Европеец обыкновенно скоро пресыщается созерцанием разных достопримечательностей вроде пагод, кумирен и ворот, так как достопримечательности эти по большей части все похожи одна на другую. Меня, по крайней мере, каждый раз по прибытии в новый, незнакомый еще город, брал страх при одной мысли о предстоящем мне опять осмотре какого-нибудь храма Конфуция, кумирни или пагоды. Действительно интересные сооружения, как императорские дворцы и храмы предков в Пекине, недоступны для иностранцев, а те, которые доступны, как, например, находящиеся в Кантоне, представляют одни печальные развалины.

Куда интереснее всех таких сооружений самое житье-бытье и, главное, промышленность китайцев. Обыкновенно я поручал своему проводнику прежде всего вести меня в самые бойкие улицы, центры деловой и промышленной жизни, если вообще можно назвать эти узкие переулки таким громким именем. Во всяком случае, центром оказывался скорее всего я сам. Еще пока я двигался по улицам, свита моя ограничивалась обыкновенно несколькими десятками любопытных, стоило же мне остановиться, вокруг меня собиралась целая толпа, а, если я заводил с кем-нибудь разговор через переводчика или принимался приторговывать что-нибудь, уличные мальчики подымали такой крик и гам, что привлекали ко мне еще целые толпы из боковых улиц. Первое время этот грязный, оборванный сброд бывал мне в тягость, но потом я привык к нему. В таких случаях мне всегда вспоминался китаец, которого я еще мальчиком видел в Европе. Разве я не так же бегал за ним? Разве не так же дразнили его наши уличные мальчишки, дергая его за косу и всячески потешаясь над ним? Теперь его земляки только отплатили мне за мое прежнее любопытство.

В Кантоне китайцы интересуются европейцами куда меньше. Кантон в течение трехсот лет уже пригляделся к европейцам; европейцы там попадаются гораздо чаще и в большем количестве, нежели в других городах Китая. Поэтому появление их на улицах Кантона не собирает вокруг них больше десятка-другого любопытных, которых не так трудно держать от себя на некотором расстоянии. К тому же Кантон является Парижем или, пожалуй, вернее, Нью-Йорком Китая, как Пекин – его Вашингтоном. Кантон – центр китайской промышленности; сотни тысяч людей заняты здесь выделкой и производством всевозможных предметов и товаров, которые развозятся и разносятся по всей стране на бесчисленных джонках, лодках, ослах и спинах носильщиков. В Кантоне проживают самые искусные ремесленники, богатейшие купцы; здесь и лучшие магазины. Промышленность всех остальных китайских городов, в каких только я побывал на севере и на юге, представляет лишь слабую копию кантонской. Кантон в этом смысле – истинная столица Китая, тогда как все другие города в сравнении с ним не более, как провинциальные.

Чеботарь

Как и во многих городах Европы, каждая отрасль промышленности сосредоточивается в китайских городах в особых кварталах. Вот улица, длиною от одного до двух километров, вся занятая лавками-мастерскими золотых дел мастеров; лавки вообще теснятся так близко одна к другой, что я часто не знал, которой из них принадлежит та или иная витрина. Завернув за угол, я попал бы в квартал веерных мастеров, еще дальше – в квартал мебельщиков и т. д.

Один дом похож на другой. Нижние этажи заняты лавками-мастерскими; передних стен в них нет, ради лучшего доступа в помещение вообще скудного в этих улицах дневного света. В верхних этажах самые жилища. Перед каждым домом болтается множество красных, желтых, золотых и черных вывесок – целый лес вывесок, застилающий вид и свет, погружающий улицы в вечный полумрак, в котором проблескивают золотом и яркими красками эти самые вывески. Можно себе представить, что получилось бы, если бы в каком-нибудь большом европейском городе все вывески, прикрепленные горизонтально по стенам домов, оказались бы повешенными вдоль, на палках и шестах, и болтались бы по воздуху? В этих улицах вечная сутолока, шум и гам; десятки тысяч безбородых, длиннокосых, полуголых фигур лезут из кожи в погоне за работой, в борьбе за существование. Направо и налево в маленьких, полутемных сводчатых помещениях беспрерывно раздается с самого раннего утра до позднего вечера стук молотка, визг пилы, удары топора, свист рубанка и пр. Везде работают так усердно, словно торопятся окончить самый спешный заказ, который должен быть готов в тот же день. Какое трудолюбие! Какая неутомимость в работе и в творчестве!

