Я сидел в кабинете и пил кофе. До этого еще и аспирина выпил: голова раскалывалась. Вдруг в дверь кто-то постучал; я открыл – на пороге стоял сияющий господин Сомерман. Я вообще никого не ждал, тем более его. Но, конечно, я пригласил его зайти. Мы сели за стол, и он с видом победителя положил передо мной несколько листов бумаги. Оказалось, это был полный список всех птиц, которых можно встретить в окрестностях озера Комо. Он раздобыл его в какой-то библиотеке специально для меня – с фотографиями и названиями на латинском и английском языках. У меня с переводом некоторых названий были сложности, но, к счастью, тут мне в помощь был мой собственный маленький словарик. Господин Сомерман был очень горд своей находкой – мол, ходок он уже никудышный, зато мне этот список может пригодиться.

– Мог бы ты еще разок подняться на Сан-Примо, пожалуйста? Не в службу, а в дружбу?

– Да, могу. А что нужно сделать?

– Понимаешь, – сказал он, – вдруг тебе повезет и ты там, наверху, увидишь беркута – большого золотого орла? В прошлый раз тебе он не попался, но вообще он тут встречается, во всяком случае, я где-то читал об этом. Если вдруг увидишь, запомни и опиши мне его, хорошо? Для меня это очень важно.

– Конечно-конечно, – сказал я.

– Еще нужно будет записать всех птиц, которые тебе встретятся по пути, – где, сколько и к какому виду они относятся; тут тебе фотографии в помощь, чтобы не ошибиться, записывай, пожалуйста, только тех, которых ты точно опознал. Хорошо?

– Да не вопрос, сделаю.

– И пожалуйста, очень тебя прошу, поищи того орла – побудь там, посмотри внимательно, вдруг тебе повезет? Мне очень важно выяснить, правда ли они тут водятся.

– Хорошо, конечно.

– Точно сможешь? Ты выглядишь немного уставшим, – сказал он.

– Ничего страшного, быстро пройдет.

– Что, опять вчера до ночи роман писал? – улыбнулся он.

Я правда был не в лучшем состоянии – голова болела с похмелья, – но я был рад помочь. Сомерман дал мне свой список и еще книгу с фотографиями. Я поблагодарил его, он поблагодарил меня. Я обещал ему всё рассказать, как вернусь, а он сказал, что будет меня с нетерпением ждать, потом протянул мне еще и большой бинокль. Снабдив меня всем необходимым, он попрощался и быстро ушел. Интересно, если человек с головой уходит в наблюдение за птицами и это становится его обязанностью, у него, наверное, и забот в жизни не бывает? Если бы я каждый день хоть по полчаса отдавал этому занятию – по своему желанию или по чужой просьбе, не важно, – то и жить было бы легче. Во всяком случае, я бы точно стал меньше пить, думал я, собираясь в дорогу: приготовил ранец, положил туда свитер и шапку и тепло оделся.

Потом пошел на виллу взять бутербродов, фруктов и воды. Махатма был на месте, и провизия появилась у меня в мгновение ока.

– Ну что, как винишко? Что я говорил, а? – спросил меня Махатма.

– Да откуда ты узнал-то?

– Мне позвонили из той винодельни. Спросили, как ты себя чувствуешь.

– Что?..

– Сказали, что ты очень много выпил и не хотел уходить, говорил, что хочешь у них остаться жить, – улыбнулся он.

– И что ты им ответил?

– Что всё с тобой в порядке, вот что, – продолжил улыбаться Махатма.

– Уф, ну да, я в порядке.

Взяв приличный запас воды в придачу к обеду, я спустился с холма и свернул налево на дорогу, что вела прочь из Белладжо через лес, а потом уже знакомым путем отправился в горы – на вершину Сан-Примо. И с самого начала пути я аккуратно записывал всех птиц, которые мне встретились, сверяясь с описаниями и фотографиями:

– баклан; 2 шт., перелетели озеро над Пунта-Спартивенто, небольшим заливом на северной стороне холма;

– серая цапля; 5 шт., летели над холмом;

– лебедь; 3 шт., залив Пескала;

– чайка; много, встречаются повсеместно;

– лесной голубь; парочка, ворковали в лесу у холма Лопия;

– ястреб; замечен в полете над горой Нуволоне;

– зимородок; 2 шт., охотились над заливом Пунта-Спартивенто;

– зеленый дятел; очень часто встречается в лесу, обычно его слышно, но не видно;

