Кто побывал в китайских тюрьмах или присутствовал на суде в Китае, тот, верно, легко поймет, почему длиннокосые подданные Поднебесной империи лишь в редких случаях ищут суда и защиты у своих мандаринов. Из этого не следует, чтобы держащиеся почти без всяких изменений в течение тысячелетий китайские законы были несправедливы или неясны, напротив. Сведущие люди, как, например, европейцы, заседающие в смешанных судах в Шанхае и Тяньцзине, уверяли меня, что законы китайские превосходны, и самый свод законов отличается такой ясностью, краткостью и правильностью, какими не могут похвалиться своды законов всех европейских государств. Бесконечный страх китайцев перед судом вызван действиями мандаринов, подкупностью и небрежностью чиновников и жестокостью пыток и наказаний. Вот почему китайцы решаются прибегать к суду лишь в самых крайних случаях. Нужно иметь туго набитый кошелек и быть очень влиятельным человеком, чтобы добиться на суде желанной цели. Вообще можно подумать, что все судопроизводство с умыслом поставлено так, чтобы заставить китайцев предпочитать мириться между собой добровольно, не доводя дело до суда. Император Кан-Си выразился насчет этого следующим образом: «Хорошо, что люди боятся суда. Я желаю, чтобы с теми, кто обращается к судьям, поступали без всякого милосердия. Пусть все добрые граждане живут между собой, как братья, и все свои распри отдают на суд стариков и местного начальства. Что же касается сварливых, строптивых и неисправимых, пусть их уничтожат чиновники. Вот им и весь суд; лучшего они не заслуживают».

В этих словах императора коротко и метко выразилось все судебное право китайцев, господствующее и посейчас. В самом деле, во всем огромном китайском царстве мелкие распри подлежат прежде всего суду главы семейства, который судит по обычаям старины. Как известно, семейный строй в Китае, как и государственный, держится на патриархальных началах: старшина местечка – отец всех местных жителей, губернатор провинции – отец всех своих подчиненных, а император – отец всех китайцев. Тот же патриархальный дух царит в китайском судопроизводстве. Оно не знает ученых юристов, адвокатов и прокуроров. Местный мандарин, начальник уезда или провинции и есть единственный судья; только право жизни и смерти находится в руках императора.

При многочисленности обязанностей мандарина ему, однако, некогда входить в особенно подробное рассмотрение разных тяжб, которые повергаются на его суд. Обычный образ действий мандаринов, даже в важных судебных случаях, живо и напоминает тот способ решения дел, который мне приходилось наблюдать в разных других восточных странах, главным образом в Марокко, Тунисе и далекой Корее. Как и там, в Китае не затягивают судебного разбирательства вмешательством адвокатов с их увертками и уловками, присяжных заседателей и проч. Когда дело доложено, и допрос свидетелей окончен, немедленно постановляется приговор, и наказание приводится в исполнение часто тут же на месте. Затем наступает очередь следующего дела и так идет до тех пор, пока мандарин не прервет заседание.

Полицейский суд

Все судебное разбирательство ведется публично, так сказать, разыгрывается на улице, и приезжему, бродящему по улицам, почти ежедневно представляется случай увидеть какой-нибудь акт судопроизводства, заключение в тюрьму, телесное наказание, заседание суда или пытку. Чем больше город, тем чаще эти, далеко, впрочем, не желанные случаи. Мне в первый же день моего пребывания в Кантоне пришлось быть свидетелем публичного наказания осужденного. Вблизи ямэня (резиденции) маньчжурского генерала внимание мое было привлечено громкими ударами в гонг; я осмотрелся и увидел странное шествие, какого не увидишь, пожалуй, ни в какой другой стране. За полицейским, бившим в гонг, выступал человек со связанными за спиною руками. В окровавленные мочки его ушей были продеты палочки, около 30 сантиметров длиною, на которых были прилеплены бумажки с письменами. За ним шли двое солдат-стражей. На мои вопросы сопровождавший меня переводчик отвечал, что это вор. «На бумажках, – продолжал он, – отмечено имя преступника, его вина и род наказания. Он присужден к пятидесяти ударам палками. Вероятно, его ведут теперь к мандарину. Хотите поглядеть?» Мы примкнули к толпе народа, сопровождавшей шествие, и скоро достигли ямэня. Солдаты оттеснили от входа длиннокосый сброд, а мы, благодаря «кумше» в несколько мелких монет, приобрели себе право входа. Кумша в Китае имеет то же значение, что у нас в Европе входной билет, а на всем Востоке бакшиш. Едва стража почувствовала в руках кумшу, все двери были для нас открыты. Мы очутились на первом дворе ямэня, по трем сторонам которого тянулись темницы; затем через другие ворота прошли на второй двор, в глубине которого находилась открытая со стороны двора судебная зала.

