Я отдыхал от вчерашнего. Ноги болели, но я хотя бы голову проветрил, и она, наконец, прояснилась.

К моему большому сожалению, это был последний день госпожи Роузмери и господина Сомермана на вилле. Мы встретились с ними чуть раньше, и Махатма нам вынес напитки прямо на улицу: день был очень солнечный. Какие всё-таки чудесные люди, мне было с ними так хорошо, и сейчас в их компании было легко и приятно. В один день с ними уезжал и господин Эзенва Огаэто. Он принес фотоаппарат, мы обнялись в саду перед виллой, и Махатма нас сфотографировал. Хороший человек этот господин Эзенва, писатель и поэт из Нигерии. Он рассказал мне, что недавно его родственника избили скинхеды – это произошло где-то в Германии, и позже этот случай лег в основу повести. А еще он всё-таки смог завершить свой сборник стихов «Языки пламени»: когда Эзенву скрутил ишиас, он целый день был вынужден лежать в кровати, но всё равно продолжил писать, даже в лежачем положении.

Кто-то уезжал с виллы, кто-то, наоборот, приезжал. И как раз в этот день на виллу приехали новые гости. Приехала в том числе Бренда Фландерс, фотограф из Нью-Йорка, и сразу оказалась в центре внимания – в первую очередь художника Карла, но и господина Брайтона, и госпожи Мерине, и других. Я подумал, что она какая-то знаменитость и поэтому все вокруг нее так вьются здесь, в саду. Она хорошо выглядела: правильные, ясные черты лица, всего лет на семь-восемь постарше меня. Отлично, теперь уже нельзя наверняка сказать, что самый младший на вилле я.

Господин Сомерман решил сегодня особо не считать, сколько вина он выпил, и это было хорошо. Мы стояли в сторонке с бокалами в руках. Госпожа Роузмери сказала, что им жаль уезжать, но она уже соскучилась по внукам. Господин Сомерман увидел, как я наблюдаю за группой вокруг новой гостьи, Бренды Фландерс.

– Ее супруг – известный нью-йоркский дизайнер и архитектор. Хотя и она прекрасный фотограф – я видел пару ее работ, – ее так окружили совсем не из-за ее таланта, а потому что муж известный. Сразу поняли, чья она жена, – сказал господин Сомерман.

На лице Бренды Фландерс было черным по белому написано, что ей такое внимание не нравится.

Мы с господином Сомерманом сидели в саду и пили вино, нам никто не мешал, и мы могли спокойно разговаривать. Несколько бокалов спустя он показал мне стершийся синий номер, вытатуированный на тыльной стороне ладони. Он попал в концентрационный лагерь, когда ему было пятнадцать, в Германии, во время Второй мировой войны. Сильно в детали не вдавался, просто упомянул, что это было, – ему не хотелось вспоминать, мол, главное, что выжил, и я не стал его сильно расспрашивать. Какая удивительная судьба у человека – от узника концлагеря до ведущего профессора и исследователя математики в Беркли! Но у нас было достаточно других тем для разговоров. Конечно, благодаря ему – мы поменялись местами, и теперь спрашивал он, а я пытался ответить на его вопросы как мог; чтобы мне помочь, он специально отделял важные вопросы от неважных. Обычные такие вопросы, простые – но в самую точку. Внимательный, добрый собеседник. Так за вином и разговорами мы провели всё время до вечера. Спускались сумерки. Он сказал, что уже стар и что, вероятно, это наша последняя встреча, но, как бы то ни было, мы договорились оставаться на связи. Он не переставал благодарить меня за тот поход на Сан-Примо, за беркута и мой детальный отчет. Очень добрый, чудесный человек. А потом нас позвали на ужин на виллу. Махатма перед входом ко мне подошел и шепнул, что вечером по телевизору будет футбол: «Рома» – «Цюрих».

– Это те самые важные телефонные разговоры во время ужина? – спросил господин Сомерман.

– Ага, они самые, – ответил я.

– Моя жена тоже любит футбол. Можно я ей скажу, ты не против? Чтобы вы вместе посмотрели матч?

– Нет, конечно, совсем не против, – сказал я.

Господин Сомерман шепотом рассказал жене про матч. Госпожа Роузмери подошла ко мне и тоже шепотом сказала, что с радостью пойдет со мной, как только соберет вещи, и поспешила в номер паковать чемоданы.

В столовой мы занялись поиском самого дальнего и тихого уголка – подальше от любителей слишком много разглагольствовать. И тут к нам подошла Бренда Фландерс.

