Был полдень, я лежал на скамье Плиния Младшего уже больше часа. Было тепло и солнечно. С самого утра было понятно, что день будет погожий. Я проснулся в девять и, когда открыл окно, почувствовал на лице свежий влажный воздух – ветер дул с юга, небо было чистое, и я понял, что к полудню потеплеет. Именно так и случилось.

Я присвоил себе эту скамью, позаимствовал ее на время, но пришло время расставаться с ней. Я лежал и просто смотрел на гору Сан-Примо. Может, там наверху сейчас летает тот беркут и тоже радуется хорошей погоде – хотя, пожалуй, ему любая погода хороша. Со скамьи мне его не разглядеть, а он меня увидеть вполне мог, паря у себя в вышине. Никогда не забуду тот миг, когда я его впервые увидел, и как я потом за ним наблюдал. Так я лежал на скамье и вспоминал минуты там, наверху. Было здорово лежать вот так внизу, бездельничать и вспоминать эту удивительную, величественную птицу. Беркут вот не мог себе позволить так полежать на скамейке, ему бы это и в голову не пришло. Я лежал и пребывал в состоянии покоя – а ведь человек, который поднялся на вершину, и человек, который лежит на скамье Плиния Младшего, один и тот же. Как поднялся я на гору, как дошел я до этой скамьи, так и вернусь в Белград, а потом всё потечет своим чередом – дома или где-то еще. В итоге всё едино. Я достал блокнот и карандаш из кармана и подумал: попробую-ка я нарисовать то, что вижу, – вершину Сан-Примо. И нарисовал ее. Блокнот был небольшой, поэтому гора получилась на целый разворот, и еще одна птица поместилась. Вот и всё. Это единственная вещь, которую я здесь сделал, к тому же остался ею доволен, так что, пожалуй, не зря я получил этот грант. Нарисовав гору с птицей, я закрыл блокнот, положил его обратно в карман и продолжил лежать на скамье, стоящей на холме со смешным названием Трагедия. Правда ли, что Плиний Младший думал о сандалиях трагических актеров в Древнем Риме, или это чья-то выдумка? Быть может, его жизнь была похожа на мою? Не знаю, но холм бы я тоже так назвал – имя Трагедия ему удивительно шло. Совершенно чудесное место на полуострове, глубоко вдающемся в озеро Комо, почти в самом его центре, если так посмотреть.

Прошло еще полчаса после полудня, и стало свежее. Камень, из которого сделана скамья, враз охладел – больше не полежишь. Я прислонил к скамье палочку, которой стучал по земле и шишкам, – она больше мне не понадобится. И спустился вниз, оставив этот холм позади.

Я наткнулся на Бренду, она была не одна, а с компанией: Мерине – борец против сексуальной эксплуатации несовершеннолетних, композитор Клентон, биолог Катай и художник Карл. Они шли по большому саду виллы Сербеллони играть в петанк[23] и позвали меня с собой. Я согласился. Бренда сказала: они предупредили персонал виллы, что придут на обед немного позже, – хотели по максимуму использовать погожий день и поиграть. Никто из них, правда, правил не знал, но это ерунда, всем просто хотелось повеселиться. Бренда, конечно, вела себя осторожно, так, чтобы наших теперь уже близких отношений никто не заметил. И я тоже, разумеется, соблюдал дистанцию. Мне нравилось, как непринужденно Бренда сумела скрыть нас и дала всем знать, что мы не больше чем просто знакомые. Никто ничего не заметил.

Вскоре мы дошли до площадки для игры в петанк. Шары лежали в большом деревянном ящике, мы вытащили их наружу. Биолог Катай вроде немного знал, как играть, но больше импровизировал, объясняя нам правила, и назначил себя главным за подсчет очков. Мы разделились на три команды: Бренда и Мерине, Катай и Клентон, художник Карл и я. Он прямо очень настаивал, чтобы мы с ним были в одной команде.

– Ты мне будешь говорить, что делать! – закричал он.

– Хорошо, но давай чуть потише, а то будешь мешать, – сказал я ему строго.

– Хорошо! – шепнул он.

Потом ко мне подошла улыбающаяся Бренда, а остальные приготовились бросать шары. Мерине без особого энтузиазма смотрела куда-то в сторону озера.

– Как было у Аугусто на ужине? – спросила Бренда.

– Хорошо, потом тебе расскажу, и извини, что не позвонил: мы до самого утра сидели.

– Да всё в порядке, потом расскажешь. Кажется, ты нравишься Карлу, тебе это не мешает? – хихикнула она.

– Не мешает. Но с <…> я в петанк еще не играл.

– А ты знаешь, как играть?

– Понятия не имею.