Сюда-то и привели вора. В глубине залы сидел за длинным столом мандарин с огромными, круглыми очками на носу и в китайской чиновничьей шапке с пуговкой и конским хвостом. За маленькими столиками по обе стороны его сидели чиновники, выводившие на клочках бумаги длинными кисточками разные знаки. Полицейские с палками, вроде весел, стояли позади. Стены были увешаны листами картона, вроде японских какемоно. Мой переводчик объяснил мне, что крупные китайские надписи, которыми были покрыты картоны, содержали перечень титулов и должностей мандарина, а также разные подходящие к месту изречения.

На суде у мандарина

У входа вору развязали руки, и он бросился на колени перед мандарином, стукнувшись лбом оземь. Затем, по слову мандарина, полицейские растянули его на длинной низенькой скамье, спустили ему шаровары до колен, и один из полицейских схватил его за косу, а другой за ноги. Мандарин подал знак, вышел палач и принялся бить распростертого преступника тонкой бамбуковой тростью. Как объяснил мне переводчик, в Китае существует два рода орудий наказания; здесь употребляются не розги или палки, как я видел на востоке, но тонкие, необычайно упругие и эластичные трости, нащепленные из бамбукового тростника в руку толщиной; одни трости бывают шириной в руку и длиной в метр, другие ýже и короче.

Удары сыпались чрезвычайно часто, и шум этих коротких, сухих ударов, своеобразное бормотанье отсчитывавшего их и стоны извивавшегося под ударами преступника скоро выгнали нас из душного помещения. Как я узнал после, за более важные проступки назначают до трехсот ударов. Но обыкновенно и ста хороших ударов довольно, чтобы вызвать серьезные последствия, и сам провинившийся или друзья его заранее стараются по возможности «смазать» руку палача, чтобы он бил полегче или «обсчитался» в пользу преступника. Я сам видел в Чжэньцзяне подобную экзекуцию. Виновный кричал под ударами, как резаный, но я заметил, что большая часть ударов приходилась по скамье, а не по телу. И как раз при таких-то ударах хитрец кричал всего сильнее.

Если по каким-либо причинам нельзя подкупить судью и палача, или если виновный вообще желает избегнуть позора наказания, то можно нанять заместителя, который принял бы на себя наказание вместо самого приговоренного. Наймом заместителя можно избавиться не только от экзекуции, но и от тюрьмы, от виселицы, от плахи. В Китае есть тысячи бедняков, печальный удел и ремесло которых – быть битыми и отсиживать в тюрьмах за чужие вины. Да разве не случается того же в Европе? Стоит вспомнить о подставных редакторах. С течением времени обреченные искупать чужие вины, части тела становятся довольно нечувствительными, и для профессионального заместителя экзекуция – вещь вовсе уж не столь ужасная. Но часто, как сказано, заместитель идет не только на экзекуцию, а и прямо на смерть; вынуждают к этому безвыходная нужда, отчаяние и желание купить хоть ценою жизни избавление своей семьи от нищеты и голода. Подобное заместительство освящено в Китае обычаем и допускается законом. Женщины весьма редко подвергаются наказанию лично; за них всегда находятся заместители в лице их мужей или сыновей. Наказание женщин на теле обыкновенно заменяется ударами крепким эластичным ремнем по губам и по щекам. Сами виновные, однако, предпочли бы, пожалуй, описанный выше род экзекуции.

