Едва проснувшись, я снова пошел на холм. Взяв с собой немного фруктов с моей виллы Маранезе, пошел по дорожке к парку и не спеша обошел его целиком, шурша ногами по желтой опавшей листве. Я вдруг понял, что больше всего мне будет недоставать именно этого парка на холме, когда я вернусь обратно в Белград. Я полюбил этот холм, его дорожки, деревья, громкое пение птиц. Я уже знал здесь всё – каждую дорожку, каждое дерево, я сроднился с этим холмом и с озером Комо, с этой широкой синей водной гладью, когда смотришь сверху. Я полюбил всё это, несложно было всё это полюбить. А теперь в это органично вписалась и Бренда.

После обеда я пошел в Белладжо посмотреть футбольный матч. В воскресенье с трех часов дня всё мужское население городка ходило по Белладжо, держа у уха радиоприемник, – они слушали трансляции футбольных матчей. Большинство были страстными участниками ставок на спорт и следили за результатами высшей лиги. В барах были включены телевизоры, было шумно, но на экране не было футбольной трансляции как таковой – в эфир выходили один-два комментатора, которые сидели за столом в студии и смотрели матч на своих экранах, комментируя происходящее зрителям – громко рассказывая, что происходит на поле. Просто эти деревенские бары не платили за дорогие телеканалы, которые вели прямые трансляции матчей, было дешевле вот так слушать комментаторов, которые смотрели матч за других, ведь в конце концов большинству тамошних зрителей был важен только результат, а не матч как таковой. Забавно было на это смотреть.

Вместе с тем в Белладжо был свой клуб – «Белладжина», он выступал в какой-то низшей лиге и был на тот момент, как говорили, где-то в середине таблицы. Матч, на который я пошел, был для них важен – их клуб играл с клубом «Дольцана», который удерживался на первой строчке. На трибуне было около сотни болельщиков, причем половина – женщины. Они всё время шумели, кричали, ругали судью и отпускали шутки в сторону низкорослого игрока команды соперника, прям очень низенького – не выше полутора метров. И было очевидно, что ругательства в его адрес очень грубые, и, хотя женщины и смеялись, ему явно было ужасно неприятно всё это слышать – он играл только на противоположной стороне поля, у бровки, как можно дальше от трибун. А на южной стороне, за воротами, была группа ярых болельщиков «Белладжины» – настоящих фанатов из Белладжо, всего шесть человек. Они пили вино, самому младшему было под шестьдесят, он бросал на поле петарды, три штуки бросил. В перерыве вратарь хозяев разговаривал со своей мамой через ограду – мама пришла на матч с подругами. Но большинству игроков был важнее не результат своей игры, а то, какой итог будет у матчей высшей лиги, на которые они поставили. Конечно, на стадионе, как водится, был и сельский дурачок, который всё время что-то орал и над которым все смеялись. Я ничего не понял, но было весело. Еще была там стайка молодых девчонок, которые не сводили глаз с центрфорварда «Белладжины» и посылали ему воздушные поцелуи. У него были длинные черные волосы, которые удерживала повязка на лбу, и он всё время поправлял прическу – играл для тех девчонок. Жалкий, в общем-то, игрок, но у него была своя верная публика. Посреди матча вратарь «Дольцаны» хотел выбить мяч подальше, но вдруг у него что-то заболело – он громко застонал, схватился за левый бок и свалился на землю. А все его начали передразнивать – стонать и смеяться изо всех сил, специально. Этот парень лежал на газоне и корчился от боли, к нему подбежали медики. При этом всё время со всех сторон из радиоприемников были слышны трансляции настоящих, больших соревнований первой лиги. В той или иной мере все матчи низших лиг похожи друг на друга – и в других деревнях, в других местах, – и в Сербии точно такие же. Разве что я раньше никогда не видел столько женщин на трибунах, которые, кстати, тоже держали у уха транзисторы и слушали результаты. А мой матч завершился вничью – так ни одного гола и не было забито. Но на трибунах всё равно царило оживление: кто-то радовался, скакал и обнимался – кому-то повезло со ставкой на игры высшей лиги.

После матча я пошел в бар к Аугусто – его на стадионе не было.