– Вот, может, Карл тебя и научит, – снова захихикала она.

– Мадам Фландерс, прошу вас, вы мешаете мне сосредоточиться.

Бренда ушла к Мерине, Клентон и Катай рисовали таблицы очков на листе бумаги, а Карл закатал штанины и поднял воротник рубашки – ради имиджа. И мы начали играть. Катай объяснил правила, они с Клентоном повели в счете. Бренда и Мерине выиграть не пытались – просто ради интереса швыряли шары абы как. Я хорошей игрой не отличался, хотя очень старался – знал, куда бросать, но не получалось. Зато Карл был просто звездой: я показывал рукой, куда должен попасть его шар, и он попадал точнехонько туда, вообще ни разу не промахнулся. А потом прыгал от счастья. Я покажу рукой – и его шар оказывается в нужном месте. Биолог Катай нервничал. Клентон не понимал, как у Карла это получается, но ему игра нравилась, он аж поаплодировал Карлу после парочки особо точных попаданий. А художник Карл прыгал и даже несколько раз меня обнял.

– Если бы не ты, я бы никогда не открыл в себе такой талант! Я просто феноменален в этой игре! Просто феноменален! – кричал Карл.

– Да, всё так, – сказал ему я.

Мы с Клентоном смеялись, Бренда и Мерине тоже – они уже не играли, а просто сидели на траве, смотрели на нас и покатывались со смеху. А биолог Катай почернел от злости.

– Теперь каждый играет сам за себя! Больше пар нет! – сказал он громко, сразу поменяв правила.

– Эй, но он должен показывать мне, куда бросать! – возмутился Карл.

– Пар больше нет, никто никому ничего не показывает, каждый сам за себя! – отрезал Катай.

– Тогда я не буду играть! А ты? – Карл посмотрел на меня в поисках поддержки.

– И я так не согласен. Или мы с тобой вместе, или никак, – поддержал его я.

– Мне тоже что-то больше не хочется играть, – улыбнулся Клентон.

Бренда и Мерине из игры выключились давно и только смеялись. Катай порвал лист с результатами. Я помог ему собрать шары в деревянный ящик. Художник Карл скакал, как мячик, и кричал, что он победил.

– Проклятый <…>, и как у него это получается? – злился Катай.

– Понятия не имею. Может, у него хорошо получается играть по твоим правилам? – предположил я.

– Но я же сам только что их придумал! – возмутился он.

– Даже не знаю, что тебе на это возразить, – сказал я, давясь от смеха.

А потом и Катай рассмеялся – мы смотрели на Карла, который вертелся волчком вокруг нас и плясал от счастья. А потом дружно отправились на обед.

На обеде мы с Брендой сидели рядом. Я рассказал ей о вчерашнем ужине у Аугусто. Она предложила еще раз съездить в Комо на следующий день, я согласился. И еще мы договорились встретиться вечером. Она до этого будет работать: обрабатывать новые фотографии на компьютере. Я ей сказал, что не приду на ужин: буду в Белладжо. Или у Альды, или у Аугусто в баре, попрощаюсь с ними.

– Не напивайся, – строго сказала она.

– Не буду.

– Я приду после ужина.

Я ушел в свой номер и опять уснул вместо того, чтобы собираться. А проснувшись, отправился в Белладжо. Уже смеркалось. Я пошел к Альде. Толпы в баре не было, только несколько девушек за одним из столов. Альда меня уже ждала – знала, что я приду, да и странно бы было, если бы я не зашел попрощаться. Она взяла два бокала и налила нам «Джеймсона», мы чокнулись. Потом достала тетрадь и ручку. Я не знал, что еще нарисовать: уже всё обвел, уже всё было на последнем листе в тетради. И я написал ей что-то вроде пожелания на память на форзаце тетради. Альда тоже не знала, что нарисовать. Было и так ясно: я уезжаю, она остается здесь, и мы, вероятно, никогда больше не увидимся. Забавно, как мы с ней общались с помощью рисунков в этой тетради. Но вот и всё. Что еще мы могли нарисовать друг другу? Может, у нас с ней и могло бы дойти до постели. Может, хорошо, что не дошло. Эту мысль не нарисуешь. Наверное, если бы дошло до постели, нам было бы что рисовать.

– Спасибо тебе за тот день, когда мы пришли на холм, – сказала она.

– Не за что. Я очень рад, что это произошло, и особенно рад за твою маму.

– Да, она велела передавать тебе привет.

– Рисовать у нас с тобой получается лучше, чем говорить, – заметил я.

– Это потому, что у нас с тобой не было секса, – сказала Альда и улыбнулась.