Китайские тюрьмы не высокие, солидные постройки с решетчатыми окнами и крепкими стенами, как у нас, но одноэтажные жалкие помещения, открывающиеся на четырехугольный двор. Бегство заключенных предупреждается тем, что их обыкновенно сковывают между собой по рукам или ногам. Кроме того, все улицы вблизи тюрьмы охраняются сильной стражей. Когда мы покинули судебную камеру Кантонского ямэня, тюремный сторож, в надежде на кумшу, ухмыляясь, предложил нам осмотреть места заключения. Они оказались не так дурны, как можно было ожидать. Конечно, эти помещения, рассчитанные на 8—12 человек каждое, лишены всяких удобств: заключенные спят на циновках на полу и варят свой рис на открытом очаге во дворе. Грязь и вонь в тюрьмах, однако, не сильнее, нежели в жалких жилищах кули в Гонконге, этой прославленной колонии англичан. Зато сами заключенные, по крайней мере, судя по их внешности, принадлежали к самому последнему сброду, хуже которого я не видывал. Грязные, вонючие, с всклокоченными, распущенными волосами, изголодавшиеся, покрытые паразитами, эти несчастные окружили нас, назойливо выпрашивая кумшу, и мы поторопились поскорее откупиться от них.

От сторожей оказалось не так легко отделаться. Пришлось еще посетить темницу с приговоренными к смерти, и никогда я не забуду ужасного зрелища, которое представилось нам в этом темном, сыром, вонючем помещении, где сидело с десяток пиратов, разбойников и отцеубийц. Это были настоящие звери не только по своим преступлениям, но и по наружному виду и поведению. Гиены в человеческом образе! Их грязные, вонючие, покрытые струпьями проказы тела были чуть прикрыты истлевшими лохмотьями; едва мы вошли, как они с ужасным воем вскочили с сырого, грязного пола и кинулись к нам – страшные, с всклокоченными волосами, дикими, блуждающими глазами – чтобы вырвать из наших рук несколько медяков. С каким облегчением вздохнули мы, когда тяжелая дверь вновь отделила нас от них.

Казнь

Какая крайняя степень человеческого бедствия и падения! Целые месяцы томятся эти несчастные тут в ожидании утверждения их смертного приговора. Лишь во время восстаний, на войне и в некоторых чрезвычайных случаях губернаторы провинций могут обходиться без такого утверждения, исходящего из Пекина, т. е. казнить собственной властью. Во всех остальных случаях, а таких бывает несколько тысяч в год, окончательное решение постановляется самим императором; последний же занимается рассмотрением смертных списков обыкновенно раз в год, осенью. Имена тех, кого он желает помиловать, Сын Неба обводит своей красной кисточкой (император пишет лишь таковой), все остальные же подлежат смерти. Как только губернаторы получат списки обратно, приговоры немедленно приводятся в исполнение. Дорога к месту казни недлинна, осужденных одевают в новые платья, и без дальних проволочек вешают или обезглавливают.

Из тюрьмы толмач мой повел меня на пресловутый горшечный базар, где земля напоена кровью тысяч несчастных казненных. Специальных лобных мест в Китае не существует. В Пекине казни производятся публично поблизости овощного базара, в Кантоне же на горшечном базаре. Горшечники прерывают на несколько часов свою работу, очищают от горшков и всякой другой глиняной посуды небольшое местечко, а когда казнь совершена, все опять принимает свой обычный вид. Повешенье считается менее позорной казнью и предпочитается осужденными еще потому, что в этом случае они являются на тот свет целыми. Самая смерть ничуть не пугает стоиков-китайцев, но обезглавленным приходится ведь явиться к своим предкам без головы, и как же будут доходить до них на тот свет молитвы и жертвы их потомков, если их там и узнать нельзя? Поэтому друзья или родственники обезглавленного, прежде чем предать тело последнего земле, обыкновенно приставляют голову к туловищу. И если суд желает усугубить наказание осужденных на смерть, им объявляют, что головы их будут выставлены напоказ, на страх другим, т. е. навсегда отделены от их тела.