– Да ну, какой матч, какой футбол, нет тут футбола, тут только дурака валять и орать, другого толку нет, – сказал он мне.

Мы сидели за стойкой, Аугусто показывал старые фотографии и рассказывал о своей семье, о довоенной Италии и об Италии после того, как он вернулся из Шотландии. Мне больше всего хотелось поговорить об истории, но и о футболе тоже. На одной уже пожелтевшей от времени фотографии отец Аугусто в тесном пиджаке и коротких штанах толкал тяжелую тележку с большим ящиком мороженого – это был 1920 год, Белладжо. А на другой фотографии его отец в снежно-белой с иголочки униформе и белом открытом шлеме ехал на мотоцикле с белым прицепом, на котором возил мороженое. 1922 год, тоже Белладжо.

– Видишь, тогда дуче пришел к власти, и сразу всё пошло в гору, сразу, ты же видишь, какая большая разница, – сказал мне Аугусто.

– Вижу, да, – сказал я.

Разница и правда была разительная. И она касалась не только его отца, который делал ту же работу, но теперь на мотоцикле и выглядел чище и опрятнее, – еще и дома́ на заднем плане были другими: белели фасады, джентльмены прогуливались под пальмами. Белладжо на второй фотографии уже выглядел как дорогой курорт. А на первой фотографии ничего этого не было: ни ресторанных двориков, ни ухоженных деревьев, кустов и цветников, ни высоких пальм; дома были убогие, а люди явно выглядели беднее. Во всяком случае, так это выглядело на старых фотографиях, которые мне показывал Аугусто, – кроме тех двух снимков, был еще целый фотоальбом, который мы листали за стойкой. В нем хранились кадры главным образом семьи Аугусто и улочек Белладжо.

На одной фотографии – уже цветной, поновее – был запечатлен Аугусто, жмущий руку легенде «Ювентуса» Роберто Беттега. Этот снимок Аугусто показал мне с особой гордостью. Роберто Беттега на ней выглядел очень испуганно, зато Аугусто улыбался во весь рот. Одной рукой он обнимал футболиста, а другой тряс его за руку. Я рассказал ему, что еще мальчишкой был поклонником Беттега и еще одного футболиста «Ювентуса» – Франко Каузио, которого тоже хорошо помнил. Тогда Аугусто вышел из-за стойки, обнял меня и ударил по спине от избытка чувств, а вернувшись за стойку, угостил меня пивом. Чуть позже он пригласил меня на семейный ужин к себе домой. Сказал, что в воскресенье вечером работы в баре нет – он закроется раньше и будет счастлив, если я приду к нему в гости.

– Конечно приду, спасибо за приглашение! – сказал я.

– Отлично, моя семья будет очень рада, я всем столько о тебе рассказывал, и Луиджи тоже. Не волнуйся ни о чем, это не что-то особенное – знаю, что ты такое не очень любишь, но это просто обычный семейный ужин.

– Приду, конечно. Договорились.

– К восьми нормально? Будет удобно?

– Можно в восемь, удобно, – сказал я.

И я отправился в свой номер отдохнуть немного. Нужно было уже начинать собирать вещи, но мне ужасно не хотелось. Я задремал, меня разбудил телефонный звонок. Звонила Бренда. Ей было скучно, она спросила, чем я занят.

– Аугусто позвал меня на ужин к себе домой, знакомиться с родней, – сказал я.

– Правда? Очень мило с его стороны.

– Со мной пойдешь? Хочешь?

– Не, не стоит, я всё-таки не слишком хорошо его знаю. Но мы можем увидеться позже, – предложила она.

– Могу за тобой зайти, как освобожусь, и пойдем куда-нибудь выпить.

– Можем, конечно, но откуда ты знаешь, что быстро освободишься?

– Не знаю, сколько это продлится, но думаю, что недолго, это всего лишь обычный семейный ужин, во всяком случае он мне так сказал.

– Я буду у себя. Если не застрянешь там надолго, звони или приходи.

– Окей, если не застряну там, позвоню.

Я решил одеться как на официальный ужин на вилле Сербеллони. Надел галстук, конечно. И рубашку с новым пиджаком. Поискал в Белладжо цветочный магазин и купил букет цветов. А потом пошел к Аугусто.