В этих ремесленных кварталах Кантона я никогда не видал людей праздными или отдыхающими – за исключением тех случаев, когда они лежали неподвижными, холодными трупами под белым полотном в той же мастерской-лавке, где провели в работе всю жизнь. А в окружающих лавках продолжалась та же кипучая деятельность, хотя ни один из работников не знал, не будет ли данная работа последнею в его жизни, не отмечен ли уже он коварной смертью как ближайшая жертва. Зрелище этого усердного, кипучего труда заставляло меня забывать об ужасных условиях времени, вынуждающих меня ходить по этим улицам, держа во рту кусочек камфары и прикрыв нос платком, пропитанным камфорным спиртом. Я был единственным гуляющим, единственным праздношатающимся среди всех этих десятков тысяч трудящихся людей, и меня самого тянуло сесть за работу вместе с ними. Рассматривая теперь десятки вещиц, приобретенных мной во время прогулок по Кантону, я так и вижу перед собой этих полуголых, обливающихся потом тружеников, молча, сосредоточенно сидевших на сыром полу, вполне уйдя в свою работу. Своеобразный запах, свойственный всем предметам в Китае, и до сих пор не выдохся из моих вееров, вышивок, тканей и разных мелочей домашнего обихода. Стоит мне развернуть одну из этих чудесных вышивок, как меня обдает острым, затхлым запахом – смесью опиума, чая и сандального дерева. Запах этот неприятен, удушлив, я готов сказать – страшен; он напоминает могильный. Да и в самом деле, большая часть китайцев работает словно в могилах, и самая работа их вызывает жуткое чувство. Что, если бы эти сотни миллионов трудолюбивых людей побросали свои допотопные орудия и взялись за наши современные инструменты и машины? Что, если бы в сфере китайской промышленности явился свой Ли Хунчжан, который сумел бы обратить это неутомимое трудолюбие, эти богатые способности величайшей армии работников в мире против нас, европейцев? Что, если бы в Китае завелись сотни своих фабрик, доменных печей и литейных заводов? Что сталось бы с нами?

В лавке

Эта мысль не шла у меня из головы, когда я видел китайцев за работой, и, в качестве европейца, белого, я втихомолку благодарил Провидение, которое, одарив китайцев прилежанием, воздержанностью, силой, способностью и ловкостью в работе, лишило их стремления к прогрессу. Они доднесь продолжают работать так же, как работали тысячи лет назад, подобными же несовершенными, грубыми инструментами. Я покупал в Китае такие же фляжки, какие находят в древних египетских гробницах в пирамидах; эти фляжки Китай поставлял в свое время всему свету, пока народы Запада с их новой культурой не выступили его соперниками и не вытеснили его со всемирного рынка. Но не грозит ли монгольское море снова хлынуть на Запад?

Не так скоро! Консерватизм китайцев, их уважение к заветам старины долго еще будут служить нам защитой. Знают же китайцы европейцев уже столетия, знакомы с их орудиями, машинами, практическим устройством мастерских десятки лет: белые варвары познакомили китайцев со своими облегчающими труд и удваивающими производство ремесленными орудиями и машинами, но монголы оставляют их без внимания, по-прежнему работают своими старыми, неуклюжими, тяжелыми орудиями, и работы их выходят, пожалуй, лучше, тщательнее наших со всем нашим прикладным знанием и практическими орудиями. Стоит взглянуть на китайскую бронзу, резьбу по дереву, китайские лакированные изделия, фарфор, мебель! Каждая вещь – дело рук одной семьи, может быть, даже одного человека, так как китайцы еще не знают разделения труда. Какой-нибудь Сян-Чжин или Хан-Шань, пожалуй, сам вылепил модель для своей бронзы, сам же приготовил сплав и сам отлил вещь, сам прошелся по отдельным фигурам гравировальной иглой и сам же покрыл эмалью, вызолотил, закончил вполне. Другой Сян-Чжин, пожалуй, не только заготовил дерево для мебели, но и составил узор, выткал по нему материю для обивки, сделал мебель, обил, украсил искусной резьбой, покрыл лаком. Правда, причудливо странные формы некоторых изделий часто вызывают у нас, европейцев, улыбку, зато каждая вещь отличается известным стилем, выказывает индивидуальный вкус.