Казнь пиратов

На горшечном базаре проводник показал мне крест, на котором недавно пытали одного преступника. Рядом лежал какой-то предмет, прикрытый циновкой. Проводник приподнял циновку, и я с ужасом увидел окровавленную человеческую голову. Тут же валялась деревянная плаха, в фут высоты, вся в кровавых пятнах и бесчисленных глубоких зарубинах. Обезглавливаются преступники коленопреклоненными, и я не мог объяснить себе назначения плахи. Проводник на мой вопрос ответил словом «лэй-чжэ», сделав при этом правой рукой жест, как будто рубил сечкой. Тогда я вспомнил, что видел на одной ужасной фотографии такую же плаху. Лэй-чжэ – установленная законом казнь для отце- и матереубийц: осужденного, прежде чем отрубить ему голову, рассекают на тысячу кусков. Прежде всего палачи отрубают мягкие части тела… но лучше не продолжать описания этих ужаснейших жестокостей. Довольно сказать, что лэй-чжэ продолжает применяться до сегодня в десятках случаев ежегодно.

Три упомянутые рода казни: повешенье, обезглавливание и рассеченье на части – еще не худшие из практикующихся в Китае. Эти три рода казни являются, правда, единственными установленными законом смертными казнями, но применяются и еще более жестокие казни, хотя не столь кровавые. В большом городе Фучжоу европейский квартал соединяется с китайским знаменитым мостом Ван-шань-цзян (Мост десяти тысяч веков). Среди множества ларьков и лотков вдоль перил моста, над которыми часто высятся шесты с воткнутыми на них головами преступников, прохожий увидит иногда клетку из бамбуковых прутьев с изнывающим в ней под палящими лучами солнца преступником. На шею его надета колодка, укрепленная так, что высоко оттягивает его голову кверху, и несчастный едва может опираться на пол ногами, стоя на цыпочках. Наклеенные на клетке полоски бумаги извещают прохожих о роде его преступления. И такой пытке несчастного подвергают изо дня в день, пока смерть не положит конец его мучениям. В течение моего путешествия по Китаю я видал подобные клетки почти во всех городах, преимущественно в наиболее людных пунктах – на мостах, перед ямэнями мандаринов и перед городскими воротами.

Обезглавленные пираты

Но это еще не все. Когда в северных провинциях свирепствовал в 1870‐х годах сильнейший голод, тысячам голодающих из сельского населения не оставалось иного средства пропитания, кроме каннибализма, и перо отказывается изобразить все ужасы того времени, ставшего достоянием истории. Схваченных на месте преступления людоедов выставляли в клетках в Тяньцзине и морили голодною смертью или пригвождали к городским стенам, а женщин, уличенных в употреблении в пищу мяса их собственных детей, живыми закапывали в землю.

В Коулуне мне указали место, где несколько лет тому назад были обезглавлены один за другим пятнадцать пиратов, напавших на европейское судно и истребивших экипаж. При казни присутствовали представители европейских консульств из Гонконга. Я приобрел в Гонконге несколько фотографий, изображающих различные моменты этой казни.

Головы были отделены от туловищ с поразительной меткостью, одним ударом начисто. По словам китайцев, казнь редко совершается рукой самого палача; обыкновенно за него справляет дело какой-нибудь преступник, который предварительно практикуется… на огурцах. Напрактиковаться же ему необходимо, так как, ошибись он, не отдели голову осужденного сразу от тела, он не смеет повторить удара, а должен прибегнуть к пиле.