Вся его семья жила на двух этажах над баром. Я знал, что всё-таки это будет не совсем обычный ужин. Аугусто открыл дверь, он был в костюме. Ничего особенно торжественного не было, но все были красиво одеты, вокруг было чисто и опрятно. Все уже сидели за большим столом, накрытым к ужину. Были там и люди, которых я видел впервые; Аугусто познакомил меня со своей супругой, и я подарил ей цветы. Еще тут был Луиджи, он подошел ко мне и начал знакомить с остальными членами семьи: братьями, сестрами, женами, детьми. Я не мог запомнить, кто кому кем приходится в их большой семье, но чинно познакомился со всеми. Меня посадили во главе стола напротив двери в большое помещение, где мы сидели. Они глазели на меня минут пять, кое-кто из детей хихикал, но потом кто-то из старших строго выговорил ему по-итальянски, и глазеть на меня перестали, все продолжили громко разговаривать между собой. Мне стало легче, Аугусто налил мне красного вина и поставил бутылку передо мной, никто меня ни о чем не спрашивал, и я мог немного осмотреться и выдохнуть. На стене висела большая картина, маслом на полотне – портрет женщины с младенцем на руках. Еще тут был образ Девы Марии в рамке поменьше, какие-то картины с библейскими мотивами и – флаг «Ювентуса», куда ж без него. Луиджи ругался на ребенка, сидящего напротив. Мальчишка сердился и сидел с опущенной головой, смотря на Луиджи из-под тонких бровок и что-то бурча себе под нос, чтобы тот не слышал. Потом жёны Аугусто и Луиджи, а также еще одна женщина – я уже забыл, кем она кому приходится, – начали носить на стол еду из кухни. Тарелок и блюд было много, просто гора еды. К счастью, Аугусто сел рядом со мной, он был самый спокойный и самый серьезный из всех. Он долил мне еще вина – хорошего красного вина.

– Ни о чем не беспокойся, это обычная история, мы не готовили ничего специально для тебя, разве что порции побольше, – заверил он.

– Хорошо, Аугусто, у вас в гостях чудесно – у тебя и твоей семьи, – сказал я.

– Мы немного шумные, как ты уже понял, но сейчас Луиджи за мамой сходит и станет немножко потише, – сказал Аугусто.

– За чьей мамой? – не понял я.

– Ну, за нашей мамой. Ей уже тяжеловато ходить, но для своих лет она прекрасно держится.

– Твоя мама еще жива? Сколько же ей лет? – удивился я.

– Нашей маме вроде девяносто три или девяносто четыре, да, кажется, так. Сейчас ты ее увидишь, она немного смешная и больше не похожа на ту картину на стене – это я там у нее на руках, она тогда была совсем молодая, – сказал он, показывая на холст на стене.

– Ну и ты был юный совсем, – усмехнулся я.

– Ну да, чтобы ты меня не узнал, – сказал он, и мы оба рассмеялись.

Младенец на той картине лежал на руках у черноглазой темноволосой девушки со смеющимся остреньким личиком. Вскоре появился Луиджи с древней старушкой – их мамой. Ее тоже посадили во главе стола, точно напротив меня. Она поздоровалась со мной и улыбнулась. Я тоже с ней поздоровался по-итальянски. Все молчали и ждали.

– Приятного аппетита всем, – негромко сказала старушка.

И как только она это произнесла, все налегли на еду. Аугусто вызвался положить мне еды на тарелку и посоветовал, что лучше попробовать. Я поблагодарил и попросил только немножко. Он пообещал не класть много – и вмиг передо мной оказалась тарелка с горой еды.

– Приятного аппетита, угощайся! – сказал он.

– Спасибо тебе большое!

Еда была вкусной – много овощей, рыба из озера, тоже в большом количестве, и еще много всяких разных блюд. Все ели, и каждый о чем-то с кем-то говорил. Луиджи всё время ругал того мальчишку – вилка в его руке то отправляла еду в не закрывающийся ни на минуту рот, то угрожающе смотрела на паренька. А тот невозмутимо ел, причем с большим аппетитом, и не обращал на Луиджи никакого внимания. Аугусто мне говорил, что Луиджи много болтает, но он добрый и мама одного его слушает. И сказал, что она вообще одна его слушает, потому что поняла, что больше его не слушает никто. Чуть позже их мама, съев несколько кусочков, встала из-за стола, вытерла рот, посмотрела на меня, улыбнулась и пожелала спокойной ночи. И я пожелал ей того же. Луиджи тут же подскочил к ней помочь, но она махнула рукой, мол, помощь не нужна и он может вернуться на место. Луиджи тут же послушался.

