Похмелья утром не было: всё-таки накануне я пил хороший французский коньяк. Я сразу вышел на улицу. Шел дождь – дождь приятный, тот, что смывает всё плохое, которому можно подставить лицо. Я отправился в рыбацкую деревушку Пескалло посмотреть на пришвартованные там яхты и лодки. Мне всегда нравилось смотреть на лодки, тихо покачивающиеся на воде. Других дел у меня не было – впрочем, такое положение моих дел мне всегда нравилось. Утки сидели на берегу, прячась от дождя под навесом. И я тоже встал под тот навес, вместе с утками. Утки меня не боялись – ходили туда-сюда вразвалочку у меня под ногами. Из-за ограды соседнего дома лаял пес – на нас с утками, никого вокруг больше не было. Я стоял в нескольких метрах от этого двора и не обращал на лай никакого внимания. Минут десять пес надрывался, словно имел что-то против нас, а потом вдруг замолчал. Как залаял без причины, так без причины и умолк. Зевнул, махнул пару раз хвостом, послонялся по двору туда-сюда, а потом лег. Утки тоже устроились поудобнее, спрятав голову под крыло.

Я пошел назад, на виллу, в салон – сначала на аперитивы, потом на обед. Ко мне подбежал ужасно счастливый Махатма.

– Слушай, вечером по телевизору будет матч «Интер» – «Реал», и я тоже смогу с тобой посмотреть, потому что все уйдут на какой-то концерт. Мне важно, я поставил на этот матч, – сказал он мне.

– И на кого ты поставил?

– Так на «Реал» же, на испанцев, а на кого же еще?!

– Почему?

– Как почему? Достали меня итальянцы, – сказал Махатма.

– И сколько ты поставил?

– Много.

– Так сколько в долларах?

– Пятьсот.

– Слушай, брат, да это ж и правда много. Тебя настолько итальянцы достали?

– Меня всё достало.

– Что именно, почему?

– Да не знаю я. Просто всё достало. Наверное, потому что живу в Италии.

– Ну так живи ты в Испании, было бы то же самое. Ты бы тогда на Италию ставил?

– Ну да, живи я в Испании – ставил бы на итальянцев, точно.

Он налил мне бурбон, а когда появились другие гости, пошел им наливать. Появилась Бренда и тоже взяла бурбон.

– Как ты, всё хорошо? – спросила она.

– Да, а что?

– Ты вчера так внезапно ушел и выглядел вообще не здоро́во ни разу, – сказала она.

– Госпожа Бренда Фландерс, так это было вчера, – ответил я официальным тоном.

– Да ну блин, хоть ты нормально со мной разговаривай!

– Ладно, Бренда, хорошо, извини… Господин Махатма, не будете ли вы любезны еще два бурбона – для моей подруги Бренды, чтобы немного прийти в себя, и для меня, разумеется.

– Ну разумеется, сэр, само собой. Вам как обычно – подлить чуть побольше?

– Конечно, сэр, благодарю вас, и нашей подруге Бренде тоже.

– Пожалуйста, сэр, извольте, и даме тоже.

– Благодарю, сэр, вы очень любезны, – ответил я.

Он налил нам обоим по двойному бурбону. Бренда рассмеялась – так мы смешно с Махатмой разговаривали – и взяла предложенный ей стакан.

– Только я столько не выпью! – воскликнула она.

– Мадам Фландерс – извините, что я напрямую к вам обращаюсь, – вы просто отнесите ваш недопитый напиток в столовую, будьте так добры, на него найдутся охотники, – сказал ей Махатма.

Бренда постоянно смеялась. Мы пошли в столовую и сели вместе за большой стол. Ее засыпали вопросами о том, чем сейчас занимается ее супруг, ей было неприятно, но она вежливо отвечала всем, а я тем временем заменил свой пустой стакан на ее, почти нетронутый, и похлопал ее по плечу, мол, держись, я с тобой. Это ей было приятно. Потом я всё выпил, съел обед и выбежал наружу, оставив ее там пообщаться с людьми.

Ушел в свой номер отдохнуть немного.

* * *

Той ночью после ужина всё было готово к нашему с Махатмой плану – вилла осталась в нашем полном распоряжении. Грегорио убежал домой пораньше, все гости ушли на концерт, который проводился на одной из четырех вилл, что были на холме. Сюда приехал какой-то известный квинтет. Бренда тоже ушла на концерт – ей пришлось. Госпожа Белла сказала перед ужином, что и мне стоит сходить, но я извинился и объяснил, что по телевизору будет трансляция матча, который много для меня значит. Конечно, она была не в восторге, однако сказала, мол, без проблем; сама она тоже шла на концерт, поскольку так было положено. Махатма сказал, что вина больше нет, но я могу взять с собой пиво. Я взял несколько бутылок «Туборга» и большой бокал, зашел в залу с телевизором, сбросил пиджак и галстук, расстегнул рубашку, включил телевизор и, устроившись поудобнее, завалился на диван. И закурил: вокруг не было никого, кому бы это помешало. Вскоре ко мне присоединился и Махатма.