Машины ввозятся в Китай уже пять десятков лет, и англичане приложили все старания к их распространению, но китайцы приобретают лишь такие, которые увеличивают ручную силу, и отвергают те, которые заменяют или совершенствуют ручной труд, как, например, швейные машины. Тысячи вееров, похожих один на другой, как две капли воды, выделываются кусочек за кусочком, пластинка за пластинкой, скрепляются, раскрашиваются и продаются все тем же работником-одиночкой. Если при больших работах у него не хватает рук, он пускает в ход ноги, и многие китайцы действуют ножными пальцами с большею ловкостью, нежели многие белые руками. Ловкость китайцев в работе прямо поразительна; каждый ремесленник у них положительно мастер на все руки. В некоторых китайских деревнях я не находил никаких лавок, и на мой вопрос, откуда берут жители материи, обувь, домашнюю утварь, мне отвечали: сами выделывают. В хижинах крестьян я видел старинные ткацкие станки, перед хижинами сидели женщины за шитьем одежд, или торчали на корточках мужчины за плетеньем сандалий. В тех же случаях, когда для выполнения какой-нибудь работы нужны особые орудия, которых в деревне не имеется, деревенские жители прибегают к услугам странствующих ремесленников. В Китае и Корее существуют бродячие кузнецы, портные, башмачники, цирюльники. Найдется где для такого ремесленника работа – мешок с плеч долой, вынул инструменты, и за дело. На пути в Сучжоу мне случилось встретить кузнеца, который как раз готовился расположиться на дороге со своей походной кузницей. Пожитки свои китайские бродячие ремесленники возят не в ручных тележках, как наши, европейские, а в неуклюжих тачках, или носят – не на спине в котомках и мешках, а в двух неглубоких корзинах, на длинном бамбуковом коромысле. Мы не протащили бы такой тяжести и сотни шагов, а они шагают себе с ними десятки миль как ни в чем не бывало. Встреченный мной кузнец нес на одном конце коромысла кузнечные мехи и бесформенную глыбу железа, служившую наковальней; на другом же конце – тяжелую корзину с старым железом и инструментами, угольным мешком, жаровней и глиняным горшком, который венчал всю корзину. Отдыхая и закусывая, я наблюдал за работой кузнеца. Он положил наковальню на камень, посыпав его предварительно сырой землей, достал жаровню, наложил в нее угольев, подложил огня и стал раздувать уголья мехами. Затем он налил свой глиняный горшок водой из ближней канавки и бросил туда горсть спрессованных морских водорослей и вареного риса. Тогда только я догадался, что он собирается сначала пообедать. Месиво это было съедено им с таким аппетитом, как будто это было рагу из трюфелей. Тот же горшок с водой послужил затем кузнецу при работе: в него погружались для охлаждения разные железные предметы, которые предварительно кузнец раскалял в огне.

Китайские ремесленники

В городах эти странствующие ремесленники остаются подольше, приютившись где-нибудь у стенки и поджидая заказчиков. В Чинцзяне я однажды присутствовал при очень забавной сцене. Был как раз большой праздник, торжество в честь какого-то местного святого, и в город стеклось много народа из окружных деревень и местечек. По главной улице шел оборванный, растрепанный китаец, увидал на теневой стороне улицы бродячего цирюльника, присел возле на корточки, стащил с себя рубаху, бросил ее чинить бродячей уличной швейке, а голову подставил цирюльнику. Немного погодя, явился бродячий чеботарь и, как в Англии уличные чистильщики сапог, принялся упорно тыкать пальцем на войлочную обувь китайца. После долгого крика и переговоров они, наконец, сторговались, китаец скинул башмаки, и чеботарь, усевшись рядом с уличной швейкой, принялся ставить на обувь заплаты.