Если китайским мандаринам не дано законом права жизни и смерти, то на деле они все-таки пользуются этим правом. Дело в том, что в Китае узаконена пытка. Ни один преступник не может быть осужден, пока сам не признается в своем преступлении; как бы ни были тяжки и явны улики, на основании их одних приговор не может быть постановлен, – требуется собственноручная подпись обвиняемого под протоколом его сознания в преступлении, и сколько несчастных подписывают такой протокол лишь во избежание пыток. Китайские пытки довольно жестоки, но все-таки не могут сравниться с теми, какие были в старину в ходу в самой Европе и о каких свидетельствуют сохраняющиеся в некоторых старинных замках и в музеях орудия пыток.

Наиболее употребляемой пыткой в Китае является защемление рук и ног в тиски; часто также обвиняемых ставят на колени на железные цепи или на битое стекло, смешанное с солью. Хуже всего то, что пыткам подвергают не только обвиняемых, но и истцов и свидетелей, чтоб вынудить у них более подробные показания. При особенном скоплении дел и обвиняемых, и свидетелей бросают в тюрьму, где они остаются, пока мандарин не удосужится заняться разбором их дел.

Одно это обстоятельство легко объясняет священный страх китайцев перед законом и судом. Если результатом жестокой пытки явится смерть кого-нибудь из подвергнутых ей, то дело это стараются замять. Вообще же мандарины очень сговорчивы, и та из сторон, которая сумеет лучше задобрить судью, всегда и остается правой. Подкупность судей вошла в Китае в поговорку; ею объясняется и доходность чиновничьих мест, и стремление китайских ученых добиться подобных мест. Конечно, произвол мандаринов несколько обуздывается, с одной стороны, боязнью ответственности перед высшим начальством, а с другой – боязнью общественного мнения. Если населению приходится уж очень солоно от своего мандарина, местные старшины вежливым образом приглашают его оставить город или местечко: ставят перед его дверью паланкин, приглашают сесть и выносят за городские ворота. В таких случаях правым признается обыкновенно население, и губернатор или вице-король провинции присылает на вакантное место нового мандарина.

Еще в большем ходу, нежели бамбуковые трости, другое орудие наказания – «канги». Во время моего путешествия по Китаю мне почти во всех городах – особенно же в тюрьмах – попадались несчастные носители канги. Канга – шейная колодка, род воротника из двух досок с полукруглыми вырезами для шеи; доски эти скрепляются вместе болтами или цепями. Величиной колодки бывают от 60 до 80 кв. см, а толщиной приблизительно в два пальца. Срок их ношения от одного до трех месяцев. Само по себе наказание это было бы уж не так ужасно, несмотря даже на тяжесть канги от пятнадцати до двадцати килограммов, если бы преступник не был обречен носить эту колодку, не снимая ни днем, ни ночью; в канге же человеку нельзя прилечь, и он принужден спать стоя или сидя; не имеет он и возможности поднести рук ко рту и, если не умирает с голоду, то лишь благодаря сострадательности друзей или прохожих, которые кормят его. На бумажках, налепленных на кангах, обозначается имя преступника, род его проступка и срок наказания.

Преступники в канге

Во многих сочинениях о Китае утверждается, что будто бы женщины не присуждаются к ношению канги; но я сам видел женщин в кангах и даже приобрел фотографию, изображающую целых трех женщин в одной общей канге с тремя отверстиями. Несмотря на все мои расспросы, мне так и не удалось узнать, как велико вообще в Китае число женщин-преступниц и присужденных к тому или другому наказанию. Мало того, в тюрьмах больших городов мне даже не могли точно определить числа перебывавших в них в течение года заключенных. Вообще статистика в Китае очень и очень хромает, но все-таки не подлежат сомнению, что число судебных дел в Срединном царстве значительно меньше, пожалуй, вполовину, таковых же дел в цивилизованных странах. Желание императора Кан-Си, таким образом, сбылось.

Женщины-преступницы в канге