Наконец ужин завершился. Аугусто предложил мне еще еды, но я был вынужден отказаться: больше не мог. Вскоре закончили есть и остальные, еду начали мало-помалу убирать со стола. Аугусто единственный остался сидеть. Каждый был чем-то занят, в том числе Луиджи, который что-то говорил и забирал тарелки. Я был гостем Аугусто, у него было право не вставать. Мы пили вино. Вскоре к нам присоединился Луиджи, и через некоторое время за большим столом остались сидеть только мы втроем.

– Сколько ты еще будешь в Белладжо? – спросил Аугусто.

– Еще два дня, – сказал я.

– А потом домой, в Белград?

– Да. Назад, домой.

– Не особо здо́рово там, да? Очень плохо? – спросил меня Аугусто.

– Не здо́рово. Может, будет хуже, – сказал я.

– А чего здесь не останешься? – спросил Луиджи.

– В смысле – остаться здесь? У меня же нет документов, и их нелегко получить.

– Всё можно устроить, если хочешь. Я тебе могу сделать документ, что ты повар с дипломом, и потом устрою тебя поваром, зарегистрирую по всем правилам, и ты тогда сможешь делать что хочешь. Всё можно устроить, здесь всё можно устроить, всё на Комо делается просто, всё что хочешь, – сказал Аугусто и улыбнулся.

– И что я тогда буду делать?

– Ну, работа тут есть: ты можешь возить сигареты в Швейцарию, или еще что-нибудь подвернется, – сказал Луиджи.

– Ну нет, Луиджи, не хочу я заниматься контрабандой сигарет, и работать поваром у вас на кухне тоже мне не по нутру.

– Да мы же будем просто как ширма, это всё фасад для бумажек, как ты не понимаешь? – сказал Луиджи.

– А что будет за этой ширмой, что будет перед ней? Моя гребаная жизнь. Забудь.

– В целом он прав, – рассудил Аугусто, посмотрев на брата, а потом снова повернулся ко мне. – Если бы у тебя деньги были, было бы легче, или если бы ты знал итальянский. А так смысла нет, такая жизнь и правда была бы ни о чем, что так, что так плохо.

– Ну так на сигаретах заработает, – сказал Луиджи запальчиво.

– Да хорош чепуху молоть, Луиджи, чего ж ты сам сигареты-то не возишь? – оборвал его Аугусто.

И эти двое начали ругаться – конечно, на итальянском. Я пил вино. Уже было поздно звать Бренду гулять, поэтому я остался с ними пить. Луиджи орал – голос у него был мощный, как труба. Аугусто тоже говорил громко, но всё же не орал. В отличие от брата, он свой голос контролировал лучше. Наконец парочка обменялась отборными ругательствами, а потом Аугусто поднял бокал с вином и мы втроем выпили.

– Во всяком случае, я точно могу тебе помочь с документами, – сказал Луиджи твердо.

– А я могу сделать тебе диплом повара, потом можешь хоть репортажи писать с матчей нашей «Белладжины», это можно устроить, это человеку из Сербии вполне может подойти, – сказал Аугусто.

– Да, здорово, что у меня есть ширма из вас двоих, – сказал я.

Мы болтали до самого утра. Смеялись, пили вино, пока Луиджи не уснул, сложив руки на столе и уронив на них голову.

– Надо же, такого еще не было. Обычно он сначала охрипнет, голос потеряет, а только потом заснет. Впервые уснул, не успев охрипнуть, – покачал головой Аугусто.

– Что, он всегда так громко говорит?

– Всю жизнь только и делает, что орет. Когда мы были детьми, он в Белладжо объявлял на улицах премьеры фильмов в кинотеатрах. Первая его работа, семь лет ему тогда было. Орет с малых лет.