Кожа у китайцев далеко не в таком ходу, как у других народов. Кожаной обуви почти не видно: бедные носят большею частью соломенные сандалии, а зажиточные – шелковую обувь на войлочной подошве.

Во многих отраслях промышленности китайцы, как сказано, несмотря на свои примитивные инструменты, не уступают европейцам, если не превосходят их. Серебряные изделия китайцев прямо восхитительны: ремесленники-одиночки сами создают модели, выковывают и золотят великолепные вазы, чаши и подставки для цветов с сотнями чеканных фигурок, величиной в один-два сантиметра, но так тонко сработанных, что можно различить каждую черту лица, каждую складку одежды.

Еще тоньше, художественнее исполнение чудесных вышивок. Изготовлением их заняты в Кантоне много тысяч мужчин и женщин, так как вышивки эти в массе вывозятся в Европу, где находят отличный сбыт. Какой-нибудь кусок вышивки работается иногда месяцами; с поразительным искусством вышивают китайцы по шелку разных птиц, бабочек, цветы и пр. прямо от руки, лишь глядя на рисунок, причем самая вышивка выходит одинаково как с правой, так и с левой стороны, и нигде не видно ни узелков, ни кончиков шелковых нитей, которые все искусно прячутся. Чудеснейшие узорные шелковые материи ткутся на самых простых станках. Китайцам до тонкости известны также все тайны окраски тканей, и даром что они не имеют понятия о химии как науке, их собственные китайские краски оказываются куда более прочными, чем получаемые из Европы.

По части тонкой резьбы по дереву, слоновой кости и камню китайцы положительно не имеют соперников. С какой ловкостью пользуются они в своих работах из пестрого мрамора темными или светлыми жилками, в работах из дерева – каждым сучком или наростом; из какого-нибудь узловатого корня они мигом вырежут длиннобородого божка, из многогранного жировика – курьезного старичка; наросты и выступы материала служат скорее в пользу, нежели на помеху мастеру. Подобные скульптурные изображения находят себе место над фронтонами домов, над воротами, дверями и по стенам жилищ. Китайцы с большим искусством вырезывают и отдельные фигуры, и цельные группы, так же искусно полируют их, золотят и окрашивают в разные цвета; одного лишь не умеют китайцы – соблюдать пропорций в изображении отдельных фигур и перспективы в сценах и группах. В Кантоне я видел тысячи рисовальщиков на тонкой рисовой бумаге, составляющей особенность китайской промышленности. Эта так называемая «рисовая бумага», ослепительно-белая, нежная и хрупкая – отнюдь не бумага, а сердцевина разновидности хлебного дерева, которая осторожно извлекается из дерева и режется тонкими широкими ножами на тончайшие пласты. На этих пластинках китайцы рисуют акварелью всевозможные картинки: ландшафты, сцены из народной жизни, портреты, птиц, зверей и пр. Но они совсем не умеют класть теней, и даже в портретах считают ретушь недостатком: изображая какой-нибудь вид, они не держатся известной определенной точки зрения, но изменяют ее по произволу и рисуют дальние предметы в таком же масштабе, с такою же подробностью деталей, как ближние, только располагая дальние на рисунке повыше. а ближние пониже.