– пестрый дятел; 1 шт., в лесу у д. Броньо;

– крапивник; в лесу, множество;

– черный дрозд; множество, встречается повсюду;

– синица; встречается часто;

– певчий дрозд; несколько штук, в лесу у д. Броньо;

– сойка; в лесу в кронах деревьев, множество;

– сорока; главным образом около д. Перно;

– скворец; небольшая группа, в лесу над Белладжо;

– итальянский домашний воробей; повсюду;

– зяблик; часто встречается в лесу;

– ворона; часто, но чаще всего в долине у Белладжо;

– ястреб-перепелятник; 2 шт., над д. Перно;

– коноплянка; над вершиной Монте-ди-Тремеццо;

– пустельга; 1 шт., над часовней Сан-Мартино у вершины Монте-ди-Тремеццо.

Всё аккуратно записывал. Идти наверх, наблюдая и записывая, легче, даже усталость не ощущается – во всяком случае, до тех пор, пока не заберешься на самый верх и не сядешь. Со мной так и было: я сел и сразу почувствовал, как болят ноги. Попил воды из пластиковой бутылки. Птиц было хорошо слышно, хотя их голоса остались позади – в нескольких сотнях метров внизу, где заканчивался лес и начиналось открытое пространство. Кроме птиц, которые временами поднимали настоящий гвалт, не было слышно больше ничего, даже ветра не было. Становилось холоднее, я надел свитер и шапку. Потом достал бутерброд с тунцом и не спеша начал его есть. Был полный штиль, и сейчас отсюда было видно всё озеро Комо – его синева сливалась с синевой неба надо мной, и небо казалось ближе, чем далекое озеро. Но отсюда, с вершины, именно озеро с его чистой синевой, плавно перетекающей в оттенки темно-зеленого, приковывало всё мое внимание. Я съел один бутерброд, выпил немного воды и принялся за другой.

И вдруг наступила мертвая тишина.

Все звуки разом стихли.

Правда, так оно и было. Тишина ударила по ушам, в одно мгновение все птицы замолчали, как будто кто-то выключил звук. Я замер в этой полной, обволакивающей тишине – ни шороха, ни движения, – сидел как завороженный и ждал. Ждал чего-то.

И вдруг, словно молния, пронеслась у меня над головой приглушенная, но стремительная тень.

Я поднял голову – и на миг увидел огромную птицу. Еще миг – и она уже была далеко от меня, паря высоко-высоко над озером, широко расправив свои большие крылья. А потом она исчезла, но тишина повисла снова, птицы молчали. Я не ел – не мог проглотить ни кусочка от испуга.

А потом я снова его увидел. Метрах в двухстах-трехстах от меня. Он летел в мою сторону – высоту точно определить было сложно, но по мере приближения он становился крупнее и крупнее. Это был огромный орел – беркут, или большой золотой орел, как его еще называют. Его крылья в полете были абсолютно неподвижны, и пролетел он точно надо мной, рассекая воздух своим крупным телом и широченными крыльями. Я отлично его видел и слышал. И сразу стало понятно, почему замолкли все птицы. Одинокий и огромный, беркут был выше всего и выше всех, он видел всё и мог всё. А я вдруг почувствовал себя жалким лягушонком по сравнению с ним: никогда еще я не был таким крошечным, никогда еще моя жизнь, все мои мысли, все иллюзии, из которых было соткано мое существо, не были такими незначительными, как в этот миг. Воздух сам вырвался наружу из моих легких, и я глубоко вздохнул – то ли от страха, то ли от восхищения. Легкий полет этого большого орла над своими владениями перечеркнул все мои мысли. О бинокле я позабыл. Написал только:

– беркут; один, одинокий, величественный, огромный, над горой Сан-Примо и над озером Комо.

Потом я посмотрел на этого беркута и в бинокль, когда немного пришел в себя. Он летел так, словно знал, что на него смотрят. На самом деле, думаю, он знал это наверняка: в лесу, там, далеко под ним, затаились стаи перепуганных птиц и бог весть еще каких зверушек, и все с замиранием сердца следили за его полетом. Наверное, он привык к такому положению дел – все они были его добычей. Он кружил и кружил, он был царь всего и вся – и наверху, в небе, и на вершине горы, и в лесу, и на земле. Всё принадлежало ему. Не знаю, был ли он голоден в тот момент, но в любом случае у него явно был выбор, и он с ним не спешил. На своих широченных крыльях он мог парить в небе долго-долго, может и весь день, не тратя и взмаха. Иногда он исчезал из виду, и тогда я начинал искать его по небу невооруженным глазом, пока он не покажется вновь меж облаков, – тогда я снова припадал к окулярам. Мне кажется, я никогда в жизни не испытывал такой зависти.