– Я прошу прощения, могу я сесть с вами, не помешаю? – спросила она.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – ответил я.

– Ой, большое спасибо! – сказала она.

– Только, пожалуйста, без ваших товарищей, если это возможно, – улыбнулся ей господин Сомерман.

– Они мне не товарищи – конечно, без них, – улыбнулась она в ответ.

Мы сели, приняв в нашу маленькую команду Бренду Фландерс. Не могли не принять: у нее на лице читалось, как ее все достали, она хотела сбежать от людей, а это было важно, особенно здесь, на вилле. Мы познакомились, она сразу попросила называть ее по имени, опуская фамилию. Мы немного пообщались, но тут ко мне подошел Махатма, я извинился и вытер рот салфеткой. Остальное взял на себя господин Сомерман.

– У него важный телефонный звонок, такое часто происходит, – объяснил он Бренде.

Я попросил Махатму тихонько сообщить госпоже Роузмери, что я жду ее в салоне с телевизором, и чуть позже мы уже сидели вдвоем на диване и смотрели матч «Рома» – «Цюрих». Судья назначил пенальти в ворота «Цюриха», и госпожа Роузмери вскочила с дивана.

– О нет, ненавижу пенальти! – воскликнула она и отвернулась от экрана. Удар был точным, «Рома» повела в счете, и госпожа Роузмери вернулась на диван смотреть дальше.

– Для молодого игрока не забить одиннадцатиметровый – это тяжелое испытание, не могу на такое смотреть, – объяснила она.

Я промолчал. Никогда не думал, что кого-то это может настолько сильно волновать. Хотя всё же пожилая профессор филологии из Беркли, известный шекспиролог госпожа Роузмери в футболе разбиралась. Я был весьма впечатлен – ей не нравился просевший правый фланг «Ромы».

– Не могут пас отдать нормально, и двигаются плохо, – сказала она. И пустилась в объяснения, чего не хватает защите итальянцев, чтобы подтянуть фланг и спасти положение. Должен сказать, я получал истинное наслаждение: эта немолодая уже дама видела самую суть моего любимого спорта и понимала, что к чему. Я ее обнял за плечи, вдруг осознав, насколько сильно успел полюбить эту старушку.

– Вы удивительная женщина, госпожа Роузмери, – сказал я ей.

И она обняла меня. Мы стали настоящими друзьями. Конечно, господина Сомермана я тоже полюбил, ведь с ним я особенно хорошо ладил и часто общался. Мне было ужасно жаль, что они уезжают. Мы досмотрели матч и спустились в салон. Позже за тем же ужином господин Рональд произнес прощальную речь, посвященную госпоже Роузмери и господину Сомерману, который сидел с краю с Брендой Фландерс. Надо сказать, настроение господина Рональда становилось всё лучше и лучше с каждым днем – я однажды видел, как он бодро спускается по лестнице, молодецки перепрыгивая через ступеньки. Похоже, госпожа Милита решила вести свое исследование в одиночку и не трогать его. Речь у него получилась с юмором.

Наконец, мы попрощались с госпожой Роузмери и господином Сомерманом, обменялись адресами, обнялись и долго-долго так стояли. А потом мои добрые друзья ушли к себе – выспаться перед дальней дорогой, и в салоне остались только мы с господином Брайтоном и Брендой Фландерс. Они пили вино, я пил коньяк. Госпожа Мерине поставила на проигрывателе компакт-диск с альбомом аргентинской певицы Мерседес Сосе, в окно заглядывала стареющая луна. Я уже заскучал по госпоже Роузмери и господину Сомерману, глядя на этот полумесяц. Рассказал об этом Бренде Фландерс, потом выпил свой коньяк до дна.

– Эй, да не надо меня по имени-фамилии называть, можно просто по имени, – сказала она.

– Хорошо, больше не буду. Они просто как-то вместе идут, приклеиваются друг к другу, – объяснил я.

Мы разговорились, постепенно узнавая друг друга, и долго болтали, но только до тех пор, пока у меня были силы говорить по-английски. Я вдруг ощутил, что скоро из-за коньяка, которого в бутылке уже не осталось, вообще не смогу говорить – ни на английском, ни на родном сербском, и, кое-как встав, нетвердым шагом отправился к себе спать.

– Ну останься еще ненамного, еще не так поздно, – попросила она.

– Поздно, Бренда Фландерс, всё уже для меня слишком поздно, – только и смог как-то выдавить из себя я.