Я прямо почувствовал себя Джоном Маршаллом – это один из прошлых владельцев виллы Сербеллони, уже давно почивший старик, о котором я недавно прочитал. Трансляция началась. Я положил ноги на столик и закурил. Махатма смотрел матч, стоя рядом со мной.

– Чего не садишься? – спросил я его.

– Я не могу, персоналу строго запрещено сидеть в комнатах на вилле, – сказал он.

– Почему?

– Почему? Потому что мы прислуга! Такие правила, у меня семья есть, и не надо до меня докапываться! – сказал он. Наверное, нервничал из-за своих пятисот долларов.

– Ну да, но ведь на вилле никого нет, и госпожа Белла тоже ушла на концерт.

– Да, но, может, не все туда ушли, и кто-то может вернуться пораньше. Слушай, у меня коллегу уволили три месяца назад. Он сидел тут и смотрел телевизор, кто-то из гостей прошел, его увидел и настучал госпоже Белле. Может, ты и не понимаешь, но не все гости такие, как ты. Один гость три дня назад пожаловался на меня госпоже Белле, и знаешь за что? За то, что я у него вежливо спросил, не холодно ли ему в сандалиях. Она вычтет тридцать процентов из моей следующей зарплаты, и такое уже было, это не первый раз. Еще раз облажаюсь – и она меня уволит.

– Да ты гонишь? – удивился я.

– Не гоню, говорю на полном серьезе, – сказал Махатма.

– Это тот тип из Новой Зеландии? – спросил я.

– Ну наверное, черт его знает.

Я убрал ноги со стола. Потушил сигарету. Ведь из-за этого его тоже могли уволить. Быть Джоном Маршаллом сразу расхотелось. А я ведь знал, кто носит сандалии – муж госпожи Милиты, этот дурачок Ричард. Отвратительно, что есть люди, которые испытывают удовольствие от того, что кто-то ниже их, от того, что могут кем-то помыкать. Этот Ричард, в своем смокинге с галстуком-бабочкой, здоровается со всеми вежливым кивком, улыбается, а потом за столом клянет на чем свет стоит австралийцев, и, наверное, не их одних. Его, видите ли, задело, что к нему темнокожий официант вообще обратился, тем более с вопросом о сандалиях – с невинным, вежливым вопросом. Я даже не сразу в это поверил. Махатма упрямо стоял, сложив руки на груди, и смотрел матч. Конечно, ему здесь хорошо платили, он мог содержать на эти деньги всю семью, и ему даже в голову не приходило сесть в кресло. Ему нужна была эта работа, хорошая работа. И это тот бред, который всегда, везде и всюду следует за людьми по пятам, где бы ты ни был, куда бы ты ни приехал. Махатма стоял, а я сидел и пил пиво. А потом Махатма потерял свои пятьсот долларов: итальянцы в итоге победили. Махатма был страшно расстроен и зол, выругался на своем языке и ушел, не забрав бутылки из-под пива и бокалы. Забыл. Я убрал их вместо него.

После матча в коридоре я увидел Бренду, она возвращалась с концерта. Подошла ко мне, и было видно, что она злится и нервничает.

– Да есть тут вообще что-то нормальное или только дурацкие концерты и люди, которые полощут тебе мозги? – спросила она.

– Есть, конечно.

– Зачем ты ушел с ужина и оставил меня там одну? – спросила она.

– Поберег свои мозги, – парировал я.

Я взял ее с собой. Мы спустились в Белладжо, к Аугусто и Луиджи в бар «Спорт»: я хотел показать ей двух братьев-близнецов, которые всё время ссорятся. Познакомил их с Брендой. Они вежливо с ней поздоровались, а потом сразу же повернулись и продолжили с того места, на котором мы их прервали, когда вошли. Бренда была единственной женщиной за стойкой, да и вообще единственной женщиной в баре. Поскольку «Интер» победил, было шумно. Я поэтому и пришел сюда: хотелось посмотреть, что будет в баре после матча. Аугусто и Луиджи, конечно, орали друг на друга без перерыва, а еще познакомили меня с одним своим родственником по имени Джузеппе, который орал не меньше. Он-то мне и объяснил, что все, кто приходят в этот бар, члены клуба болельщиков «Ювентуса», для них другого клуба не существует.