Потом он в третий раз пролетел надо мной и над вершиной горы Сан-Примо, где я его ждал и пил воду. Теперь – немного ниже, чем в прошлые два раза, ближе ко мне. Может, он хотел меня напугать, посмотреть на мою реакцию, или дать мне понять, что я ему мешаю, сидючи тут на одном месте и нарушая границы его владений, – не знаю, что он хотел. Но он меня напугал; шутка ли, у него размах крыльев – три метра, как я потом прочитал. Мне показалось, что он собирается налететь на меня, ударить меня клювом и врезаться когтями. Поднять, конечно, он меня не поднимет, но ранить он мог легко. Я оставался там еще недолго, ошеломленный, испуганный и восхищенный, но он исчез насовсем и больше не появлялся. Вскоре в лесу послышалось пение одинокой птицы. Потом еще одной, и еще. Постепенно птичьих голосов становилось больше – опять все защебетали и запели. И тогда я понял, что беркут больше не появится: птицы о таких вещах знали куда лучше, чем я. Сложив вещи в рюкзак, я отправился назад, тем же путем. И вдруг почувствовал себя другим – обновленным и легким, как перышко. Так и шел. Внутри меня было пусто – и одновременно я был полон до краев.

* * *

Вернувшись на виллу, я сразу отправился рассказывать обо всём господину Сомерману. Старик ждал меня, сидя на скамейке в парке, и смотрел во все глаза, как я иду к нему. Я широко улыбнулся, и он улыбнулся в ответ – ему сразу стало всё понятно.

– Сейчас расскажешь или сначала отдохнешь? Ты его видел? Видел, да? – спросил он меня с волнением.

– Да, я его видел. Сейчас расскажу, – ответил я.

Я сел на скамейку рядом с ним. Он нетерпеливо, но очень внимательно слушал, а я возбужденно рассказывал, как кружил надо мной беркут. Потом господин Сомерман от радости хлопнул себя по коленям – он был ужасно счастлив. Он расспрашивал меня обо всём в мельчайших подробностях, я изо всех сил пытался точно ему всё пересказать, а он записывал за мной. Потом я рассказал, что видел мельком еще трех птиц, но не был уверен, к какому виду их отнести, описал ему тех птиц, насколько смог их запомнить. Думаю, этим он тоже остался доволен, но всё-таки снова вернул разговор к большой птице, я еще раз с удовольствием пересказал всю историю, а он еще раз хлопнул себя по коленям. Я был счастлив, что смог так его обрадовать, и был несказанно рад сам, что он отправил меня с этим заданием на Сан-Примо. Мы еще посидели немного вместе. Я передал ему мой список птиц и вытянулся на скамейке, пока он переписывал его в свою тетрадку. Было очень, очень здо́рово.

А потом нам откуда ни возьмись явился знаменитый художник Карл.

– Знаете, что со мной случилось? Я уснул в ателье! – громко объявил он.

Но, поскольку с нашей стороны никакой реакции не последовало, он расстроился и ушел. Деда Боб к нему даже головы не повернул – только улыбнулся, записывая что-то в своей тетрадке. А я жмурился от удовольствия, вытянув ноги и ощущая в них приятную усталость.

Господин Сомерман попросил меня подождать с ним госпожу Роузмери, и потом мы пошли на виллу втроем, выпили по бокалу в зале для аперитивов и отправились на ужин в столовую. Там дождались, пока художник Карл сядет, и сели за другой стол, подальше от него. Господин Сомерман попросил повторить мой рассказ госпоже Роузмери, и я в деталях пересказал его. Она очень внимательно слушала, ей было приятно, но больше всего – потому что был рад ее муж. Господин Сомерман и в третий раз ударил себя по коленям после моего рассказа – ему не надоедало, он был всё так же доволен и счастлив.

Наконец я честно сказал им, что очень устал и мне пора к себе – мне была нужна моя большая ванная и моя большая белая кровать. Деда Боб встал, протянул мне руку и еще раз поблагодарил меня.

– Теперь ты точно будешь хорошо спать, – сказал он.

И был абсолютно прав.