Китайцы-христиане (портные)

Выделка шелковых тканей производится в большинстве городов, не исключая и самых маленьких, но нигде не найдется ни одной ткацкой фабрики наподобие наших. Выделка шелковых тканей всюду кустарная: неуклюжие ткацкие станки являются величайшею драгоценностью домашней обстановки в каждой семье. И все-таки бедные, невежественные китайцы умеют выделывать шелк куда лучше, нежели мы. Слова: шелк (цзе), сатин (сетум), чичунча (цз’инща), приобретшие право гражданства во всем мире, взяты из китайского языка. В Нанкине я отправился осматривать знаменитую императорскую шелковую фабрику, где шелк выделывается в огромном количестве для надобностей императорского Пекинского двора и для жертвоприношений предкам и богам. Требуется его немало, так как в одном Пекине ежегодно сжигается при жертвоприношениях до 30 000 кусков шелковой материи. Вместо фабрики я, однако, нашел целый ряд грязных помещений с одним неуклюжим ткацким станком в каждом, и на этих-то станках выделывались на моих глазах чудеснейшие штофные ткани и камки, которые возбуждают такое удивление иностранцев, присутствующих на приемах при Пекинском дворе.

Об артистическом производстве фарфора в Китае известно всем и каждому: из Китая искусство это перешло в Корею и Японию, и теперь в последней производится фарфор, пожалуй, еще более тонкий и нежный, нежели на самой родине его производства.

Бумага была известна китайцам еще в первом веке до Р. X., но и тогда, как теперь, они выделывали ее из волокон бамбука, которые толкутся в ступке и смешиваются с волокнами хлопчатника. Сами китайцы считают корейскую бумагу наилучшею, и до последнего времени часть дани, взимаемой китайским императором с вассальной Кореи, получалась бумагою. Столь же древнего происхождения китайская тушь, изготовляемая не из каракатиц, как предполагают некоторые европейцы, но все из одних и тех же материалов: масла и сажи соснового угля.

Европейцы много раз пытались приучить китайцев к более дешевым способам выделки различных предметов – главным образом играющих видную роль в вывозе в Европу, но китайцы с трогательным упорством остаются при своих старых приемах, бывших известными, пожалуй, еще во времена Конфуция. Можно было бы вообще отчаяться в возможности расшевелить китайцев, вывести их из их закоснелости в устарелых приемах производства, если бы не наплыв дешевых европейских изделий, которые, вытесняя своей дешевизною предметы ручного производства, поневоле заставляют китайцев взяться за ум.

Китаец слишком расчетлив, слишком хороший купец, чтобы держаться старых традиций, если они бьют его по карману. Производство некоторых предметов он поэтому совсем оставил, заменив их европейскими, другие стал выделывать по европейским образцам. Так, например, китайцы издавна занимались изготовлением швейных иголок, но благодаря ручному способу изготовления иголки эти, конечно, не могли ни качеством, ни дешевизной сравниться с европейскими. Как известно, наши иголки укладываются в маленькие черные бумажки, и это сначала мешало их распространению в Китае. Добрых китайских дам отталкивал печальный черный цвет; будь же иголки завернуты в красные бумажки, они были бы не прочь испробовать их. Бирмингемцы, конечно, поспешили уложить свой хрупкий товар в красные бумажки, и скоро китайцы так привыкли к английским иголкам, что стали брать их и в черных бумажках. Китайскому производству иголок нанесен был, таким образом, сильный удар, но в отдаленных провинциях китайцы все еще продолжают сами ковать свои неуклюжие иголки. Не замедлили китайцы научиться также ценить стекло, которого совсем не знали до начала торговых сношений с европейцами. Оконные стекла заменялись у них бумагой; зеркала употреблялись исключительно металлические. Мало-помалу они научились плавить стекло, и в Китай стали вывозить из Европы ежегодно тысячи тонн стеклянных осколков и битых бутылок. Теперь же китайцы выучились плавить самый кремнезем и выделывать стеклянную массу, почему ввоз стекла в Китай почти совсем прекратился. Китайцы только не умеют еще выделывать зеркального стекла, зато так отполировывают свои металлические зеркала, что они вполне заменяют им стеклянные.

