и вывески, от 10 до 20 процентов, глядя по провинции, в состоянии написать простое письмо, и только каких-нибудь 5 процентов кое-что смыслят в языке и литературе. Зато эти люди и пользуются величайшим уважением своих сограждан.

На седьмом году жизни мальчик должен научиться по книге обычаев, или «Обряднику», указаний которого китайцы по возможности придерживаются в течение нескольких веков, главнейшим правилам жизни. С этих пор ему уже не позволят сидеть на одной циновке с родителями или есть с ними за одним столом. На восьмом году он должен научиться услуживать близким и отдавать предпочтение другим перед собой. Десяти лет мальчика посылают в школу или к учителю; там он должен проводить дни и ночи, чтобы научиться писать и считать. В это время он обязан носить самую простую одежду и вести себя прилично, чистосердечно и разумно. Тринадцати лет мальчик приступает к изучению музыки и стихосложения, пятнадцати обучается стрельбе из лука и военному искусству. В двадцать лет юноша готов вступить в жизнь, чтобы научиться еще некоторым правилам общежития и выполнить свои сыновние и братские обязанности. Тридцати лет ему пора жениться и принять на себя заведывание делами. Сорока лет он может вступить на государственную службу и служить верою и правдою правителю страны – если последний мудро исполняет свой долг, в противном же случае – нет. Пятидесяти лет китайский гражданин может достигнуть звания министра, а семидесяти удалиться на покой.

Все эти правила жизни хороши на бумаге, но не так-то точно выполняются на деле. Тем не менее, в общественной жизни китаец, несмотря на свое одностороннее школьное обучение, стоит на высшей ступени, нежели это вообще думают. Благодаря доброму и строгому домашнему воспитанию и собственной наблюдательности, китайцы пропитываются дома практической мудростью, пожалуй, не меньше, чем в школе древними классиками, а самая метода обучения последним замечательно укрепляет в китайцах память. Какие огромные способности дремлют в молодом поколении Китая и ждут только пробуждения, показывают поражающие успехи и быстрое развитие юных китайцев, обучающихся в многочисленных миссионерских школах или в школах, находящихся под руководством европейцев, в открытых торговых гаванях и в восточноазиатских европейских колониях. Я посещал такие школы в Шанхае, Гонконге, Батавии и, главное, в Сингапуре, и везде учителя не могли нахвалиться любознательностью и быстрой сметкой китайских учеников. Особенно богатое поле для таких наблюдений представляет грандиозный, богато обставленный институт Рафля в Сингапуре, где я сам провел несколько дней в различных классах, между сотнями учеников-китайцев. Молодые китайцы, воспитывавшиеся в европейских и американских учебных заведениях, приводили своих учителей в удивление и на испытаниях затыкали за пояс лучших учеников кавказской расы.