– Нет, нет другого клуба в Италии, и здесь нельзя праздновать победу другого клуба, – сказал мне Джузеппе.

Собственно, поэтому они все и орали. Джузеппе меня потом познакомил с председателем местного отделения болельщиков, звали его Витторио. Витторио, очевидно, немного перебрал – он громко сказал мне пьяным голосом, что «Юве» навсегда в его сердце. По-английски. Это был низенький живой старик за семьдесят. Он схватил меня за руку и отвел в помещение за стойкой, где был телевизор, несколько низких столиков и стульев и пожелтевшие фотографии каких-то старых футболистов «Ювентуса» в рамочках. Было и несколько новых, просто прилепленных на стену. Он с силой треснул ладонью по одной из таких прилепленных фотографий, так, что на ней след остался. На фотографии футболист бежал за мячом по грязи.

– Это мой сын! Он играл за «Юве»! Мой сын! – крикнул он.

В комнату влетел Аугусто. Витторио убежал на улицу.

– Что это было, кто кого ударил? – спросил Аугусто.

– Витторио мне показал эту фотографию, сказал, что это его сын, который играл за «Ювентус», ну и чутка сильно по ней хватил рукой, – объяснил я.

– Идиот. Всем ее показывает, когда напьется. Это он его сфотографировал. Его сын за всю свою жизнь сыграл за «Ювентус» только в одном матче, и то это был дружеский матч, не официальный, его выпустили на поле за десять минут до окончания, и я думаю – на самом деле наверняка так и было, – что Витторио там кому-то в клубе заплатил, чтобы его сына выпустили и чтобы он мог его сфотографировать, хотя я точно так и не узнал. Плохой игрок он был, никакущий совершенно, и завершил карьеру в мелком клубе низшего дивизиона. Но Витторио всё время показывает эту фотографию и стучит по ней с победоносным видом. Может докучать, особенно когда выпьет.

– Он тоже хорошо говорит по-английски, как и ты.

– Так и ему пришлось бежать после войны, когда американцы пришли, – сказал он.

– И куда бежать?

– Ну, в Америку.

Я вернулся за стойку и сел рядом с Брендой. Старый пьяный Витторио снова ко мне подошел, извинился перед Брендой, а потом сразу же повернулся к ней спиной, встал между ней и мной и подарил мне брошюрку с расписанием всех матчей «Ювентуса» в этом сезоне. Потом протянул мне членскую карточку местного клуба болельщиков «Ювентуса» и сказал, что мне нужно туда приклеить фотографию и расписаться на обороте – печать уже стояла – и я сразу принят. Эта история у них была только для мужчин, не для женщин. И позвал меня с ним съездить в воскресенье в Болонью – смотреть матч «Болоньи» с «Ювентусом». Я сказал, что буду рад, но не знаю, будет ли у меня время.

– Хорошо подумай, тебе с ним весь день провести придется, – тихо сказал мне Аугусто, протирая бокалы за стойкой.

– Почему, в чем проблема? – уточнил я.

– Витторио страшный зануда временами, но, когда он на футболе, он просто невыносим. А поскольку ты у него единственный – все остальные к нему на километр не подойдут, – он тебя просто задушит, – тихо объяснил Аугусто.

Я сказал Витторио, что, вероятно, времени у меня не будет, и заверил, что мне жаль срывать такой план. Аугусто налил нам с Брендой: мне пива, а ей красного вина.

– Я ничего не понимаю, что тут происходит, – сказала Бренда.

– Футбол. Это тут единственное развлечение. Ну или на вилле с людьми общаться, – сказал я.

– Тогда ладно. Тут лучше. Только громкие они, а так нормально. А почему тут женщин нет? – спросила она.

– Вероятно, отдыхают от своих мужей.

– А они вот, красавчики. Теперь понимаю.

Мы сидели за стойкой и разговаривали, узнавали друг друга лучше, и общаться с ней было хорошо и спокойно. Она мне рассказала немного о своей работе, да и в целом мы разговаривали обо всём на свете. Она была очень простая в общении, открытая, естественная и прямолинейная. Единственное, мне пришлось попросить ее говорить помедленнее. И мы хорошо друг друга понимали – порой это получается само собой. Она была красивой: ровные медно-каштановые волосы, зеленые глаза и румянец на щеках. Иногда такое хорошо сказывается на общении.

Выносить шум в баре стало сложно. Кое-кто всё-таки заработал на ставках – за «Интер» они не болели, но деньги получили и теперь праздновали, а остальные просто орали.