Очки также нашли широкий сбыт в Китае. Пока еще их по-прежнему во множестве привозят из Европы, но китайцы уже начинают изготовлять их и сами, тем более что требования, предъявляемые китайцами к очкам, совсем иные, нежели у нас в Европе; по мнению китайцев, чем стекла толще и крупнее, тем лучше. Вообще в Китае считается признаком хорошего тона носить очки больших размеров, и мандарины, чиновники, богатые купцы и китайские доверенные (компрадоры) иностранных торговых домов – все щеголяют в непомерно больших очках с хрустальными стеклами, прикрывающими чуть не половину лица. Наши европейские оптические стекла поэтому для них не годятся – чересчур малы, и в Китае возникло собственное производство таких стекол, причем вместо нечистого китайского стекла берется всегда хрусталь, который и шлифуется по глазам заказчика в его же присутствии. Во время моей поездки вверх по Янцзы-цзяну, пароход наш пристал в Вуху, и там на прогулке я встретил одного знакомого моему проводнику китайца, только что назначенного секретарем местного даотая. Господин секретарь и не замедлил сообщить нам, что как раз собрался к оптику заказать очки для своих слабых глаз. Ему, очевидно, было неловко показаться нам, в своем новом звании чиновника, без очков. И в самом деле мы видели, как он остановился у лавочки одного заготовщика очков, а когда два часа спустя мы опять столкнулись с вновь испеченным секретарем, на носу его уже красовались огромные очки. Он с улыбкой окликнул нас и поделился сообщением, что очки ему как раз по глазам. Я полюбопытствовал взглянуть через эти колоссальные круглые стекла, и что же? Они оказались плоскими, как оконные стекла.

Вообще, приглядываясь к промышленной жизни китайцев, я по всему замечал, что они упорно держатся своих старинных приемов и что чрезвычайно трудно заставить их усвоить себе наши. Даже перебравшись за границу, например, в Сан-Франциско, где им приходится жить и работать среди американцев, китайцы упорно держатся в ремеслах своих старокитайских приемов и продолжают выписывать с родины все необходимое из платья, домашней утвари и инструментов, вместо того чтобы покупать более дешевые и практичные предметы американского производства. Охотно приобретают они лишь такие предметы, употребления которых не знали до знакомства с европейцами и в пользе которых успели убедиться. Таким образом, не составило большого труда ввести в Китае употребление керосина и керосиновых ламп; последние стали теперь выделываться уже в самом Кантоне и расходиться тысячами по всей стране. Неизвестна была в Китае и наша железная промышленность с ее литейными заводами и машинами всех сортов, но прошло несколько времени, и китайское правительство открыло в разных местах страны арсеналы и машинные мастерские под управлением иностранцев, которых, однако, понемногу стараются заменить туземными техниками. В настоящее время китайцы стремятся изучить у европейцев железнодорожное дело, чтобы впоследствии строить собственные железные дороги.

Невзирая на крупные изобретения, приписываемые историей древним китайцам, современные китайцы отнюдь не отличаются изобретательностью. Зато в них замечается необычайная способность к подражанию. Стоит им запастись образцами и проникнуть в тайну выделки предметов, в пользе которых они успели убедиться, для них нет ничего легче, как начать выделывать точно такие же самим – в ущерб европейской промышленности и торговле.

В Гонконге, Шанхае, Сингапуре и других больших городах Восточной Азии мелкая промышленность почти целиком перешла в руки китайцев, так как европейцы не могут с ними конкурировать. Даже одевают и обувают европейцев в этих городах по большей части китайцы, являющиеся весьма способными, добросовестными и крайне скромными в своих требованиях мастерами. Снимать мерки и по ним изготовлять белье или платье китайцы не умеют, но, как только я давал китайцу-портному на образец мое европейское платье, он в кратчайший срок и за поразительно дешевую цену изготовлял мне точь-в-точь такое же. В Шанхае и Сингапуре мне в течение суток шили полные костюмы из очень хорошего европейского материала за 10–12 серебряных долларов. Надо только остерегаться давать на образец длиннокосым артистам в маленьких местечках одежду, чиненную или с заплатами, не то вы, наверное, получите вновь сшитый предмет одеяния с точно такими же заплатами, в тех же самых местах.