Верно подмечено, в правильный момент. После этого лед растаял, и мы снова стали общаться как раньше, словно я никуда не уезжаю и по-прежнему буду частенько заглядывать к ней в бар. Мы выпили еще по одному виски. Двух виски для Альды было достаточно, чтобы разговориться или чтобы ее настроение радикально поменялось.

– Сейчас я кое-что тебе нарисую, будет вроде подарка от меня, – сказала она.

Продолжая пить виски, она начала рисовать карандашом большую лодку, вроде яхты, – новую, не ту, что мы рисовали раньше, а потом написала свое имя на носу этой яхты.

– Вот, если у тебя когда-нибудь появится яхта, назови ее моим именем!

Тогда я окунул указательный палец в виски и капнул на ее рисунок.

– Что это? – спросила она.

– Ты мне разбила сердце, а это – моя слеза, – сказал я.

– Пьяный кретин, – засмеялась она и шутливо ударила меня по голове.

Потом мы еще немного порисовали. Я на том ее рисунке, где она изобразила себя с мужем и детьми, одному ребенку дорисовал кепку с пропеллером и винную бутылку с соской. Альда забрала у меня тетрадь с карандашом.

– Закончились рисунки, – сказала она.

Мы еще поболтали с ней о разных глупостях, а потом зашла Бренда. Мне не хотелось сидеть с Брендой в баре Альды.

– Пойдем к Аугусто, – сказал я Бренде, надевая куртку.

Мы попрощались с Альдой – обнялись и обменялись поцелуями в щеку. Этого было достаточно. Теперь всё равно, мы больше никогда не увидимся. Так бывает.

И мы с Брендой пошли к Аугусто. По пути она спросила меня про Альду. И я всё ей рассказал, всё-всё: и про тетрадь, и про холм. Бренда рассмеялась и сказала, что хотела бы взглянуть на ту тетрадь. Я ответил, что она может попросить у Альды, возможно Альда ей даст на нее взглянуть. Хотя, сказать по правде, я не был в этом так уж уверен.

Аугусто уже закрывал бар.

– Я зашел попрощаться, – сказал я.

– Да, заходите, я ждал тебя, но потом подумал, что ты решил зайти завтра.

– Завтра у меня уже не будет времени, – сказал я.

– Тогда – за стойку! – крикнул Аугусто.

Он спросил Бренду, что она будет пить. Она сказала, что красное, и Аугусто поставил на стойку бутылку красного вина, бутылку «Джеймсона» и бокалы, налил нам, себе тоже налил – коньяка, – и мы дружно выпили.

– Знаю, что прозвучит немного странно, но, если вдруг будешь в наших краях, помни: тебя всегда ждет комната у меня наверху, – сказал Аугусто.

– Спасибо тебе, – сказал я.

– Мой адрес знаешь, позвони мне или напиши заранее, и всё будет готово к твоему приезду, – сказал он и протянул мне свою визитку.

– Спасибо. Может быть, однажды и получится, кто знает. В любом случае, я очень рад, что мы с тобой встретились, Аугусто. И, конечно, передавай горячий привет Луиджи.

– Передам. И спасибо тебе за тот день на холме. Хороший был день, – сказал он.

– Было здорово. Всё было здорово, и тот день, конечно, тоже.

Мы побыли там еще какое-то время. Бренда тоже включилась в разговор, потом мы вышли на улицу – она хотела нас сфотографировать. И тогда мы со старым Аугусто встали перед входом в его бар: на одном снимке мы жали друг другу руки, на другом обнимались, а третий получился спонтанно. Мы не смотрели в камеру – я забыл оставить свой адрес, и мы исправляли это упущение, а Бренда продолжала щелкать затвором.

Наконец мы попрощались с Аугусто – и расстались.

– Ну что, на холм? – спросила тогда Бренда.

– Давай, – согласился я.

– У меня бутылка вина в сумке.

И мы пошли на холм. Сидели на развалинах крепости, на большом камне, пили вино и болтали. И это был разговор, совсем не похожий на те, что были с Альдой и с Аугусто. Мы не прощались, а просто болтали – так, словно мы и дальше будем вот так сидеть и болтать вечерами. Кроме того, мы же с ней договорились снова поехать в Комо завтра. Мы выпили вино и пошли к ней в номер. У Бренды было крепкое, красивое тело, мы лежали в ее кровати, а рядом с кроватью стояли фотографии ее мужа и дочери. И я вдруг остановился – поймал на себе взгляд ее мужа. Бренда засмеялась.

– Я могу убрать фотографии, – предложила она.

– Куда? – спросил я.

Я не мог спросить ничего глупее. Но мне тоже было смешно. Мы оделись, вышли из ее номера и пошли в мой. И занялись любовью там. Там не было никаких фотографий.