И мы вышли наружу и пошли к Альде, посмотреть, какая там обстановка. Но и у нее в кафе людей было больше обычного. У Альды было много работы. Она увидела меня с Брендой и засмеялась, я их познакомил. Мы с Брендой сели за стойку.

– Здесь поприятнее. Ты тут часто бываешь? – спросила она.

– Да, или тут у Альды, или там у Аугусто, как придется.

Альда принесла наш заказ, а потом показала пальцем на нашу тетрадь, я кивнул. Нужно будет после нарисовать ей и объяснить, кто такая Бренда. Альда вертела в руках тетрадь. Бренда рассказывала о своих первых впечатлениях на вилле и ничего не заметила. Мы разговаривали главным образом о людях, с которыми ей пришлось встретиться по приезде. Я объяснял, что ей не нужно делать ничего, чего она не хочет, и что ей совсем не обязательно общаться с людьми, которые ее раздражают. И рассказывал, как лучше всего этого избежать, договорившись с Грегорио или с Махатмой. Пока я это рассказывал, краем глаза видел, как Альда рисует в нашей тетради. Она смеялась и строила рожицы за Брендиной спиной, а потом подняла тетрадь и показала свой рисунок – Бренду, а над ее головой знаки, как на долларовых купюрах. А я всё разговаривал с Брендой, рассказывал, когда идут паромы в Комо, и предложил как-нибудь вместе туда поехать.

– Я была бы очень рада, – сказала Бренда.

Альда же подняла тетрадь с новым рисунком – она нарисовала большое сердце у тех знаков доллара и обвела всё это. Держала тетрадку в воздухе, но осторожно – так, чтобы Бренда не увидела, – и ухмылялась. Но тут посетители начали ее звать, требовать свои заказы, и Альде пришлось быстро опустить тетрадь и вернуться к работе.

– Можем завтра поехать в Комо, если ты не занят? – спросила Бренда.

– В каком смысле – занят?

– Ты вот прям совсем ничего не делаешь здесь?

– Здесь, на вилле? Мадам Фландерс, я вас умоляю! – воскликнул я.

– Да хватит уже выкаблучиваться, – сказала она, но улыбнулась.

Я в тот момент понял, хотя ни с кем этим наблюдением и не делился, что стал значительно лучше говорить по-английски и всё больше понимать. Порой я говорил слова, непонятно откуда попавшие в мой лексикон – то ли из фильмов, то ли из песен, что вероятнее. И алкоголь мне не мешал: я всё прекрасно помнил и понимал значения слов. Говорил я теперь гораздо более свободно. Бренда тем временем сказала, что ей нужно бы вернуться на виллу: она забыла позвонить своей семье в Нью-Йорк, мужу и дочери.

– Хорошо, я пока еще тут посижу немного, – сказал я.

– На завтра договорились, едем в Комо? – спросила она.

– Да, договорились, можем пойти на паро́м в районе полудня, чтобы вернуться к вечеру, – сказал я.

– Хорошо, тогда встречаемся на вилле и идем на паром около полудня, отлично, – сказала Бренда, попрощалась и ушла.

Я остался за стойкой, ожидая, когда народ разойдется и когда освободится Альда, чтобы порисовать с ней. Хотя что тут рисовать? Я взял нашу тетрадь и перерисовал ее рисунок с долларами в воздухе и большим сердцем рядом с тем, что должно было представлять нас с Брендой. Потом я взял карандаш и начал думать, как нарисовать дружбу между мужчиной и женщиной, как Альде объяснить через рисунок, что между нами с Брендой ничего нет. Альда вся была в работе, но видела, как я размышляю над раскрытой тетрадью, и посмеивалась. И тут я понял, что не знаю, как эту дружбу нарисовать. Наверное, у меня совсем мозги отказали, не мог ничего придумать. Я встал из-за стойки и сам налил себе ирландского виски. И, выпив, понял, что теперь мозги встали на место. Я не рисовал того, чего не умею. Я рисовал то, что умею, то, что нарисовать было легче, что было ясно и точно. Я нарисовал голую Альду и голого себя рядом с ней – чтобы было понятно, что это я, себе нарисовал на плече татуировку с бутылкой. Вот, значит, нарисовал это и продолжил пить. Альда, проходя мимо с бутылками и стаканами, бросала взгляды на этот чертеж, потом на меня и смеялась. Работы у нее было много: люди не расходились, но и мне было чем заняться, я пил виски и рисовал разные глупости, а потом положил Рокфеллеровы деньги на стойку и вышел на улицу. Альда вышла за мной, вернула мне деньги, и мы поцеловались.

– Чао, приходи завтра, – сказала Альда по-итальянски и хлопнула меня по плечу.

– Чао, – ответил я ей по-сербски[21].